hellhound

      Вечернее небо над океаном горело оттенками пурпура и золота, когда «Изумрудный Дракон» — гигантский лайнер с переливающимся корпусом — лениво рассекал волны. Палубы из тикового дерева, отполированные до блеска, украшали резные перила, а хромированные элементы добавляли современной строгости восточной роскоши. На верхней палубе, где располагались бассейны и джакузи, уже зажигались огни. Музыка, смех, обрывки разговоров на разных языках смешивались в единый гул, наполняя воздух жизнью — это полноценный маленький, но сказочный город.              Пальцы Феликса сжались на холодном металле перил. Ветер трепал волосы, а запах моря смешивался с едва уловимыми нотками яблочных аккордов и бергамота — запахом собственным, настолько слабым, что почти не ощущался. Он не любил думать о том, что значит быть рецессивным омегой. Не любил, но иногда мысли прорывались.       Чем плоха рецессивная жизнь? Феромоны не чувствовал сам. Как же тогда их могут уловить другие? Особенно альфы. Это означало быть невидимкой в мире, где запах — это язык. Речь, которую он не мог полноценно вести. А нестабильная течка… или её отсутствие! Он до сих пор помнит, как паниковал, когда она пропадала, и растерянность, когда внезапно возвращалась, застав врасплох.       А вдруг он не омега вовсе, а просто бета, сбитый с толку собственным телом?              Вокруг кипела суета: кто-то визжал у бассейна, кто-то заказывал десятый коктейль, здорово наседая на бармена с неуместными шутками, а где-то на нижних палубах уже начинались шоу. Минхо стоял неподалёку, обсуждая что-то с коллегами — Чанбином и Бан Чаном. Альфы, все трое. Феликс никогда не любил зависеть от брата, но что он может, если зачастую это так удобно? Пускай и в окружении альф, не самых знакомых коллег хёна. Минхо платит и платит за всё. На что жаловаться, когда вывозят повидать мир?       Так-то есть на что. Минхо не даёт никому подойти слишком близко, а если кто-то пытался, его рык — низкий, предупреждающий — сразу порождал дистанцию. Феликс не нуждался в защите, в этой природной дефективности была своя свобода: не затягивало в водоворот инстинктов, не превращался в объект страстного, но разбивающего сердце мимолётного желания. Он мог быть собой, не играя роль, предписанную природой. Или, другими словами, инициативу должен проявлять он.       И омега изучил лайнер. Рестораны, бары, театр, казино — всё это было здесь в изобилии, как и люди. Много людей — всех полов и рас, на любой вкус. Несемейные, свободные. Кто-то из них наверняка искал лёгкое приключение, одну ночь без обязательств. Феликс не был наивным, знал, что его тело не выделяет того магнетизма, который притягивает альф. Как и знал, что внешне был хрупким, изящным, с правильными чертами лица, которые так нравились многим. Этого достаточно.       Феликс закрыл глаза, представляя, как ночью, когда все разойдутся по каютам или клубам, он сможет незаметно скользнуть в тень, найти того, кто не станет завышать планку. Феликс отвернулся от перил, прошёл мимо бассейна и направился к одному из баров. Шаги были лёгкими и бесшумными, но внутри всё напряглось — не от страха, а в ожидании. Он не любил признаваться себе в этом, но иногда хотелось, чтобы кто-то был рядом. Не на одну ночь, а надолго. Чтобы защищал, содержал, заботился и беззаветно любил — всё как подобает, простое омежье желание. Эдакое традиционное счастье. Но такие мысли он давил сразу, безжалостно душил и отсекал, как только те смели появляться.       Не для него это. Он должен использовать данную природой возможность максимально, сосредоточиться на карьере, личностном росте и… чем там ещё увлекаются обречённые на одиночество люди? В любом случае, рецессивные омеги не заслуживают долгих отношений. Их не выбирают и не держат рядом.       — Ты здесь, — Минхо нашёл через десять минут, как и обещал. — Не замёрз? Хорошо проводишь время?       Его запах — кедр и кожа — перекрывал все остальные, вытесняя ноты цитрусового грейпфрута и пряного виски, исходившие от шедшего следом Бан Чана, которые омега без того почти не ощущал. Чанбин, с его смолистыми аккордами и холодной амброй, кивнул Феликсу, не удосужившись улыбнуться. Ходили в основном все вместе или так или иначе маячили поблизости, будто кто-то за кем-то присматривал, чтобы не натворил дел, но кто и за кем — Феликс пока не смекнул. Возможно, следили за Минхо? Бан Чан вполне себе сдержан, а Чанбин и вовсе выглядит так, будто не хочет быть здесь и эта подачка оскорбляет его трудоголический дух. Альфы работали в одной компании, и этот круиз — подарок начальства, возможность отдохнуть за счёт фирмы. Почти за счёт фирмы.       Две недели роскоши, развлечений, свободы от офисных стен.              Феликс пожал плечами. Ему вообще редко что-либо было — ни жарко, ни холодно, ни грустно, ни весело. Тело не движется на инстинктах, жизнь лишена вкуса: он не был доминантным, способным претендовать на что-то и проявиться во всей красе, как мечтал, не был мезо-омегой, умеющей лавировать между альфами и гаммами, строя стабильные связи. Он был тем, на кого остальные омеги иногда смотрели свысока, а альфы зачастую не замечали. Страшно было иногда, иногда неуютно. Дискомфортно — непонятно как-то. И сейчас, на этом судне, где каждый вечер превращался в громкий праздник, где бары и клубы гудели до рассвета, а казино манило мигающими огнями, Феликсу казалось, что он впустую тратит время. Вроде может позволить себе забыть обо всём, делать что угодно, а вроде судьба не благоволит, робкие попытки перепихнуться или хотя бы завязать знакомство не увенчиваются успехом.              — Завтра спустимся в спа-салон, — пообещал Минхо, бросив взгляд на Бан Чана, который уже плёлся к лифту. — Тебе массаж не помешает.              — Мне много чего не помешает, — фыркнул Феликс, отводя глаза. Брат просто пытается опекать, как всегда. Тот никогда не понимал, что лучше оставить в покое, не надо названивать, если перед глазами не маячил чуть дольше пяти минут, словно потерял.              — Только не уходи далеко один, — с нажимом попросил Минхо. — Надоест гулять — скажи, и спустимся в какой-нибудь ресторан или ещё куда. Мы с ребятами минут через десять расходимся. Сам понимаешь, я жду тебя в каюте.              Когда Минхо удалился, Феликс остался у перил, наблюдая за тем, как иллюминация лайнера играет на воде. Во время подвернувшегося круиза он надеялся поохотиться. И до чего обидно, когда после всех неудач проходишь мимо чужих кают, слышишь приглушённые стоны и шёпот! Тоже хочется, чтобы кто-нибудь прижал к стене, в шею подышал, феромонами задавил — ей-богу, хоть в переполненный лифт лезь. Но куда там, если Минхо то за руку водит, то ходит на расстоянии пары метров от силы.       Кругом полно симпатичных отдыхающих — с кем-нибудь да удастся. Дай бог!              Но ночь прошла, и наступило такое же невзрачное утро. День начался с тренажёрного зала — Минхо, как обычно, настоял, чтобы Феликс присоединился к нему и Бан Чану. Мускулы альф напрягались под тяжестью железных блинов, кожа блестела от пота… Феликс сделал несколько упражнений, больше для вида, чем по необходимости, поглазел по сторонам и сбежал, едва брат отвлёкся на разговор с какой-то омегой. В бассейне вода обволакивала тело прохладной лаской, а солнце грело кожу, оставляя на плечах и спине свои отпечатки. Он плавал недолго, лишь чтобы смыть с себя напряжение утренней близости с навязчивым родственником, а затем растянулся на шезлонге, закрыв глаза. Свет проникал сквозь веки, рисуя красные круги, и Феликс представил, как сегодня вечером эти круги превратятся в огни ночного клуба, в блеск глаз, в прикосновения, которые он так ждал. После обеда пальцы, обычно ловкие и способные, пытались что-то слепить; сегодня они казались слишком крупными для тонкой работы с рисом и водорослями. У Минхо какое-то важное дело нарисовалось — по работе, — и единственное, куда тот согласился отпустить в одиночку, это на мастер-класс по японской кухне. Сам отвёл, вечером забрал. За ужином Феликс сидел зажатый между Минхо и Чанбином, слушая, как те обсуждают какие-то свои дела, смеются над шутками Бан Чана, дегустируют вино. Он сам почти не прикасался к бокалу, лишь изредка пригубливал, чтобы не привлекать внимания. Это замкнутый круг, в котором он провёл почти неделю и проведёт весь круиз. И всё же он позволял себе мечтать, что как только они закончат есть, он отправится в клуб.       Время идёт. Сегодня он не станет ждать. Сегодня он не позволит Минхо испортить всё своим рычанием и вечным «я знаю лучше».              Музыка билась о стены, огни стробоскопов резали глаза, а воздух пропитался смесью пота, алкоголя и феромонов. Феликс незамедлительно подошёл к бару, опрокинул джин с тоником и повернулся, прислонившись спиной к стойке, стал наблюдать. Люди танцевали, некоторые уже обжимались… Минхо, конечно, не отпустил так просто. Он за одним из столиков высиживает коктейль, который всё не может допить, наблюдает, как младший движется в толпе, как тело отзывается на ритм музыки и, разумеется, как кто-то подходит слишком близко… Феликс чувствовал невидимую узду, и его челюсти сжимались всё сильнее; он старался держаться ближе к толпе, где Минхо не сможет его так легко контролировать.       Тело двигалось механически, подчиняясь ритму. Когда какой-то альфа — широкоплечий, очевидно доминантный, ведь запах сосновой смолы кружит голову на фоне плоских нот окружающих — подошёл вплотную, Феликс не отстранился. Установил короткий зрительный контакт, позволил пальцам незнакомца исследовать талию, а следом и грудь… Когда Минхо появился, стремительно прикрывая собой, бестактно разъединяя — один в один ситуация на выпускной вечеринке! — Феликс ощутил, как по-настоящему опускаются руки.       Дома-то не мог ни с кем переспать, а здесь, где как на ладони, как осуществить чудо? Как объяснить, что секс существует и до брака?              Вернувшись в каюту, Феликс дождался, пока Минхо включит душ. Всеми силами делая вид, пытаясь отвечать «нет, я не обиделся» не через зубы, Феликс старательно усыплял бдительность. Минхо, разумеется, не извинялся и не оправдывался, подавляюще парировал и утверждал, что поступает из заботы, из огромной братской любви, по наставлению покойных родителей и, разумеется, инстинктов. Уж лучше Феликс умрёт девственником, чем какой-нибудь недостойный урод травмирует во всех смыслах, наделит сочным букетом заболеваний или разобьёт сердце, использовав. Младший же омега — априори хрупкое существо, вдобавок рецессивный, а там и здоровье слабее, и психика — вдвое усерднее необходимо защищать! Такому ни жить отдельно нельзя, ни принимать решения самостоятельно. Феликс всё это слышал и слушал, пока не сделал вид, что заснул. Отвернулся к стене, натянул одеяло повыше, получил поцелуй куда-то в макушку и принялся ждать, когда мельтешение брата сойдёт на нет.       Номер каюты гаммы из спа-салона он помнил. Нужно только дойти — и надеяться, что брат не проснётся.              Феликс пытался сам не заснуть, пока дыхание Минхо постепенно становилось ровнее и глубже. Луна, просачиваясь сквозь щель между шторами, рисовала на полу бледную полосу света, вентиляция тихо гудела. Он ждал. Каждая минута тянулась как час, пока, наконец, Минхо не перевернулся на другой бок и затих. Феликс приподнял веки — ночь, разбавленная синеватым свечением. Он задержал дыхание, прислушиваясь.       Ни звука. Минхо спал.              Осторожно, вздрагивая от собственного дыхания, омега откинул одеяло, спустил ноги на пол. Холодный паркет обжёг прохладой, заставив вздрогнуть. Феликс насторожился, но брат не шелохнулся. Тогда он встал, надел тапочки и на цыпочках подошёл к двери. Приоткрыл на сантиметр — никто не отчитывает. А вот сердце стучит громко, вызывает опасения, что вот-вот звук разбудит Минхо. Но тот лишь недовольно заговорил во сне — поистине жуткая привычка.              Феликс закрыл за собой дверь, прислонился к ней спиной, позволяя себе сделать глубокий дрожащий вдох. На периферии мелькнула знакомая фигура — взгляд вонзился в широкую спину.       Куда это Чанбин пошёл ночью?       Один. Туалет есть в каждой каюте, мини-холодильник с напитками — тоже. И перекус, разумеется, там же. А ещё на альфе не одежда для сна. Феликс её видел, когда тот заходил на второй день передать Минхо трубку; звонок не так привлёк внимание, как мускулистые бёдра и икры, обнажённые свободными шортами. Как вариант — неплохо. Очень даже хорошо! Но и дураку понятно, что не будут друзья-коллеги, зная о вечных поисках товарища «самого лучшего альфы», спать с его младшим братом.       Любопытство жгло, о конкретном времени встречи не договаривались.              Феликс старался держаться на расстоянии и не дышать — в коридоре тёплый слабый свет и тишина. Чанбин двигался широким шагом, не оглядываясь, и следовавшему за ним омеге становилось всё интереснее, куда тот идёт. Таки марширует! Не к омеге же? Выглядел бы повеселее, оделся бы покрасивее, а то какие-то спортивки… Феликс преследовал на безопасном расстоянии, не понимая, почему альфа сворачивает не в сторону лифтов, а к узкой служебной двери. Феликс затаил дыхание, когда альфа скрылся внутри, подождал несколько секунд, прежде чем подкрасться к двери. Она не закрылась полностью — осталась щель, достаточно широкая, чтобы счесть за приглашение.       Курит, что ли? Чанбин-то явно не сотрудник. Не захотел ползти на лидо-палубу, альфам же закон не писан: доминантно соорудил себе курилку поближе. Феликс на скорую руку сколотил и для себя оправдание: испугался, что коллега хёна лунатит, а может, принял чего и пошёл наводить порядки где не надо — решил остановить. Придумал и нырнул внутрь, прижавшись к стене, слушая, как Чанбин спускается по металлической лестнице. Ступени звенели под шагами, скрипы разносились по стальному пространству.              Чем ниже они спускались, тем холоднее был воздух, тем сильнее пахло машинным маслом, ржавчиной и чем-то химическим, обжигающим нос — хоть карикатурно зажимай. Феромоны Феликс чует с трудом, как и природные запахи, а мирскую вонь — только так. И сигаретами всё не несло… Освещение было без того тусклым, вдобавок цветные лампы мигали. Коридоры сужались, потолок опускался, а трубы и провода оплетали стены… По коже ползло неприятное напряжение — здесь не должно быть пассажиров, определённо какое-то техническое местечко.              Чанбин остановился у толстой стальной двери, обхватил массивный, ржавый засов и дёрнул. Феликс зажал уши, прижался к углу, наблюдая, как дверь с лязгом открывается. Альфа вошёл, не закрывая до конца; Феликс подождал, взвешивая и размышляя, надо ли это ему… До того долго размышлял, что Чанбин вышел! Неся в руках какой-то чёрный пакет, он направился к лестнице.       Омега уставился на вновь закрытую дверь.       Это что теперь? Шанс упустил, получается?       Нет.       Собрал волю в кулак, подошёл к двери и прислушался — гудение, жужжание оборудования и никаких голосов. Да и Чанбин ни слова не обронил. Зашёл в молчании и так же молча вышел. Феликс схватился за засов, стиснул челюсти. Металл стенал, сопротивлялся, но жажда омеги оправдать потраченное время была сильнее.              Закончив варварство, Феликс прислушался: никто не спешит ругать, а значит, можно смело толкнуть дверь. Поначалу маленькая щель открыла вид на комнату: небольшую, но оборудованную по последнему слову техники. Дверь пошла дальше, впуская гостя. В центре обосновался медицинский стол, на котором ремнями тщательно зафиксировано тело. Мужчина. Альфа.       Это законно?       Минхо в курсе, что его коллега замешан в чёрной трансплантологии? Да, в госучреждениях платят мало, но не настолько же!       Это точно не медицинский пункт, хотя что-то от медицины — хирургии — имеется. И альфа на пациента не тянет — не на добровольного точно. Он лежит неподвижно, из него торчат трубки и проводки. Кожа бледная, но мускулы даже в расслабленном состоянии выдают природу. Короткие тёмные волосы, недавно выбритое лицо, волевой подбородок — всё говорило о том, что это не обычный пассажир. Мониторы рядом показывали стабильные жизненные показатели, а трубки, тянувшиеся от тела к аппаратуре, пульсировали и что-то подавали.              Феликс не мог оторвать взгляда, пальцы сами собой сжались в кулаки: он никогда не чувствовал запахи так отчётливо. Обычно мир для него был тусклым, лишённым тех нюансов, которые другие омеги воспринимали как должное. Но здесь, в этой комнате, его обоняние будто проснулось, и каждый вдох приносил новые оттенки: холодный металл, горький дым, сладковатая терпкость.              Он сделал шаг, не осознавая, что потерял бдительность. Здесь же есть кто-то? Кто-то должен быть где-то рядом. Но в этот момент Феликса интересовало только одно: кто этот альфа? Почему его держат здесь, в сердце лайнера, как какой-то ценный, но опасный груз? Почему Чанбин приходит к нему ночью, когда все спят? И самую малость: не для того ли, чтобы побрить, собственно, и приходил Чанбин — лицо у мужчины как раз какое-то влажное.              Феликс зажмурился, тряхнул головой. Напоследок он потянулся к скальпелю, лежавшему на одном из медицинских столиков, — холодный металл, отточенный до опасной остроты. Он повертел его между пальцами, наблюдая, как свет лампы играет на поверхности, и вернул. Рука потянулась к следующему инструменту, куда более странному и чьё название Феликс не знал, но позади раздался высокий звук — омега крупно вздрогнул, обернулся. Монитор транслировал непонятное, а на пальце начала собираться кровь. Феликс выругался, прижал кровоточащий порез к губам, пытаясь понять, обо что всё-таки цепанулся. Но крови не было нигде — уже хорошо. Ещё лучше будет, если не окажется, что заразился чем-нибудь.       Альфа на койке не шевелился, так что перед тем, как уйти, Феликс решил убедиться — живой ли вообще? Настоящий, не какой-нибудь макет? Чтобы знать, свидетелем чего стал. Он наклонился, протянул свободную руку к лицу мужчины, пытаясь уловить движение воздуха у носа.              Мужчина вздрогнул.              Феликс сглотнул, одёрнул руку, наблюдая, как веки подрагивают, как напряглись челюсти, проступили желваки. Запах ударил с новой силой — не просто феромоны, а целый шлейф, густой и насыщенный: ваниль, обожжённая специями, с горьким дымным оттенком, который обволакивал сознание, вызывал тошноту. Феликс отшатнулся, но было уже поздно.       Альфа открыл глаза.       Взгляд, туманный и неподвижный, прояснялся. И вместе с прояснением пришла сила. Ремни, туго стягивающие запястья, щиколотки, вдруг натянулись, издавая сухой, пугающий треск, а затем, с такой скоростью, что омега едва успел заметить, они лопнули. Короткий, резкий щелчок — несколько последовательно. Мужчина не стал ждать: одним свободным движением, полным накопившейся энергии, он сел, свесив ноги со стола, рука метнулась к протыкающим кожу иглам. Мгновение — и все, какие были введены, оказались вырваны, оставив после себя кровоточащие точки. Прозрачные капли, несколько мгновений назад предназначенные для поддержания ослабленного состояния, теперь падали на пол.       Затем альфа медленно, очень медленно повернул голову, хрустя шейными позвонками, давая Феликсу время осознать приближающуюся катастрофу. Их взгляды встретились.       Феликс почувствовал, как тело начало отдаляться вместе с окружающим миром, душа — или сознание — начала отделяться, непременно вот-вот выскочит. Сердце забилось в горле, отдавая глухой болью в ушах. Дыхание перехватило, воздух стал плотным и непригодным для жизни.       Он знал, нутром чуял, что должен бежать. Бежать прочь как можно скорее. Но ноги, эти преданные, но сейчас совершенно бесполезные конечности, пригвоздили к полу.       Альфа поднялся без спешки, без суеты, будто это было не пробуждение из неволи, а самое обычное начало дня. Каждый его шаг, каждый поворот корпуса излучал уверенность, пугающую и абсолютную. Он наслаждался паникой омеги, пил её, как дорогое вино. Шаг. Ещё один… Феликс, наконец, обрёл способность двигаться. Некоординированное, испуганное движение — он развернулся и ринулся к двери, но страх и неуклюжесть сыграли злую шутку: споткнулся о собственную ногу. Пол, холодный и твёрдый, готовился встретить враждебно, но куда страшнее оказалось отсутствие неминуемой боли от падения.       Цепкая рука сгребла футболку, не щадя швы. Рывок — и Феликс оказался прижат к стене. Кости позвоночника болезненно хрустнули, мощное предплечье надавило на горло, неумолимо перекрывая доступ кислорода. Феликс схватил ртом воздух, судорожно вцепился в руку, но напряжённые мышцы не уступали стали. Тщетно. Сила, заключённая в этой руке, была несоизмерима с его собственной. Альфа, склонившись, угрожающе навис, его дыхание, горячее, с едва уловимым металлическим привкусом, обожгло щеку омеги.       — Извините, что разбудил, — с раскаянием, на какое способен, прохрипел Феликс.       Альфа прищурился, не пытаясь уличить в отсутствии искренности, а вспоминая, как это — говорить.       — Ты кто? — из горла вырвался сиплый бас, от которого Феликс покрылся мурашками с ног до головы.       Руки дрожали, колени подкашивались. Альфа не отпускал, но давление на горле ослабло.       Что сделать, чтобы ошарашить нападающего, перестать быть привлекательной жертвой?       — Я не хотел… — голос сорвался на полушёпот, упал и провалился. — Правда не знал, извините… Я просто…              Незнакомец окончательно отпустил, сделал унижающий шаг в сторону, а Феликс, сгорая от стыда, держась за горло и кашляя, захотел умереть. Вот как есть, прямо сейчас! Чтобы ничего не объяснять.              — Это я так сильно… — начал альфа и замолчал. — Куда-то нажал?       Феликс, густо покраснев, открыл второе дыхание, слова полетели сами собой, полные обиды и неконтролируемые:              — Просто это очень страшно! Я — омега, Вы — какой-то особо жуткий альфа! Я по глупости что-то натворил, Вас разбудил, меня здесь быть-то не должно, ещё я порезался чем-то и теперь, возможно, умру от СПИДа, а ещё… ещё… — окончательно захлебнулся паникой, а глаза забегали в поисках выхода. — Я хотел в туалет!              Губы альфы дёрнулись — едва заметно, но Феликс разглядел, прижимаясь спиной к стене, готовясь к бегству. Альфа стоял, глядя на него с непониманием, казалось, искренне недоумевая и не зная, что делать. Кто к подобному готов? Правы были интернет-советчики: если обмочиться, насильник побрезгует — очень действенно, помогает даже в таких ситуациях.       Умный стратегический ход!              Правда, теперь как-то мокро, пахнет так себе…              Альфа отступил, разминая затёкшие плечи и шею. Мышцы играли под серой тканью, пальцы сжимались и разжимались, проверяя функциональность. Феликс наблюдал за ним, не моргая, стараясь не делать резких движений, как перед диким зверем.              Шажок-другой…       — Побежишь — это станет твоей фатальной ошибкой, — предупредил альфа, и этот голос, зазвучавший громче, чище, заставил омегу отложить план побега.              Позвоночник выпрямился, ногти впились в ладони. Он сглотнул, пытаясь прогнать комок в горле. Альфа окинул помещение незаинтересованным взглядом — подсобка, заваленная ящиками с медицинскими расходниками, тусклый свет лампы над головой, мигающий с раздражающей периодичностью.              — Где все? — спросил, подходя к Феликсу.              Тот замотал головой.              — Не знаю… может… может… обедают? Ужинают! На перекусе. Я случайно сюда попал, честно! — прокашлявшись и подняв чуть выше тон, он продолжил: — Не хотел помешать, чем бы вы тут ни занимались! Правда, это не моё дело…              На спине выступил холодный пот. Серая одежда — потёртая, бесформенная, как у заключённого или пациента из изолятора, руки — сильные, со шрамами и разбитыми, безобразно зажившими костяшками, а запах — тот самый, что обжигал нос, — теперь казался осязаемым.              — Как выйти? — продолжил допрос, сжав плечо омеги.              Феликс глянул на дверь, затем обратно на альфу.       Вывести такое? А если этот альфа — опасный преступник, которого перевозят под… контролем?       Но где тогда охрана? Где хоть кто-нибудь, кто должен следить за этим?! Почему ни в чём не повинный, разве что до деструктивного любопытный, омега отдувается!              — Я помогу, — с жаром пообещал Феликс, переминаясь, пытаясь вынырнуть из-под руки. — Только… не хватайте больше, хорошо?              Альфа снисходительно приподнял уголок губ.              — Поверь, мы оба одинаково не хотим, чтобы ты во второй раз обмочился.              Стыд обжёг изнутри, прокатился раскалённой волной, заставив вытянуться по струнке. Но омега кивнул, развернулся и пошёл к выходу, бросив через плечо:              — За мной, пожалуйста.              Альфа последовал без лишних слов.              Если до сих пор не появился никто, ни единый сотрудник экипажа, может, не так уж и опасно происходящее? Двери не заперты, коридоры пусты — большинство пассажиров либо спали, либо отдались бурным круглосуточным развлечениям. Феликс шёл впереди, оттягивая край футболки, которая едва прикрывала его позор. Он чувствовал на себе взгляд альфы, но не оборачивался.              Когда они добрались до жилых палуб, раздались голоса. Феликс приготовился бежать и звать на помощь, но альфа уже схватил за грудную клетку и зажал рот рукой, утащив за ближайшую дверь — небольшое помещение, кладовка, полная уборочного инвентаря. Они застыли в темноте, пока мимо не прошли двое сотрудников. Лёгкие вспыхнули от нехватки воздуха. Альфа не стремился задушить, возможно, не осознавал, насколько силён, или попросту не волновался о чужом самочувствии.              Толчок в спину, и Феликс вывалился в коридор, кашляя, пытаясь восстановить дыхание.       — Веди давай, — приказал мужчина.              Феликс снова поплёлся вперёд, но вот он уже достиг собственной каюты: без задней мысли прошёлся по запомнившемуся маршруту, устремился к безопасности.       — А Вам куда? — спросил, преграждая путь, прижимаясь спиной к двери. — На лайнере есть… много чего есть. Вы, может, голодны? Или позвонить куда-нибудь хотите?              — Душ есть? — перебил альфа, водружая тяжёлую ладонь на макушку омеги.              Тот пригнулся, зажмурившись, и кивнул.              — У меня там альфа! — никчёмная попытка оттянуть неизбежное.              — Потерпит.              Сжав голову омеги, но не до хруста черепа, альфа отодвинул того с пути и вошёл, не дожидаясь разрешения. Разрешение — последнее, что ему нужно. Феликс, проморгавшись, согнав непроизвольно выступившие слёзы, шмыгнул за ним.       Каюта пуста. Минхо нет в кровати — это он заметил первым делом. Облегчение смешалось с новой волной тревоги. Он указал на дверь в ванную:              — Вон там, — а пока гость моется, он найдёт хёна и кого-нибудь из охраны…              — Тебе нужнее.       — Я виноват, теперь позвольте уступить.       — Ты весь в моче, и это отталкивает.              — Так зачем Вы меня душили?! Из-за Вас же описался!       Выпалив, Феликс пробубнил смазанное «извините» и поджал губы. Пятно на штанах было заметно даже в отсутствии света и стало совсем смущающим, когда альфа нашёл выключатель. И всё равно Феликс натянул футболку пониже и быстро проговорил:              — Нет-нет, всё же проходите первым!              Взгляд альфы, как и голос, стал твёрже:              — Это не джентльменство, а практичность. Иди.       Феликс, понурив голову, повиновался. Ещё и пятно остыло. Он заглянул в шкаф, схватил с полки сменные штаны и бельё, а после бросился в ванную, быстро заперев за собой дверь. Руки дрожали, когда он включал воду, пытался отстирать следы стратегии выживания. Повесив мокрые вещи на полотенцесушитель, он заскочил под душ, позволяя горячей воде смыть с себя не только грязь, но и этот тошнотворный стыд.              Что, если Минхо вернётся и обнаружит это? Что сделает мутный альфа? Сердце омеги вновь заболело. Он наверняка знал одно: угодил в ситуацию, из которой нет простого выхода.              И теперь придётся импровизировать.              Но стоило принять обстоятельства, раздался хруст, от которого Феликс замер под струями воды. Вода стекала по лицу, ослепляя, он принялся на ощупь перекрывать поток. Вывалился из кабины, схватил первое попавшееся полотенце и прижал его к телу, пытаясь прикрыться. Альфа стоял на пороге, заполняя весь проём, а позади на двери, там, где была дверная ручка, виднелась грубая, шероховатая пустота.       Пуговицы рубахи одна за другой расстёгивались, и омега прижался спиной к плитке: альфа начинает раздеваться, и Феликс совершенно не готов к этому. Не готов к голой коже, к шрамам, тянущимся вдоль рёбер и плеч, к мышцам, соблазняющим при каждом движении. Не готов к тому, как воздух сгущается, наполняется тяжёлыми и липкими феромонами, которые он, рецессивный омега, почти никогда не чувствовал, а сейчас едва может дышать.              «Помоги», — потребовал альфа, сжав запястье так, что кости едва не захрустели. Что-то не так: не помыться просит помочь. Очевидно, хочет что-то другое, то, от чего у Феликса сводит живот. «Я… не умею», — пролепетал омега, создавая дистанцию, отступая в сторону душевой кабины. Вопреки гиперопеке, он не был тепличным цветочком, знал, что такое желание, знал, что такое опасность. Но с альфой, таким, как этот, — явно нездоровым, явно опасным, — он заниматься сексом не собирался. Встречный должен быть выбран сердцем! Членом, овуляцией — что первее инициативу проявит. Феликс держал расстояние, даже натирая пенящейся мочалкой чужое тело, старался сосредоточиться на шрамах — длинных и коротких, белых, розовых и бурых… Взгляд скользил по ним, но упорно избегал того, что ниже живота. Альфа стоял неподвижно, но Феликс чувствовал, как монумент готов сорваться в движение.              В момент, когда омега задумался, так ли ужасно происходящее — тут точно обещана насыщенная связь без обязательств, — Феликс вдруг осознал, что даже имя не знает. Натирает спину, грудь и понятия не имеет, кому это делает. «К-как тебя зовут?» — спрашивает, надеясь на подобие нормального ответа. Альфа наклоняется ближе, дыхание обжигает влажную кожу дыханием: «Разве это имеет значение?» — руки скользят по рукам Феликса к груди, пальцы впиваются в мягкую плоть. Феликс дрожит, разрываясь между страхом и жаром внизу живота. Запах альфы подавляющий — мускусный, первобытный, пронизанный агрессией, — впервые тело реагирует против воли, а собственный запах становится слаще в ответ. «Ты пахнешь, будто хочешь этого, — альфа обвиняет дрожащим от голода голосом, — ты ждал этого».              Феликс открывает рот, чтобы всё отрицать, но замолкает, мочалка выпадает из рук. Что поделать, если встаёт на силу, на власть, на красивые, крепкие тела, которые могли бы раздавить одним движением? Возможно, проблема в глухом отсутствии интереса со стороны альф, в какой-никакой омежьей природе, но Феликса всегда привлекали сильные. Властные, способные, рождённые обладать. И этот мужчина был воплощением всего, чего он тайно желал — опасного, красивого, неконтролируемого. Да, Феликс был рецессивным омегой, но даже его несовершенное тело реагировало на запах кожи и пота, мускуса, на осознание того, что этот альфа мог бы сделать с ним всё, что пожелает.       И Феликсу не терпится узнать, что именно.       Запах — крови, дыма, обожжённого кофе и табака — пробивался под струями воды и объятиями пара, сдавливал лёгкие и туманил зрение. Одним движением альфа впечатал омегу в потёртую плитку душевой кабины. Керамика встретила лопатки, но Феликс даже не пискнул — внимание приковано к тому, как вода стекала по телу, её температура терялась на фоне внутреннего жара. Зубы коснулись ключицы — не укус, нет, только лёгкое давление, обещание того, что может случиться. Феликс ахнул, пальцы вцепились во влажные волосы альфы, подталкивая его ближе, требуя больше, несмотря на то, что разум, отравленный нравоучениями Минхо, требовал остановиться.       Рычание прокатилось по груди, вибрируя в рёбрах, когда альфа, наконец, завладел ртом омеги. Поцелуй был грубым, собственническим: будто Феликс был единственным, что способно утолить жажду. Губы разошлись под натиском, и язык вторгся внутрь. Вкус альфы был тёмным, притягательным, таким, от которого Феликс знал — он погибнет, если позволит себе окунуться с головой. И, чёрт, как же он хотел утонуть!       Спина омеги вплотную прижалась к стене, пальцы альфы без предварительных ласк вошли внутрь. Феликс подавился стоном, ноги подкосились — это было слишком быстро, растяжение обжигало. «Видишь? — промурлыкал альфа, нетерпеливо добавляя ещё один палец. — Ты уже мокрый для меня». Феликс не мог говорить, не мог думать; мир сузился до голоса и неустанного давления пальцев.       Феликс впился ногтями в плечи альфы, когда головка члена прижалась к нему, крупная и горячая, такое растяжение уже стало невыносимым. Он жмурился, кусал губы и хватался за альфу в поисках опоры; не было ни нежности, ни медленного толчка — только неумолимое скольжение альфы, настойчиво входящего, раздвигающего сантиметр за сантиметром. «Ты узкий, — прорычал, давая мгновение приспособиться. — Но ты это выдержишь». Он не двигался, позволяя привыкнуть к размеру, но мышцы напряглись до предела — долго не продержится.              Альфа наполовину вытащил свой член и тут же вонзил обратно, прижавшись к ягодицам омеги, задав с первого толчка неистовый темп. Из горла Феликса вырвался вскрик, но тело поддалось. Горя, оно отчаянно цеплялось, пульсировало вокруг массивного члена. «Чёрт…» — выдохнул Феликс, когда головка коснулась простаты, пустив искры по позвоночнику. Колени дрожали, стоны становились всё громче с каждым движением. Феликс захлебнулся рыданием, пытаясь удержаться на ногах, опираясь на скользкую плитку, пока альфа с безграничной страстью поддавался инстинктам. «Мой», — прорычал альфа, впиваясь зубами в плечо омеги. Спина Феликса выгнулась дугой от нарастающего наслаждения, тело двигалось инстинктивно, пыталось следовать темпу, заданному альфой — грубому, беспощадному, совершенному. Дыхание прерывисто обдавало кожу, клыки только усиливали головокружительное удовольствие. Горячие струи душа заглушали всё, кроме рычания альфы и непристойного звука ударов плоти о плоть. Омега, чувствуя себя растянутым до предела, слушал грязные обещания — что альфа сделает дальше, насколько глубже он войдёт… Бедра омеги дрожали, пока толчки альфы теряли ритм, уступая место первобытной потребности.       Оргазм захлестнул Феликса, нетронутый член извергся на живот, когда узел альфы начал о себе напоминать. Феликс всхлипнул, сжался, будучи уверенным, что финальное распирающее давление не переживёт, — но альфа не остановился, не мог остановиться, желая получить максимум. Руки обняли, не давая рухнуть на мокрый пол, и Феликс только рад — ноги впрямь слишком слабы, чтобы удержать. «Милый омега, — альфа прижался к мокрым волосам омеги, собственнически и довольно заурчал, — так хорошо меня принял».       Феликс, измождённый от натиска, чувствовал альфу внутри себя, но недостаточно. Член с влажным, чавкающим звуком вышел, и сперма свободно побежала по ногам. Альфа отступил, оставив покачиваться на подгибающихся ногах. Омега облокотился на стену, с трудом сделал шаг. Тело горело, ноги не слушались, но он заставил себя двигаться, пока, наконец, не вышел из-под душа и не опустился на холодный кафельный пол.       Грудь поднималась и опускалась, дыхание постепенно выравнивалось, но мысли метались, как обезумевшие. Это было…       Последний раз нечто подобное он испытывал давно — на втором курсе, когда удалось подцепить доминантного альфу на какой-то весенней вечеринке. Тогда тоже было больно, но так же невероятно хорошо. Но с тех пор он почти забыл, каким может быть секс, как это, когда тебя берут как нечто желанное и необходимое.       Но благодарить Феликс не станет.              В его груди осталось тёплое, липкое воспоминание, которое он сохранит про запас — чтобы пересказать друзьям, когда вернётся домой, когда всё это станет историей, гордостью, звучащей как пиздёж. Но сначала нужно доползти до кровати. Потому что кем бы ни был этот альфа, какие бы секреты ни таил — это не его проблемы. Он всего лишь омега, которому повезло — или не повезло — оказаться не в то время не в том месте.              Феликс, осев на пол, наблюдал из-под полуприкрытых век, как альфа вытирается, натягивает свою убогую робу. Однако, прежде чем уйти, тот бросил второе полотенце.              — Вытрись, — голос был низким, но не грубым.              Феликс дёрнул головой, не сразу осознав, что происходит: альфа опустился перед ним на корточки. И начал вытирать с той же бесцеремонностью, с какой только что вытрахал жизнь. Феликс насторожился, не ожидав заботы. Не ожидав, что этот мужчина, который чуть не задушил, до смерти напугал и вынудил обмочиться, ещё недавно использовал как вещь, вдруг начнёт промакивая воду с волос, с плеч. Такое пугает больше, чем жестокость.              — Ты дрожишь, — констатировал, задержавшись пальцами на шее омеги, где скоро проступит гематома, и отметил, что всё же не рассчитал сил.              — Холодно, — соврал Феликс.       Альфа не стал спорить. Как мог вытер волосы, отбросил полотенце и поднялся, наблюдая, как Феликс пытается собраться, пытается встать.              — Давно не трахался нормально, — для омеги это прозвучало как самое позорное — до преступного! — оправдание неумению держать себя в руках. — Лет сто, если не больше.              Пальцы омеги зацепили край раковины.              — Сто?              — Если не больше. Все эти попытки подавить гормоны — херня полная. Но ты им не рассказывай, у таких людей эго хрупкое.              Феликс открыл рот, чтобы спросить, но альфа перебил:              — Хёнджин.              Так, будто имя должно было что-то объяснить.              — Я не об этом! То есть, это тоже важно, но… — он закусил губу, пытаясь сформулировать вопрос.       — Извини, — вдруг произнёс альфа, и омега почти поверил в наличие совести, — у меня нет времени с тобой валяться, так что без узла.       Феликс от столь кислой реальности скукожился. Если подумать, такое ли счастье — иметь альфу под боком?       — Я… не про это, — неразборчиво проворчал, пытаясь вернуть прежний настрой. — Что с Вами произошло?              — Это долгая история, — лениво и уклончиво. — Не твоя проблема.              Феликс облизал губы. Это не его дело, но что-то в альфе, в том, как он только что неумело заботился, заставляло хотеть узнать чуть больше.              Хёнджин потянулся, хрустя спиной, откинул мокрую чёлку, прилипшую ко лбу.       — Куда двигаем? — спросил и, поняв, что омега не уловил, дополнил: — Корабль куда плывёт?              Феликс, сам не понимая для чего, оглянулся.              — В Японию… — шепнул, сжавшись: вдруг ответ может быть неправильным?              Хёнджин отстранённо почесал затылок, развернулся к двери. Мысленно он уже находился далеко.              — Не порядок, — протянул себе под нос. — У меня остались дела в Корее.              Он толкнул дверь, и Феликс, морщась от боли, прихватив полотенце, похромал за ним.              — Куда ты? — вырвалось, но альфа даже не обернулся.              — Советую не выходить, — наставил, широким шагом пересекая каюту. — Сиди тихо, не маячь снаружи.       — Подожди! А я…       Феликс остался в полусогнутом состоянии посреди каюты. Один.       Это его использовали, получается? От этого предостерегал Минхо?       Тело гудело от прикосновений Хёнджина, так нагло бросить, не просто переспав, а ещё и дав надежду в виде заботливой подачки… Оказывается, спать с альфами и правда больно, особенно с доминантными. И физически, и морально. Но пожаловаться некому, Минхо так вовсе не должен узнать.       Но он узнает, ведь Хёнджин определённо оставил свой запах в каюте, на теле… Может, Минхо не разозлится? Не так сильно? Можно на жалость надавить! Приврать. Как бы то ни было, это определённо хорошо: Хёнджин ушёл. Не причинил вреда, не стал требовать непосильного, не пропихнул узел. Просто… исчез, оставив после себя смятение и вяжущую досаду.       Феликс начал быстро одеваться, пальцы не слушались, мешая надеть кофту, застёгнуть штаны. Нужно найти Минхо. Нужно рассказать, предупредить… Как минимум прощупать почву, разведать обстановку. Слова Хёнджина — «советую не выходить» — эхом отдавались в голове. Почему-то верилось им больше, чем собственному внутреннему голосу, требовавшему в срочном порядке найти хёна.              Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену, заставив Феликса вздрогнуть и обернуться. Грудь Минхо тяжело вздымалась, как после основательного бега, а глаза лихорадочно метались по каюте, выискивая что-то. Или кого-то. Наконец, они остановились на брате. Обычный, успокаивающий запах — древесный, с терпкими нотками кедра, всегда такой родной и безопасный — теперь искажён. К нему примешивалось что-то резкое, металлическое, едва уловимое, но достаточно, чтобы Феликс понял: это кровь.       «Всё в порядке? Всё хорошо?» — зазвучал разгорячённый шёпот Минхо. Игнорируя беспорядок, он обхватил лицо Феликса, проверяя, цел ли. Пальцы скользнули по мокрым волосам.       Феликс, однако, отстранился, чувствуя, как внутри разрастается нехорошее предчувствие. «Я… в душ ходил», — выдохнул, стараясь не встречаться взглядом с братом.       Глупо. Совершенно глупо.       Кто поверит, что он встал посреди ночи, чтобы принять душ? Минхо — альфа, он чуял ложь за версту. Поверил бы, будь младшему лет десять и посмотри тот на ночь страшный фильм. Если бы младший успел вернуться до того, как Минхо и сам встал. Взгляд альфы упал на полотенце, брошенное на кровать, затем на следы воды на полу. Что-то мелькнуло — подозрение? Понимание? Он быстро взял себя в руки, отвернулся.       — У меня есть дело, — сказал, направившись к своей кровати. — Ты же собираешься спать? Ложись, пожалуйста. Послушай музыку в наушниках или фильм глянь.              Феликс с прищуром, полным подозрений под стать брату, наблюдал, как тот нагнулся, доставая из-под кровати небольшой чёрный чемодан. Щелчок замков прозвучал слишком громко. Затем — пистолет. Холодный, чёрный, лежащий в руке как нечто само собой разумеющееся.       — Что за… — брови омеги встретились на переносице. — Хён, что происходит?       Минхо молчал, поглощённый проверкой оружия. Движения были быстрыми, отточенными, каждое действие несло в себе отпечаток долгих тренировок. И тогда Феликс заметил на рукаве тёмные, почти чёрные капли, контрастирующие с тканью. Живот снова скрутило.       — Ты сам-то в порядке? — спросил, ухватившись за локоть Минхо. — Что происходит?       Наконец брат поднял голову, в глубине глаз Феликс уловил отблеск, от которого сердце ушло в пятки.              — Кое-что произошло, — сдержанно признал, не вдаваясь в подробности. — И я не могу допустить, чтобы ты пострадал, — не давая омеге вставить кратчайшего слова, он продолжил инструктировать: — Не выходи из каюты. Запрись. А я… Постараюсь всё уладить.              Последняя фраза прозвучала как извинение.              — Хён, что за дела? — Феликс отказался отпускать, когда брат попытался разжать пальцы.              Минхо посмотрел долго, пристально, рассматривая каждую чёрточку лица. Его губы сжались в тонкую линию.              — У меня нет времени, Феликс, — отрезал, вырывая рукав из рук омеги. — Поэтому жди. И когда я вернусь, обязательно всё объясню. Хорошо? Не волнуйся.              Феликс хотел спросить немало, хотел потребовать ответов. Но взгляд брата был таким… окончательным. Только кивнул, в нём решение, которое не подлежало обсуждению. Так что омега смог только кивнуть, ощущая, как горло сжимается от невысказанной мольбы.       «Хорошо», — звук едва вырвался из лёгких.       Минхо развернулся. Секунда — и он уже вышел, закрыв за собой дверь. Феликс остался один. Наедине с мыслями. Со своим разрастающимся страхом. И осознанием того, что мир, который он знал ещё час назад, начал трещать по швам. Террористы? Это было слишком дико, слишком кинематографично. Хотя… кто знает, на что способны люди в наше время? А может, контрабандисты? Или какие-то преступники, которые пользуются этим роскошным лайнером как прикрытием для своих тёмных дел? А может, попросту решили смешаться с толпой и после, сойдя на берег, раствориться…       Омега прижался лбом к двери каюты, пальцы щёлкнули замком. Но звук не принёс облегчения — только иллюзию безопасности, хрупкую и лживую. Ведь если во время круиза начинаются странности, если во время отдыха появляется оружие, значит, что-то идёт не так? Что-то определённо произошло.       Феликс тяжело дышал, прижимаясь к прохладному дереву двери. Сердце билось в горле, отдаваясь глухим стуком в ушах. Минхо ушёл. Оставил с чемоданом, который не мог принадлежать обычному отдыхающему круизного лайнера. Отдых, релаксация, бескрайнее море и солнце... Чемодан. Тяжёлый, отделанный тёмной кожей, с металлическими заклёпками, которые блестели в тусклом свете. Он определённо не был похож на багаж, который Феликс видел у других пассажиров, не похож на багаж Минхо.       Чем Минхо занимается? Феликс всегда думал, что Минхо работает в сфере бизнеса, что-то связанное с цифрами, с логистикой. Но этот чемодан… Он совершенно не вязался с образом солидного офисного работника. Он кричал об опасности, о секретах, о чём-то, что выходило далеко за рамки обыденной жизни.       Неужели это из-за Хёнджина? Подумаешь, лежал связанный, под капельницами в какой-то бойлерной… Не из-за него же?       Ну нет.       Феликс присел на край кровати, вскоре поникше завалился на бок. Минхо ушёл с пистолетом, а ещё у него было немного крови на рукаве. Что он сделал? Тут у Хёнджина есть оправдание — был под присмотром с момента, как открыл глаза, и сколотил железное алиби, решив потрахаться в душевой.       За стеной раздались крики — не человеческие, а животные, раздирающие горло вопли, которые не могли принадлежать здравому разуму. Топот ног, удары, звуки разбитого стекла. Что-то тяжёлое грохнуло об пол, и Феликс окончательно пришёл в себя, вскочил. Взгляд метнулся к дверному замку — он как никогда счастлив, что в кои-то веки послушался старшего брата и заперся. Может, гомон и не в соседней каюте, но точно поблизости. Чтобы довести себя до предела и пощекотать нервишки, омега поспешил к двери, прижался ухом. Крики становились громче, ближе. Кто-то бежал по коридору, люди что-то кричали друг другу… Феликс поглубже вдохнул, потянулся к замку.       Если бы что-то произошло, об этом бы объявили по громкой связи, зазвучал бы чей-то голос из динамиков в коридоре или какое-нибудь записанное обращение, а может, и сирена. Несомненно.       На секунду. Только одним глазком глянуть.              Феликс приоткрыл дверь. Коридор пуст, но в нос ударил густой металлический запах, крутящий желудок.       Кровь.       Множество безобразных пятен расползалось по стенам, впитывалось в ковровые дорожки. Некоторые из них ещё блестели под тусклым светом, оставлены совсем недавно. Тошнота начала подниматься по горлу, но Феликс, убедившись, что в коридоре нет никаких подозрительных вооружённых людей, заставил себя продолжать движение.       Босая нога коснулась чего-то липкого и тут же начала шоркать по чистому участку ковра. Феликс, ссутулившись, повернул за угол и замер. Тело. Человек в форме сотрудника лайнера ничком лежал на полу. Голова неестественно повёрнута, а глаза, широко распахнутые, смотрели в никуда пустым, стеклянным взглядом. Затем Феликс увидел горло: разорванное, представляющее собой кровавую рваную рану, из которой медленно сочилась тёмная жидкость, удобряя пол. Впервые Феликс видит подобное вживую. На расстоянии вытянутой руки. Он инстинктивно прижал ладонь ко рту. «Не может быть», — только и пронеслось в голове.       Ноги пришли в движение, понесли в сторону, пока не наткнулись на что-то. Феликс навалился на стену, пытаясь сохранить равновесие. Голова. И без тела. Недлинные женские волосы пропитались кровью, прилипли к лицу и попали в застывший в безмолвном крике рот. Феликс задержал взгляд на размазанной бордовой губной помаде, нога скользнула на луже, и он едва не упал, судорожно хватаясь за воздух.       «Что это?» — этот вопрос метался в мозгу, не находя ответа. Там, впереди, были люди. Они двигались по коридору, их движения были странными, дёргаными — неестественными; глаза — совершенно пустые, под стать встреченным трупам, без проблеска разума — уставились прямо на Феликса. Один из них, крупный мужчина в окровавленной рубашке, раскрыл рот, и из горла раздался звук. Это было низкое, голодное рычание. Феликс незамедлительно развернулся, скользя пятками по чужой остывшей крови, рванул с места. За спиной раздался топот множества ног, и к нему присоединились хрипы, рычание, бульканье на разный манер. Он свернул за угол, катясь босыми ступнями по крови, вновь едва не упал — чудом ухватился за дверную ручку.       Спасёт ли от такого каюта? Качественная дубовая дверь и хлипкий замок? Из каюты не сбежать, а если двинуться вдоль по коридору — шанс есть. Феликс перевёл дыхание, пролетел дверь, за которую в момент до слёз захотел спрятаться. Он вновь свернул за угол, шлёпая по пропитанным коврам. Из коридора в коридор — чище, шире, просторнее, — стопы оставляли новые отпечатки. Вдалеке звучали голоса, двери распахнуты или приоткрыты, но трупов на пути всё меньше. Как и людей. Никого, кто бы мог объяснить происходящее, дать знать, что делать дальше, кто бы мог сказать хоть что-то. Влетая в очередную дверь, по лестнице на этаж выше, прямо на входе Феликса встретило тело, вынудившее всё же запнуться. Женщина, крохотная омега в разорванном платье, сидела, прислонившись к стене. Её руки дрожали, тщетно давили на рану на животе, но кровь просачивалась сквозь пальцы. Она подняла голову, её взгляд встретился со взглядом Феликса, который, как попытался встать, так на четвереньках и замер. В её глазах не было боли, только пустота. «Помоги…» — прошептала, но голос оборвался хрипом. Она закашлялась, кровавая пена выступила на губах.       Солёный, металлический привкус страха и крови стоял на языке. Ладони, содранные о шершавое ковровое покрытие, горели, а разум отдавал одну-единственную команду, оглушительное «беги!». Да вот тело не слушалось. Оставалось только наблюдать, как закатываются глаза омеги, слушать скрипы позади. Феликс зажмурился, вжав голову в плечи, как ребёнок, надеющийся стать невидимым. Его сердцебиение — гулкие, болезненные удары — заглушало все остальные звуки. Но нюх обмануть было нельзя.       Затем — шаг. Не шаг, а шаркающий шлепок. Что-то волочилось по полу.       Шлёп… шлёп…       Феликс открыл глаза, заставил себя повернуть голову, преодолевая сопротивление мышц. Оно стояло в дверном проёме. По габаритам — альфа, на деле — нечто. Одежда изорвана и пропитана кровью, тело сгорблено, а лицо… Оно перекошено, челюсть отвисла, вывихнутая чьим-то метким ударом. На дне зрачков тлел какой-то мутный отголосок жизни. Из горла исходил непрерывный низкий гул — не рычание, а скорее кипящее ворчание голодной туши.       Оно наклонилось. Сустав на шее хрустнул, взгляд, лишённый разума, но полный неутолимой потребности, скользнул по Феликсу, затем переметнулся к телу женщины: оно оценивало, что ближе. Этот миг нерешительности монстра стал для Феликса спасительным. Инстинкт самосохранения, острый и звериный, пробился сквозь паралич. Он не встал — он рванулся вперёд, оттолкнувшись руками и ногами от пола, пополз, как мог. Позади шаркали конечности; дыхание, хлюпающее и влажное, настигало. Феликс вскочил на ноги уже на бегу, подталкиваемый чистейшим адреналином, едва не свалившись от головокружения. Босые ноги шлёпали по линолеуму, по холодным металлическим стыкам, по чему-то мягкому и отвратительному, во что он предпочитал не вглядываться. Коридор перед ним пуст, вёл к свету — к широкой двустворчатой двери, судя по пиктограмме, открывающей главный ресторан лайнера.       Он мчался на свет, как мотылёк на огонь. За спиной грохот и шарканье росли в прогрессии, сливались в один преследующий кошмарный звук. Он ввалился в дверной проём, ударившись плечом о косяк, — и мир перевернулся.       Тишина.       Не полная, нет. Её заполнял низкий, почти неслышный гул — фон из множества стонов, хрипов, чавкающих звуков. И запах… Запах перебивал всё. Сладковато-приторный запах смерти, смешанный с ароматом дорогой еды, вина и теперь уже явной вонью экскрементов. Феликс согнулся, цепляясь за дверной косяк, грудь вздымалась, пытаясь втянуть воздух. Полированные столы опрокинуты, стулья сломаны, хрустальные люстры, некоторые погасшие, другие мигающие, бросали на картину судорожные блики. Белоснежные скатерти сорваны и превращены в окровавленные саваны. Но не это заставило дыхание Феликса остановиться. Люди. Вернее, то, что от них осталось.       Тела валялись повсюду — некоторые ещё дёргались, их руки и ноги бились в судорогах. Кровь брызгала на стены, на потолок, на пол, где кто-то пытался ползти, оставляя за собой кровавый след. Одни лежали неподвижно, в лужах, которые, отражая свет, казались чёрным лаком. Другие ещё шевелились, издавая тихие, бессмысленные звуки. А третьи… третьи двигались. Они копошились. Они склонялись над неподвижными телами, над теми, кто ещё шевелился. Их плечи ритмично вздрагивали. Раздавался влажный, отвратительный звук — хруст, следом и чавкающий звук разрываемой плоти, отделяемой от костей.       В центре зала, под самой большой люстрой, мужчина в смокинге, с лицом, наполовину скрытым тенью, сидел, прислонившись к опоре бара. Живот распорот, и нечто, не отбрасывающее тени, копошилось во внутренностях. У одного из окон, на фоне ослепительно синего моря, женщина в вечернем платье пыталась ползти, волоча за собой ногу, странно вывернутую в колене. За ней, не спеша, шаркая ногами, следовала фигура в униформе официанта. Перемазанная в крови рука вцепилась в светлые волосы женщины, и по ногам, обтянутым тонким капроном, потекло. Феликс, взбодрившись, сделал всё, чтобы не повторить участь, чтобы во второй раз не опозориться одним и тем же способом.       Омега прижал руку ко рту, чтобы сдержать особенно явный рвотный позыв. Эту феромоновую смесь, сдобренную кровью, невозможно не почуять. Хоть будь ты сто раз рецессивным. Хоть будь ты бетой! Выворачивает наизнанку.       У ног лежал нож — большой, кухонный, как и всё вокруг, запятнанный в крови. Рядом валялась рука.       Ей же это оружие больше не понадобится? Феликс решает позаимствовать.       Наклонившись, потянувшись к рукояти, он заметил, как справа мелькнула тень — слишком быстро, чтобы среагировать. Тело врезалось в него с такой силой, что лопатки болезненно ударились о стену. Воздух вышибло из лёгких, и едва Феликс успел вдохнуть, как на него навалилось тело. Бета, потому что от него несёт только кровью. Его глаза — выпученные, полные лопнувших капилляров — уставились на Феликса с дикой, животной яростью. Челюсть раскрыта, зубы — белоснежные, почти все виниры на своих местах — клацали. Густая слюна капала на щеку омеге.       Феликс закрепил: если жуткий незнакомец говорит не выходить — выходить нельзя, если любимый хён говорит, что надо запереться и лечь спать — надо, блять, спать! Но как заснуть, когда со всех сторон грохот и гомон?       И тогда раздался звук. Мокрый, резкий, почти отвратительный. Словно кто-то с силой вонзил нож в спелый, сочный плод.       Тело беты задёргалось, хватка ослабла, и горячая, густая струя брызнула на лицо омеги, обжигая. Кровь, мерзко-солоноватая, залила рот, нос, глаза, заставила закашляться. Желудок изогнулся от отвратительного спазма. Голова запрокинулась назад, обнажая рваную, зияющую рану на шее, из которой хлестала кровь, заливая пол новыми алыми потоками. Феликс отвернулся, закрыл лицо. Он не мог пошевелиться. Не мог сделать полноценный вдох — только кашлял и отплёвывался. Но сквозь пелену он различил руку, протянутую к нему, силуэт человека проступал сквозь кровавое марево. Тёмные волосы, собранные в небрежный пучок на затылке, тонкий, едва заметный шрам на левой щеке — черты незнакомца вырисовывались с болезненной чёткостью. Ледяные, проницательные глаза смотрели на Феликса без тени сострадания, но и без жестокости. Просто… расчётливо.       — Ты живой? Цел? — незнакомец допрашивает без видимых эмоций.       Феликс попытался сфокусировать взгляд на протянутой руке, позволил незнакомцу небрежно подтянуть. Тот сделал это с лёгкостью, почти не брезгуя.       — Вот… В кого ты такой любопытный-то? — бормотал, вытирая разводы с лица Феликса чистым краем своего рукава. — Не глотай, лучше сплёвывай. И вообще для профилактики тебе бы проблеваться не помешало.       Феликс и правда ощутил, как переваренный финал с примесью желчи поднялся по горлу. Он должен что-то ответить, оправдаться, объясниться…       — Хан Джисон, — представился мужчина, вытирая парню губы. — Считай, друг, ну или коллега твоего хёна.       — Какой ещё коллега? — не переставая плеваться от чужой крови, спросил Феликс. — Мой хён работает… логистом?       Не тянет этот человек на офисного сотрудника. Или, возможно, тот всю жизнь мечтал о подобном моменте, когда сумеет явить миру кровожадную профессиональную натуру?       Джисон фыркнул, скривил губы в саркастической усмешке.       — Ой ли! Вот мой дед всем рассказывал, что труженик пуговичной фабрики, а на деле северных соседей нагибал. И что теперь? — он махнул рукой и покрепче сжал плечо омеги. — Уходим.       — Вы убили человека… — разум наотрез отказывался принимать происходящее.       — Скажем упрощённо и доступно, я правительственный киллер. Своего рода. Делаю, что хочу — карт-бланш на развлечения, — бодро заявил Джисон и потянул парня на выход. — А это, мой любопытный друг, больше не человек. Ну или всё ещё, там как посмотреть, но времени обсуждать нет. Давай-давай, бежим от смерти, ножками топ-топ, я нести тебя не собираюсь.       Пальцы были горячими и мозолистыми, не отпускали, тянули, не давая опомниться или попытаться сопротивляться. В этой стремительной спешке, перепрыгивая через тела, которые, казалось, возникали из ниоткуда, и удерживая омегу от падения, Джисон достиг нужной каюты. Он сперва толкнул проблему внутрь, затем сам быстро переступил порог, захлопнув и заперев дверь. Взгляд скользнул по Феликсу снова, с головы до ног, задерживаясь на пятнах крови, на мелкой дрожи в руках, на том, как омега испуганно ссутулился и втянул голову в шею.       — Как чувствуешь себя? Не кусал никто? — расспрашивает Джисон, попутно раскрывая парня, оглядывая руки, лицо — не пропуская ни одной детали.              Феликс замотал головой.       Это… его ведь точно так же могли разорвать? Загрызть…              — Не видел… — Джисон сделал паузу, брови слегка сошлись. — Очень крупного, жуткого мужика в сером?              Феликс замотал головой ещё быстрее, ещё активнее. Хёнджин вроде не прям жуткий, и одежда его, может, не серая, а белая — грязная просто. Джисон прищурился, но допрашивать не стал. Вместо этого он развернулся к двери.              — А Минхо? — Феликс вцепился в его кофту, готовясь держать до последнего, до получения вразумительных ответов. — Он как? Где? Он в порядке?              Джисон, чертыхнувшись, обернулся.              — Его так просто не убить. Не трясись.              Он попытался освободиться, но Феликс не отпускал.              — Расскажи, — потребовал омега, растягивая ткань. — Что происходит? Кто этот альфа в сером? Почему его везли связанным? И куда он делся?!              Джисон подтвердил то, что и так знал. Не удивился, не возмутился, только с трудом сдержал желание попросту вырубить раздражающего ребёнка.       — Ты видел его, — констатировал факт. — И должен был почувствовать, — пальцы разжались, выпуская одежду, а Джисон сделал паузу, отведя взгляд в сторону, сквозь стену. — Это не просто альфа, — продолжил, стиснув зубы от ненависти и отвращения, — энигма.       Феликс широко распахнул глаза.       — Он… Ты шутишь?       Но Джисон всем видом давал понять, что шутить хоть и любит, сейчас такового желания не имеет.       — Один из тех, кого официально не существует. Не человек — оружие.              — Почему ты…              — Или бог, — Джисон дёрнул плечами, предложил иной вариант. — Или дьявол. Как назвать существо, которое может подчинить даже доминантного альфу одним лишь взглядом?              Феликс знал — он чувствовал, — что Джисон говорит правду, тело помнило прикосновения Хёнджина, его запах, силу.       Энигма — это не просто альфа, а «альфа из альф», вершина эволюционной пирамиды. Его существование — результат генетической мутации, крайне редкой, и потому он представляет собой скорее легенду. Абсолютная сила, регенерация, невосприимчивость к болезням, способность подчинять волю других через феромоны, голос, укус — чем не миф? Тем более, что их, зафиксированных в истории, несущественный процент — по пальцам одной руки можно пересчитать особей? Одна десятимиллионная шанса на рождение — разумеется, их спишут со счетов. О сочетании хищнической натуры с холодным расчётом Феликс, как и любой другой человек, знает. Энигма не теряет контроль даже в гон, осознаёт каждое своё действие, а репродуктивный потенциал… Говорят, способен оплодотворить любого партнёра, включая альфа-самок, и, возможно, даже «перепрограммировать» саму биологию! Чем не чудо?       Не подчиняется никому, даже правительству. Его мораль — его собственная. Но самое восхитительное — контроль над сознанием. Доминантная особь способна феромонами подавить стоящих ниже в иерархии, но то, на что способен энигма, не снилось ни единому доминантному альфе! Его феромоны способны заставить кого угодно сделать что угодно — от убийства до самоубийства. Один укус способен лишить человека воли без шанса на возвращение собственного «я». Неисчерпаемый и вдохновляющий потенциал хаоса на грани реальности! Один энигма способен дестабилизировать целую страну при желании.              И если Хёнджин в самом деле окажется энигмой, если он решит за своё заточение перебить весь лайнер и вернуться, чтобы уничтожить страну: Феликс Родину не пожалеет. Ведь как, блять, надо было проебаться, чтобы дать чему-то подобному этот мизерный шанс на свободу? Руку на сердце положа, никогда в своей стране Феликс не был настолько разочарован!              И теперь, когда он услышал прямой ответ на вопрос, всё встало на свои места.              — Как я могу быть уверен, что ты… в здравом рассудке? — недоверие прорвалось, обойдя здравый смысл. — Может, ты удумал… я не знаю, зачем-нибудь…       Джисон смерил омегу нечитаемым взглядом.       — Вот как тресну тебя разок, сразу поймёшь. Имплантант показывать не буду, распинаться подолгу — тоже. Ещё вопросы?       — А Япония? — не мог не спросить. Ведь причина должна быть. — Вы же его не покатать решили…              — В Японии есть база, — вскользь поделился. — Не официальная, не правительственная. Частная. Так сказать, последняя попытка научиться контролировать.              — Но теперь…       — Но теперь образец на свободе! — добавил нарочито весело, но совершенно безрадостно. — И те, кого ты видел… Они не люди. Под влиянием они будут выполнять любые приказы, даже если это значит разорвать кому-то или самому себе горло. Тебе нужно сидеть тихо, — тон не терпел возражений. — Не выходить, не привлекать внимания.       — А я… — бормотал омега, семеня за Джисоном до самой двери, не желая отдаляться от этого ощущения безопасности, пускай мужчина и не альфа. — А мне как…       Джисон наклонился, его лицо оказалось слишком близко к лицу растерявшегося омеги.       — Не выходить и молиться, — дыхание коснулось веснушчатой щеки, — чтобы после всего Минхо тебе не наподдал за ночные похождения. Усёк?       Похлопав омегу по голове, добавил: «Жди гору мороженого».       Феликс остался один, продолжил смотреть прямо, на дверь, сквозь неё. Разум пытался осмыслить услышанное, но попытки были тщетны. Реальность накатила и раздавила: он переспал с монстром. Вступил в интимную связь с тем, кто способен побудить людей к убийству себе подобных. С тем, кто теперь на свободе. И это куда хуже, чем случайная связь, от которой так пытался уберечь старший брат, куда хуже, чем какой-нибудь подхваченный триппер.

• • • • •

      Джисон молнией вылетел из каюты, ноги едва касались скользкого пола, когда он нёсся по коридорам, а пальцы сжимали пистолет до побеления костяшек. «Чёртов Энигма…» Эта мысль пульсировала в сознании, подобно застрявшей в черепе пуле, препятствуя концентрации и отравляя всякую возможность ясного мышления. Он знал об этих существах слишком много информации, но в то же время предельно мало для того, чтобы чувствовать себя уверенно — их сила не имела видимых ограничений, их способность подчинять себе волю других существ была почти мистической, а абсолютная непредсказуемость делала опаснее любого известного оружия. Джисон вспоминал содержание строжайших отчётов об экспериментах — тех бесчеловечных, жестоких и тщетных попытках сломить природу, превратить в безопасных и в идеале — послушных созданий. Что же они натворили на этот раз, какой предел перешли, если Он сорвался? Челюсти болели от напряжения, как и пломбированные зубы.       Открыв дверь с плеча, он увидел их — людей, бывших пассажирами, членами экипажа лайнера, ныне превратившихся в обезумевших, кровожадных монстров. Их глаза были совершенно пусты, а руки покрыты засохшей кровью. Один из них, с искажённой гримасой и диким рыком, бросился прямо на объявившуюся помеху, его зубы оскалены, а пальцы вытянуты вперёд. Джисон не колебался ни секунды — оглушительный выстрел прокатился по замкнутому пространству. Тело рухнуло на пол, но на его место уже спешили следующие. Хватит ли патронов на всех? Джисон, ещё когда понял, что спокойно оттянуться в ночном бассейне не выйдет, начал пытаться для себя определить, насколько кинематографична ситуация. Энигма и его способности — абсолютное зло, однако не безграничное, апокалипсис не устроят: укуса достаточно, но и как легко заразиться, так же легко убить — самые обычные люди, у некоторых, стоит пальнуть по товарищу, даже сознание проясняется ненадолго, те в страхе разбегаются и забиваются в углы, пытаясь бороться с чужой волей в себе; но пассажиров на лайнере всё равно слишком много, в фильмах сколько ни палят во всех подряд — патроны удобно не заканчиваются, но Джисон почти сразу ощутил на себе их нехватку, тут реальность особенно жёстко осадила фаната боевиков. Поэтому Джисон старался метить в голову и только тем, кто выделялся энтузиазмом.       Прицелился, произвёл выстрел, затем ещё один и ещё. Каждый раз, когда спусковой крючок щёлкал, сердце билось ровно, без малейшего намёка на панику, хоть следовало бы — Джисон бы сам себя не осудил за эту слабость. Не в этот раз. Но необходимо сохранять хладнокровие, выполнять поставленную задачу.       Спасти как можно больше непричастных, не дать заражённым покинуть пределы лайнера… «Как же я устал от всего этого…» — эту мысль следовало немедленно прогнать. Как и желание не рассматривать и делить, кто есть кто, рискуя собственной жизнью, а попросту всех перестрелять и перерезать подручными средствами.       Энигма пробудился. Тело, столь долгое время скованное действием седативных препаратов и ремнями, теперь свободно. Мышцы разминались, возвращалась сила, и та была поистине нечеловеческой. Мельком Джисон видел залитый кровью атриум, как глаза блестели от холодного веселья, когда Он сворачивал шею очередному противнику или наблюдал, как обезумевшие люди убивают друг друга — проявление абсолютного превосходства. Феромоны уже распространились по лайнеру, парализуя волю, вселяя ужас, заставляя подчиняться. Джисон тогда недолго глазел, но достаточно, чтобы подытожить, в очередной раз убедиться, что ему слишком мало платят за это дерьмо.              Джисон прижался спиной к стене, тридцать три патрона иссякли, будто их оставалось три. Теперь в руке лежал нож, припасённый на крайний случай, который бы неизбежно наступил.       Когда, приготовившись к схватке, Джисон выскочил за угол, был готов принять поражение. Нож — достойное оружие, удобное и эффективное, но не когда на тебя направлено дуло.       Взгляды встретились, палец на спусковом крючке дёрнулся, но выстрела не последовало.       Признание произошло молча.       — Чан? — молясь всем богам, с облегчением выдохнул Джисон и опустил нож.       — Джисон? — Бан Чан опустил пистолет, напряжённо всматриваясь в лицо омеги. — Какого чёрта здесь происходит?       Среди кровавой бани учишься ценить мелочи, радоваться крохам. Какого было облегчение, что выскочил не очередной обезумевший пассажир, а хоть кто-то свой!       Джисон шагнул вперёд, его взгляд скользнул по коридору за спиной мужчины, ища признаки угрозы.       — Не знаю, — ответил, сжав шею, щёлкая позвонками. — Я хотел понырять, но сначала мне подмигнула голова какого-то красавчика, а потом, пока я смотрел как она опускается на дно, кто-то зарядил мне пяткой в висок. Как видишь, волосы высушить я не успел. Тут вопросы к вам, калеки.       — Энигма, — сплюнул Бан Чан; само это слово оставляло во рту вяжущий вкус горечи. — Нам обещали, что всё под контролем, — у омеги всего лишь нож, но тот выглядит, будто не против пару раз им ткнуть, так что альфа для верности оправдывается: — Дозировка знатно увеличена, он не должен был очухаться.       Джисон пихнул в бок, благо, локтем.       — Видимо, организм выработал толерантность? Или кто-то накосячил с лекарством, — он крутанул нож в руке. — А может, кто-то хуёво следил и в итоге не уследил. Какой-нибудь крайне назойливый комарик сумел реанимировать.       Бан Чан сглотнул, вытер пот с ладоней о свои штаны.       — Внешний стимул? — предположил, но сам же покачал головой. — Маловероятно. Не думаю, что что-то могло достаточно растрясти. Он и бровью не повёл, пока грузили, перевозили… Пак его даже уронил, пока по лестнице спускали!       Джисон взглядом дал понять, что знает лучше и больше, что умнее и вообще изначально знал, что этим всё закончится. Он не винил Феликса — что, чёрт возьми, нужно было сделать, чтобы вывести это тело из тщательно организованной отключки? Ну глянул малой, то же самое, если бы любопытный механик забрёл куда не надо; что с подключённой химией? Где была охрана? Всё это выводит из себя, от праведного гнева сводит конечности, но не время для выяснений.       Время действовать.       — Надо проверить капитанский мостик, — Бан Чан вернул себе профессионализм.       Лайнер, некогда символ роскоши и безопасности, теперь представлял собой изменённое до неузнаваемости пространство. Залитые кровью коридоры, разбитые иллюминаторы, из которых виднелась лишь безликая чернота моря, и повсюду — следы борьбы, криков, паники. Тишина, если её можно было так назвать, была наполнена посторонними звуками: глухими стонами, треском обрушивающейся обшивки, отдалёнными выстрелами. Экипаж, словно заражённый чумой, либо превратился в безмозглых агрессоров, либо пытался скрыться, либо уже погиб. Капитана и старших офицеров нигде не было видно.       Они двигались к капитанскому мостику, последнему бастиону порядка среди всеобщего хаоса. Палуба встретила разрухой, кто-то бился головой о стену, пытаясь размозжить себе череп, рвал на себе кожу, кто-то помогал подверженным аутоагрессивным наклонностям пассажирам, а кто-то стоял, смотря в никуда, позволяя крови на теле остывать. Хёнджин, судя по всему, отоспался и теперь попросту вымещал гнев на всех подряд. Или, не оценив ремонт, решил перекрасить лайнер в кроваво-красный.       Каждый шаг сопровождался звуками, способными свести с ума кого угодно — шёпот, стоны, внезапные возгласы, эхом отдававшиеся по металлическим стенам. Джисон и Бан Чан продвигались осторожно, их движения были скоординированными, каждый прикрывал другого, хотя и знали, что смысла в этом мало: противник может появиться в любой момент и откуда угодно.       — Блядство, — заключил Джисон, опустив плечи.       — Не говори, что не ожидал подобного, — Бан Чан оттолкнул омегу, чтобы пройти в помещение. — Иначе бы тебя здесь не было.       — Я верил в лучшее! — огрызнулся Джисон, огибая и уходя вперёд. — Но мой отдых накрылся.       Запятнанные стены, пол, приборная панель, разбитые экраны и оборванные провода. Тела лежали в нелепых позах: один из офицеров свисал со своего кресла, его голова едва держалась на тонкой полоске кожи, другой лежал ничком, руки всё ещё сжимали рацию, которую он, видимо, пытался использовать в последний момент. В открытых глазах застыл вечный ужас.       Капитан стоял за штурвалом. Пальцы механически двигались по приборам, глаза бегали из стороны в сторону, но он не произнёс ни слова. Губы дрожали, пытались выдавить звук, но голосовые связки не слушались.       Его тело здесь, но его самого нет.       Джисон подошёл ближе, махнул рукой перед лицом капитана — не реагировал. Зрачки были расширены, почти полностью поглотили радужку, а дыхание — частое, поверхностное, как у человека на грани панической атаки. Но паники не было.       — Энигма способен подчинить даже альфу, — восхитился Джисон, вытирая кровь с рук о белый китель. — Доминантного. До чего паршиво. Разве безопасно такого монстра оставлять в живых? Я бы лучше усыпил, как только вторичный пол проявился.       — Ребёнка?       — Если на кону государственный строй, жизни сотен тысяч… если на кону моя жизнь — я и ребёнка прирежу. А если ты считаешь иначе, то ради безопасности мира: напиши заявление по собственному.       Бан Чан прошёл мимо, скрипя ботинками. Он нагнулся, осматривая разбитое оборудование связи: провода вырваны, экраны разбиты, антенны погнуты — их лишили возможности позвать на помощь.       — Вот поэтому официально они и подлежат уничтожению, — устало проговорил, скользя пальцами по краю разбитого монитора. — Но амбиции-то превыше.       Джисон подоспел, толкнул Бан Чана в плечо, не сильно, но достаточно, чтобы альфа обернулся.       — В этом всё вы, альфы, — ехидно протянул. — Одно интересно — как будут пытаться это замять. Ну и когда пригонят вертолётик…       Бан Чан проигнорировал, брезгливо дистанцировался от перепачканного в крови омеги и двинулся к окну, за которым простиралось тёмное море. Лайнер плыл куда-то, но куда — неизвестно. Капитан не отвечал, хотя руки продолжали следовать невидимой инструкции.       — Если выживут — что-нибудь придумают, — Бан Чан ответом не удивил. — Надо найти Со.       Джисон последовал за ним, нож, подлетев в воздух, оказался ловко пойман и вновь был готов к бою.       — Надеюсь, он ещё не умер, — весело отозвался Джисон и направился следом на выход.       Как можно скорее, поэтому вместо грузового пришлось везти на круизном. Пошли на риск, пренебрегли безопасностью ради экономии времени и секретности. Пришлось терпеть и больше для собственного спокойствия — приковать. Наставили, что необходимо поддерживать постоянный поток вещества, следить за показателями…       Легко планировать, когда не участвуете и максимум понесёте финансовые убытки, а не окажетесь отрезанными от суши посреди океана. Джисону до сих пор интересно: там никому не смешно с надёжного плана? Потому что ему — да, но сил на смех нет.              

• • • • •

                           Феликс лежал, пялясь в потолок, нервно теребя одеяло. Каюта казалась слишком тесной, воздух — слишком густым, пропитанным запахами крови, пота и чего-то ещё — того самого, что осталось после Хёнджина. Тело помнило каждое прикосновение альфы: как пальцы сжимали его бёдра, как дыхание обжигало кожу, как сила заставляла дрожать не только от страха, но и от чего-то запретного, что он не хотел признавать.              Нет.              Рука взметнулась к груди, сгребла ткань, будто пыталась сдержать сердцебиение, которое грозило раскурочить рёбра.              Рецессивный омега.              Эти слова всегда звучали как приговор. Но сейчас… Разве это не преимущество? Он не поддался феромонам, не потерял голову, когда другие превратились в безумных марионеток. Он мог мыслить, действовать и без хирургических вмешательств.       Взгляд нашёл раскрытый кейс Минхо. Будто, омыв кровь с тела, сменив одежду на чистую, всё, что произошло по ту сторону каюты, забылось. Феликс не собирается отсиживаться в ожидании, когда очередное тело, врезавшееся в дверь, её вынесет. Даже если задница, как и всё тело, болит, взявшаяся из ниоткуда клаустрофобия берёт верх. Быть может, на суше, там, где есть окна, а не иллюминаторы, где есть куда бежать, он бы и просидел в мнимой безопасности чуть дольше.       Феликс подскочил, пробежался пальцами по холодной стали. Стрелять он не умеет, вставлять магазин в пистолет — тоже, да и тех почему-то в кейсе нет. Зато лежал нож, на случай экстренной необходимости и он подойдёт.       «Я должен», — без тени колебаний. Сколько времени он провёл в каюте? Полчаса? Час или два? Ночь закончилась, но рассвет не принёс облегчения. Вместо него пришла тишина — густая, давящая: корабль затаил дыхание, ожидая неизбежного. Не могли же люди за это время перебить друг друга? Кто вообще остался? Не вернулся ни Джисон, ни Минхо, а за последнего сердце в особенности болит.       Феликс начал движение медленно, шаги были осторожными, глаза то и дело метались, ища угрозу со всех сторон и не позволяя угодить в чьи-то внутренности. Коридоры превратились в настоящий лабиринт смерти. Тусклый свет разбитых ламп выхватывал окровавленные стены, где застыли багровые брызги. Тела лежали в нелепых, противоестественных позах — кто-то безжизненно свисал с поручней, кто-то распластался на ступенях, откинув голову, зияя позвонками. Кто-то лежал ничком, а конечности судорожно сжимали подобие оружия, которое не помогло защититься. Под ногами обломки мебели, потерянные туфли, сумки и украшения, куски дорогих тканей и порой — конечности. Феликс изо всех сил старался не смотреть на лица, не хотел запоминать. Не узнавать тех, с кем вместе посещал мастер-классы, с кем болтал в спа и кто заказывал ему коктейли в баре. У него не было никакого плана, он просто шёл вперёд, надеясь почувствовать, как сквозь смрад пробивается родной запах, услышать знакомый голос и не увидеть знакомое бездыханное тело. Или всё же лучше найти тело? Даже обезображенный труп, зато знать, где именно и что случилось с братом. И, сидя сложа руки, он не добьётся ничего.       Он не может ждать, пока кто-то другой за него решит его судьбу.       Выбравшись на верхнюю палубу, омега первым делом заполнил лёгкие чистым воздухом до отказа. Свежим, холодным, солоноватым — вдохнул саму жизнь. Ветер холодным порывом взъерошил волосы, ударил в лицо запахом моря. Холод проникал сквозь тонкую одежду, заставляя Феликса съёжиться, его волосы неприятно разлетались, липли ко влажному от пота лицу, попадали в рот и липли к губам, стоило провести языком по сухой коже. Рассвет ещё не успел согреть воздух, но свет прорезал, обнажил мрачное, пугающее величие океана — бескрайнего, абсолютно равнодушного, не знающего и не желающего знать о том, что творится на проклятом судне. Небо висело низко, выглядело свинцовым, покуда природа замерла, ожидая финального акта трагедии.       Палуба была сплошь залита кровью. Тела не лежали друг на друге — немалая часть пассажиров плавала кто в бассейнах, заполнив до краёв, кто за бортом. Подсохшие лужи блестели под тусклым рассветным светом, подошва кроссовок оставляла быстро сохнущие следы.       Вдали, среди раскуроченных шезлонгов, два силуэта. Две абсолютно противоположные силы: одна, разрушительная и неудержимая, и другая, пытающаяся удержать хоть какой-то остаток контроля.       Хёнджин возвышался над Минхо, его плечи были расправлены, его кулаки сжаты так крепко, что костяшки побелели.       И Минхо, пускай доминантный альфа, явно проигрывал, он едва держался на ногах. Лицо было сплошь изуродовано — губы распухли, один глаз заплыл, кровь бежала по подбородку… Каждый вдох давался ему с неимоверным трудом, Феликс сразу же отвернулся, зажмурившись, чтобы не видеть происходившего. Он пытается, но не может притвориться, что этого не существует, ведь он слышит глухие удары, стоны и хрипы.       Не этот человек пытался помочь, вытереть волосы полотенцем, в нём не осталось ни капли прежнего хладнокровия, только первобытная жажда разрушения. Энигма не использовал оружия, лишь голые руки; каждый его удар был точным, исполненным неумолимой силой. Кровь застыла в жилах омеги, но ноги не приросли к палубе, против воли и вопреки здравому смыслу двигались навстречу опасности. Феликс заворожённо следил, как кулак Хёнджина впечатывается в челюсть Минхо, заставляя голову дёрнуться в сторону с отвратительным треском. Видел, как Минхо теряет опору и падает на колени, сплёвывает кровь. «Поэтому, — омега вслушался, старательно различая слова в хрипе брата, пока тот пытался подняться, опираясь на металлическое ограждение, — ты и не должен был выйти». Колено вынудило Минхо согнуться пополам, желчь смешалась с кровью, выплёскиваясь на палубу. Следующий удар незамедлительно пришёлся в челюсть, голова ударилась о металлический поручень с глухим лязгом.       — Минхо! — омега бросился вперёд, спотыкаясь о тело, лежащее на пути. Игнорируя боль в коленях, чужую кровь и не весть что ещё на ладонях, Феликс поднимается, повышая голос: — Пожалуйста!       Минхо не отреагировал, энигма не обернулся. Кулак фанатично врезался в лицо альфы.       — Хёнджин, пожалуйста! — Феликс спотыкался, но поднимался, заставляя себя лезть на рожон, ползти ближе, будто в силах остановить этот кошмар. — Хватит! Зачем ты это делаешь? Они все мертвы! Эти люди… Это был… был всего лишь круиз… Кому и что ты доказываешь?!       Голос тонул в утробном рычании, в звуках праведного гнева и отмщения.       — Ты же можешь быть лучше!       Хёнджин помедлил, сжимая ворот Минхо; на секунду, и её Феликс с уверенностью окрестит самой страшной в его жизни, показалось, что Минхо не подаёт признаков жизни.       — Ты? — энигма приподнял брови, озадаченно глянув на омегу. — Я же сказал тебе ждать.       Его кулак снова взметнулся, и Феликс непозволительно близко наблюдал, как самый близкий человек умирает на его глазах, а монстр, не так давно касавшийся его тела, теперь разрушал то немногое, что осталось.       — Пожалуйста, — вновь взмолился омега, подойдя достаточно близко, чтобы услышать, как Минхо тратит последние силы на предостережение, просьбу бежать.       Спина, широкая и напряжённая под разорванной рубашкой, казалась непробиваемой, как стена из плоти и крови. Мускулы играли под кожей с каждым движением, с каждым ударом. Кости хрустят, плоть рвётся, ноги ломаются о палубу, но альфа не просит пощады, не умоляет.       — Хватит! — голос сорвался, высокий, тонкий, как у подростка на грани истерики.       Кулак энигмы застыл в воздухе, кровь капала, пока события укладывались в голове. Плечи медленно опустились, лезвие вошло под лопатку.       — А вот это было неприятно, — Хёнджин вытер пот со лба, восстанавливая сбитое дыхание. Омега незамедлительно отступил. Как не отступить, когда в глазах ни боли, ни удивления? Только раздражение, ведь отвлекли от важного дела — размозжения человека. — Вытащи, — последовало требование.       Феликс подчиняться не спешил, быстро дышал, лихорадочно соображая, что делать дальше. Лёгкие пылали, он не хотел подходить. Не хотел прикасаться. Но Хёнджин ждал. Феликс протянул руку, потому что, перейдя границу, теперь точно при необходимости сможет засадить в шею. Рукоятка была тёплой, липкой… Он сделал глубокий вдох и потянул.       Лезвие вышло с мягким, влажным шорохом. Кровь сразу же выступила, пропитала ткань рубашки тёмным пятном, которое на глазах заметно увеличивалось в размерах.       — Я просил остановиться, — Феликс отшатнулся, роняя и тут же подбирая нож, выставляя перед собой. — Ты меня не слушал! Я не хотел… Нет, извини, я подумал…       Он же не самоубийца: напакостил и теперь захотел отступить, сбежать, сверкая пятками и молясь. Жаль, от такого хён не защитит. Хёну самому нужна защита и, по-хорошему, скорая помощь.       — Разве я не велел тебе не высовываться?       И спорить омега тоже не хотел. А драться — тем более, ведь это не драка будет, а убийство, и он ну точно обречён отлететь на тот свет с первого удара. Но что-то внутри, тревожащее и упрямое, не давало отступить. Хёнджин начал подниматься — он оставил Минхо, отвлёкся, давая альфе время и, возможно, шанс.       — Ты устроил здесь кровавую резню, — омега пытался оправдаться, как мог. — Разве я мог сидеть в каюте? Слушать? Наблюдать?       От смешка Хёнджина по коже омеги пополз мороз. Когда рука энигмы взметнулась, омега втянул голову в шею, зажмурился, надеясь, что вот теперь, достаточно пожелав, в критичной ситуации точно сумеет исчезнуть. Или хотя бы отключиться. Но ладонь всего лишь прижалась ко рту.       — Люди так не вопят, умирая, как ты сейчас, — замучено просипел Хёнджин. — Не думаешь, что после всей суматохи у меня раскалывается голова?       Феликс попытался отстраниться, но хватка была железной — пальцы обхватили лицо, и от крови Минхо, попавшей на язык, стало не отплеваться. Одно обрадовало: Минхо, лежащий на палубе, слабо шевельнул пальцами, губы раздвинулись, но звука не вышло.       Рука отпустила, и Феликс тут же стёр рукавом кровь с лица.       — Тебе не нужно это делать, — повторил твёрже, чем от себя ожидал. — Большая часть людей здесь ни в чём не виноваты. Просто… это круиз? Знаешь такое? Семьи приехали на отдых, видишь шезлонги? Гирлянды?       Хёнджин развёл руками, почти театрально, если бы не смазанность и тяжесть в каждом движении.       — А я когда-то говорил, что убиваю исключительно виновных? — он отмахнулся. — Да и виновных в чём?       Каждым словом он скручивал желудок омеги всё туже. Такое не парировать, такого не переубедить. К чему воззвать, когда прямым текстом сказано, что убийство ради убийства и никаких исключений нет, жалость, здравый смысл не предусмотрены.       — Минхо не плохой, — с ходу переориентировался Феликс. — Он просто… Он не виноват, правда. Не больше других уж точно! Есть куда более виноватые люди! Прям плохие, совсем отвратительные! Честнее будет сначала их. Ну… того? Тюкнуть. Там хотя бы есть за что.       Хёнджин закашлялся, прикрывая рот предплечьем, зафыркал, а, быть может, так он рассмеялся. Феликс, однако, услышав, чуть не свалился с ног, решив, что звук такой не к добру. Но видимой агрессии, вспыхнувшей волны гнева не последовало.       — Посмотрел бы на тебя, герой, если бы тебя изъяли из семьи ребёнком, — упёршись рукой в бок, Хёнджин на мгновение зажмурился, пригнулся, борясь с давшей о себе знать мигренью. — Если бы тебя использовали как лабораторную крысу. Резали, кололи, ломали — и всё ради того, чтобы понять, как ты работаешь. Слишком гибкая мораль, не стыдно?       По носу омеги прилетел слабый, поучительный щелчок — вернул в реальность. Но больше болью — это поистине беспощадно, чуть сильнее, и точно потребовалось бы вмешательство хирурга. Кровь не захлестала, но Феликс на всякий случай зажал нос ладонями.       Хёнджин в чём-то прав. Всегда кто-то в чём-то прав, независимо от стороны — мир серый. Феликс не сможет понять, через что прошёл этот человек, но и так легко согласиться тоже не в силах. Почти десять тысяч — пассажиров и экипажа, людей всех возрастов, которые так и не поняли, что произошло, погибло. Такое не оправдать, такое понять-то с трудом и стратегически вымученной улыбкой едва удастся.       — Ты маленький упрямый лупень, — выделяя каждое слово, отчитал Хёнджин и наклонился.       Феликс глазом не моргнул, как оказался на плече. Тело энигмы было пугающе твёрдым и горячим.       — Что ты творишь?! — пискнул и вцепился в ткань рубашки, пачкаясь свежей кровью.       Омега попытался вырваться, сползти, хоть как-то выказать своё несогласие, но, придерживаемый одной рукой, по итогу повис.       — Омеге не стоит на это смотреть, — ответил Хёнджин и поправил ношу, взвалил поудобнее. — А я утомился. Найдём каюту почище, завалимся, полежим.       Пальцы разжались, затем снова сжали ткань. Он не ожидал такого ответа, не ожидал, что Хёнджин вообще ответит.       — Я рецессивный, — выпалил и, секунду постыдившись, заставил себя продолжать: — Я не смогу выносить детей, у меня слабое здоровье, нервы тоже! Мои феромоны почти не работают, я не чувствую чужих, да и своих-то едва ли… — дыхание сбилось. Это был не просто факт. Это признание. Он никогда не говорил об этом вслух. Никогда не признавался, что его собственное тело — несовершенный механизм, который отказывается выполнять базовые функции. — Я объективно плохой вариант. Очень херовый. Меня очень-очень легко травмировать во всех смыслах, и я уже на грани, если попытаешься мною повторно воспользоваться, я точно и обоссусь, и проблююсь!              Настолько отчаялся, что хотел уже взмолиться по-человечески: «Бога ради, поставь на пол и просто уйди».       — Не придумывай, — ещё тише, не выдавая ничего, кроме усталости, сказал альфа. — Мы отлично спелись. От тебя не чешется нос — самое оно. Если понадобится — просто помою тебя, проходили.              Феликс закусил губу. Его сердце ударило в рёбра, как кровь метнулась к лицу. Он старался не думать о том, как по коже ползли мурашки — не от страха: этот монстр, этот массовый убийца и венец эволюции говорил с ним, будто они равны. Не убил даже за нож в спине!       Если так посмотреть, руки энигмы — крепкие, сильные, с выступающими венами и шрамами, которые заполнили каждый миллиметр. Кровь на них уже подсохла и выглядела не отталкивающе, а странно привлекательно: не след насилия, а украшение, подчёркивающее силу.       — Я не шучу, если ты собираешься мной воспользоваться, — лицо омеги горело, дышать становилось всё сложнее, — я не побрезгую и снова…       Он не договорил, пускай вокруг лишь трупы, а Минхо точно не услышит, он не мог признаться, что воспользуется самым унизительным приёмом самозащиты. Но Хёнджин и так понял.       — Ты действительно упрямый, — ни раздражения, ни злости. — И громкий. Намёк не улавливаешь?       Феликс прослушал всё, что было сказано, ведь там, вдалеке, брат пытался приподняться на локтях. Он потянулся к пистолету. Пальцы едва слушались, но обхватили рукоять, все движения были медленными, полными борьбы с собой и превозмогания острой боли. «Не смотри», — непременно это прошептали губы.       — Хёнджин, — в панике взывал омега. — Хёнджин, пожалуйста, — заколотил по спине, смотря, как брат подносит дуло к виску, как палец нащупывает спусковой крючок, — он не плохой! Он не такой! Он всегда заботился обо мне, он никогда не делал ничего плохого людям и животным, он… И как альфа образцовый — сексом занимался по принципу активного согласия! Ещё он жертвует в детские дома, в приюты, он подкармливает бездомных котов! — факты вылетали пулемётной очередью, пока пальцы вовсю давили на ножевое ранение энигмы, требуя не игнорировать. — У него три кота. Три кота останутся без отца, если ты продолжишь! Пожалуйста!       Хуже однозначного, не терпящего возражений и препираний приговора только молчание. Феликс через нежелание, страх и отвращение проталкивает пальцы в рану, нарушая регенеративные процессы, вынуждая вновь кровоточить и реагировать. Если это ничем не поможет — хотя бы принесёт боль, не будет Феликс безропотно смотреть, как Хён, его защитник, его единственная опора в этом мире, нажмёт на спусковой крючок.       Тело энигмы напрягается, Феликс чувствует отчётливее его мышцы, слышит, как дыхание становится глубже, а феромоны… Тошнотворный запах забивается в ноздри.       — Ты серьёзно? — Хёнджин остановился.       — Не уверен, про что ты, но да.       Хёнджин двинулся вперёд, игнорируя копошение в ране. Пальцы выскользнули, когда Феликс увидел, как к Минхо подбегают двое, Джисон с Бан Чаном на пару пытаются отобрать пистолет.       Это не то, как Феликс хотел провести время, не такого окружения ожидал. Он устал, выдохся, с него хватит. Омега не понял, что плачет, пока не почувствовал, как слёзы стекают по его щекам, горячие и солёные.       — Ты не голоден? — как между делом поинтересовался Хёнджин. — Всё равно ничего не делаешь, рану зажми.       Феликс проморгался, всхлипывая.       — Что?       — Заткни мне дыру в спине, — потребовал энигма и повторил без тени иронии: — Я спросил: «Ты не голоден?»       Голоден ли? Омега не уверен, что сумеет запихать в себя хоть кусок: желудок то и дело сводило спазмом от творящегося вокруг, в горло возвращался ком.       — Воды бы… Воды бы выпил, — ответил и, чтобы не спровоцировать гнев, накрыл разорванную плоть, останавливая кровь. — Ты же не выкинешь меня за борт? — спросил, косясь на море, которое сейчас в опасной доступности.       Хёнджин рассмеялся, и было в этом что-то другое — что-то, что омега не мог определить.       — Плыть прилично, времени достаточно, — задумчиво произнёс энигма. — Расскажу тебе одну историю, потом решишь, повезло тебе или нет. А пока думай, что хочешь на… — он повернул голову — уже и красочный рассвет заблистал, — завтрак?       Проснувшееся солнце заливало палубу багрянцем.       Вместо долгожданной свободы Феликс ощущает себя мешком риса в эпицентре апокалипсиса, к которому привела забота ближнего. Кто знает, возможно, если бы Минхо не защищал столь ревностно то, чем Феликс не дорожит, и позволил легкомысленно потрахаться с первым встречным, то лайнер не превратился бы в плавучий морг.       Мораль?