saulė taip pat egzistuoja

***

Комната для репетиций была их настоящим домом, а все остальные места — лишь декорациями, где они отбывали повинность между этими вдохновенными и шумными встречами. Воздух здесь был густым и вечным коктейлем из запахов пота, пыли, остывшего металла оборудования и горьковатого аромата кофе. Он въедался в одежду, в волосы, становясь незримым знаком принадлежности к этому маленькому миру. Под ногами, словно змеи, извивались черные провода, готовые в любой момент запутаться в ногах неосторожного посетителя. Гитары, застывшие на стойках, напоминали уставших стражей, молчаливо взирающих на хаотичную жизнь своих владельцев. На подоконнике, заляпанном каплями дождя и пальцами, выстроились в печальный ряд стаканчики с остывшим, давно забытым кофе — немые свидетели бесконечных споров о риффах, аккордах и смысле бытия. Лукас, сидя на единственном относительно целом стуле, возился со своей Fender Stratocaster. Его пальцы, привыкшие к грубым струнам, сейчас были неуклюжими и раздраженными. Он щипал струну, вслушивался в гудящий в комбике звук и щурился в сторону тюнера, мигающего разноцветными лампочками. Казалось, он вел с ним тихую, но ожесточенную войну. Прядь выгоревших на летнем солнце волос то и дело падала ему на глаза, и он с одинаковым раздражением смахивал ее тыльной стороной ладони, словно отмахиваясь от назойливой мухи. Он весь был сосредоточен на этом процессе, отгорожен от остальных стеной собственного недовольства. Эту стену проломила хитрая улыбка Аланаса. Гитарист подошел ближе, переступая через педалборд, и остановился перед Лукасом, скрестив руки на груди. Его глаза блестели озорством, которое предвещало ничего хорошего. — Знаешь, с этим новым блондом ты удивительно похож на того прилежного певца из школьного хора, — произнес Аланас, растягивая слова и явно наслаждаясь моментом. — Ну, того, что всегда тянет руку и знает все ноты, но при этом поет так, будто у него зажат нос. Лукас резко вскинул голову. В его глазах вспыхнула мгновенная, почти детская обида, но он был мастером по превращению обиды в колкость. —Да пошёл ты, — бросил он, но уже через секунду его собственное воображение, видимо, нарисовало ту же картинку. Уголки его губ дрогнули, и он фыркнул, а потом засмеялся сдавленным, но искренним смехом, не в силах удержаться. На другом конце комнаты, восседая на массивном комбике как на троне, Эмилия перебирала струны своего баса. Низкое, бархатное гудение было ее способом медитации. Ее лицо, обрамленное темными волосами, оставалось невозмутимо спокойным, маской стоицизма. Но даже маски имеют щели. — Не волнуйся, Лукас, — ее голос прозвучал ровно и сухо, без единой эмоциональной ноты, но от этого ирония в нем приобрела лезвие бритвы. — В школьный хор тебя всё равно не возьмут. У них, я слышала, серьезный конкурс. Требуют идеального сопрано. Эффект был мгновенным и идеальным. Лукас от неожиданности так дернулся, что чуть не выронил драгоценную гитару из рук. А Аланас, его заклятый друг и провокатор, согнулся пополам с таким хохотом, будто ему щекотят самые уязвимые ребра. Его смех, громкий и заразительный, заполнил все уголки комнаты. Все это время Йокубас оставался в тени своей барабанной установки, своего личного королевства хрома и пластика. Он молча, с отрешенным видом вертел одну барабанную палочку в длинных, умелых пальцах. Его взгляд был устремлен в пустоту где-то между тарелкой райд и томом напольного барабана. Казалось, он вообще не слушал этот дурацкий обмен любезностями, полностью уйдя в свой ритмический мир. Но когда смех Аланаса начал стихать, переходя в отдельные всхлипы, Йокубас поднял глаза. Он обвел взглядом троих, и его спокойный, глубокий голос прозвучал с неожиданной серьезностью, разрезая веселье как ножом: — На самом деле, блонд ему идёт. — Все взгляды мгновенно устремились на него. Йокубас лишь пожал плечом. — Теперь будет сразу видно, где на сцене лидер. Свет будет литься прямо на него. В комнате воцарилась тишина. На одну секунду, не больше. Но в этой секунде уместилось все: неожиданность от того, что молчаливый Йокубас вообще что-то сказал, и совершенная абсурдность его заявления, произнесенного с таким невозмутимым видом, будто он объявлял прогноз погоды. А потом комната взорвалась. Смех на этот раз был всепоглощающим, стихийным бедствием. Аланас, уже почти успокоившийся, снова зашелся в приступе, теперь уже бесшумно и безнадежно, постукивая кулаком по полу. Лукас, забыв про гитару, откинулся на спинку стула и хохотал, глядя в потолок. Даже Эмилия, всегда сдержанная и язвительная Эмилия, не выдержала. Она прикрыла рот и нижнюю часть лица ладонью, но по ее глазам, узким и блестящим, было видно, что она улыбается — широко и по-настоящему. Лукас, воодушевленный и польщенный, вскочил со стула. Он с актерским пафосом поставил ногу на сиденье, взял гитару как боевой клинок и изобразил позу эпического героя. — Ладно, раз уж я такой лидер, сияющий, как путеводная звезда, то слушайте меня внимательно! — провозгласил он, стараясь перекричать остаточный смех. — Сегодня играем так, будто это наш последний день на этой грешной земле! Вкладываем всего себя! Аланас, едва переводя дух, подхватил, подмигивая Эмилии: — А завтра, когда наступит тот самый апокалипсис, мы снова будем играть так, будто это наш последний день! Эмилия, убрав руку с лица и вновь надевая маску безразличия, но уже без прежнего успеха, кивнула. — Вечный апокалипсис. Звучит. Неплохое название для нашего нового сингла. Йокубас, не говоря ни слова, лишь едва заметно улыбнулся уголком рта. Он взял в руки вторую палочку, отсчитал всем знакомый затакт кивком головы — раз, два, три, четыре! — и обрушил на мир сокрушительный удар по малому барабану и тарелке-крэш, словно подводя итог и одновременно давая начало. И репетиция началась. Не с первых нот песни, а с этого самого смеха, с этой общей дрожи в воздухе, с этого взгляда, которым они обменялись перед тем, как начать. Звуки гитары, баса и барабанов слились в единый, мощный поток, который вышибал пыль из углов и заставлял вибрировать стекла на окне. Они играли. Они смеялись над ошибками. Они спорили на ходу, не прекращая играть. И в груди у каждого жило это легкое, почти неуловимое, но такое важное ощущение, что все настоящее, все по-настоящему важное и живое происходит именно здесь, в этой душной, шумной, несовершенной комнате. И больше нигде.

***

Маленький клуб, их любимый тип площадок. Здесь не было барьера, отделяющего богов на сцене от простых смертей в зале. Здесь был лишь приподнятый над полом деревянный настил, и расстояние между ними измерялось всего парой шагов и взглядами, встречающимися в густом, задымленном воздухе. Свет софитов, неяркий и пыльный, бил прямо в глаза, превращая первые ряды в смутную, дышащую массу теней. Публика молчала. Не от скуки или разочарования — это была тишина полного погружения. Кто-то стоял с закрытыми глазами, пропуская музыку сквозь себя, будто пытаясь распутать ее на отдельные нити-переживания. Кто-то едва заметно качался в такт, отдаваясь во власть гипнотизирующего грува Эмилии и Йокубаса. Их песни, знакомые до каждой ноты, вновь обретали странное, почти мистическое свойство: они звучали как чужая, выплеснутая наружу боль. Каждый аккорд, сыгранный Аланасом и Лукасом, каждый простуканный ритм казались наполненными несказанными историями, чужими воспоминаниями, которые публика примеряла на себя. Лукас пел, прижавшись губами к микрофону, но его взгляд был устремлен куда-то далеко, мимо спинок стульев у барной стойки, сквозь заднюю стену зала — в пустоту. В эти несколько минут на сцене с ним происходила метаморфоза. Веселый, почти клоунский лидер группы исчезал, и на его месте появлялся кто-то другой: серьезный, сосредоточенный, отстраненный. Его голос, обычно такой звонкий и насмешливый, теперь низко вибрировал, цеплял за самые потаенные струны души так, что в минуты абсолютной тишины между куплетами, казалось, можно было услышать сдержанное дыхание каждого человека в этом помещении. И вот прозвучал финальный, оглушительный аккорд. Он завис в воздухе на секунду, растворился в гуле комбиков и затих. На смену ему, разорвав натянутую тишину, как удар молнии, обрушились аплодисменты. Резкие, громкие, искренние. Ребята, промокшие от напряжения и сценического света, едва кивнули в благодарность и спустились за кулисы. Тесное пространство за сценой встретило их привычным хаосом: футляры от инструментов, брошенные куртки, бутылки с теплой водой. Воздух здесь был еще гуще и жарче. Первым нарушил тишину, отдышавшись, Аланас. Он облокотился о стол, заваленный проводами, и кивнул Лукасу, его тон был необычайно серьезным, почти аналитическим. — Всё. Теперь ты точно не похож на школьника из хора. Ни капли. После такого даже у хорового дирижера волосы встали бы дыбом. Лукас, все еще находясь в том самом, «другом» состоянии, лишь медленно моргнул, возвращаясь в реальность. Потом его лицо озарила знакомая ухмылка, смывая маску отстраненности. — Ха-ха. Очень смешно. Между прочим, я там реально пел. Целых три года. Эмилия, откручивая крышку с бутылки минеральной воды, подняла голову. Капли пота стекали по ее вискам. Она недоверчиво выгнула одну идеальную темную бровь, ее взгляд был полон скепсиса. — Не может быть. Йокубас, уже разобравший свою небольшую установку, снова устроился на ящике и принялся с привычной ловкостью вертеть барабанную палочку между пальцев. Он не поднял глаз, его голос прозвучал сухо и обреченно-констатирующе: — Слишком чисто и мощно поёшь сейчас, чтобы эта история была мифом. Это факт. Логический. Аланас, не выдержав, расхохотался так громко, что, отшатнувшись, чуть не опрокинул хлипкий стул. Он схватился за грудь, изображая сердечный приступ от воображаемой картины. — Стой, стой, все молчите! Я представляю! Лукас — маленький, идеально причесанный брюнет в отутюженной белой рубашке. Стоит среди таких же ангельских голосов, тянет ноту… А потом бац! — Аланас сделал драматическую паузу. — Решает собрать рок-группу, чтобы отомстить миру за все эти годы принудительной невинности! Вот откуда в наших песнях столько боли! Это не лирика, это крик души! Лукас закатил глаза с таким видом, будто это была тысячная версия данной шутки, но улыбка не сходила с его лица. Он сделал широкий, театральный жест рукой. — Да, именно! Ты думаешь, откуда вся эта драма в последнем альбоме? Меня глубоко травмировала обязательная белая рубашка и этот дурацкий галстук. Шрамы на психике. Все трое — Лукас, Аланас и даже обычно невозмутимая Эмилия — разразились смехом. Эмилия покачала головой, пытаясь сохранить маску безразличия, но предательские морщинки в уголках ее глаз выдали ее. И тут, как финальный аккорд в этой комедии, раздался тихий, ровный голос Йокубаса, все так же не отрывавшегося от contemplation своих палочек: — Хор — это мощно. Дисциплина. Чувство ансамбля. Основа. Это замечание, абсолютно серьезное по тону и абсурдное по содержанию, добило всех. Смех усилился, стал всепоглощающим. Аланас уже просто хрипел, беззвучно сотрясаясь, Лукас прислонился лбом к прохладной стене, а Эмилия, наконец, сдалась и рассмеялась по-настоящему, громко и звонко. Лукас смотрел на них — на Аланаса, корчащегося от смеха, на Эмилию, вытирающую слезу с ресниц, на Йокубаса, с легкой, почти невидимой улыбкой наблюдающего за своим произведением. И вдруг он ощутил это с новой, пронзительной силой: да, их песни могут быть бесконечно грустными, они могут выворачивать наизнанку, заставляя проживать чужую боль как свою. Они могут звучать как отчаянный крик в пустоту. Но после таких вечеров, когда последний аккорд уже отзвучал, а в ушах еще стоит гул, он знал точно — верил всем существом — что рядом с этими людьми, в этом тесном, смешном мире за кулисами, он будет смеяться до самого конца света. И, возможно, даже после него.

***

Город после концерта всегда казался другим — приглушенным, уставшим, будто выдохнувшим после их громкого выдоха. Улицы опустели, остывающий асфальт блестел под редкими фонарями, отбрасывая длинные, таинственные тени. Воздух пах дождем, который так и не пошел, озоном и пылью, подсвеченной электрическим светом витрин. Лукас и Аланас шли рядом, не торопясь, наслаждаясь этой странной, зыбкой тишиной. Куртки были накинуты на плечи или застегнуты лишь наполовину, отдавая ночному воздуху тепло разгоряченных тел. Аланас пнул носком потертого ботинка бесхозный камешек, и тот, весело поцокав, укатился в сточную канаву. — Вот скажи мне, как лидеру и главному философу нашей банды, — начал он, заложив руки в карманы. — Если бы завтра и правда был тот самый конец света, о котором мы все время поем… что бы ты сделал? Последнее желание. Лукас фыркнул, его дыхание превратилось в маленькое облачко в прохладном воздухе. —Глобально. — Он сделал паузу для драматизма, глядя на тускнеющее небо. — Ну… Наверное, купил бы шоколада. Много-много шоколада. Чтобы встретить апокалипсис с правильным уровнем сахара в крови. Аланас тут же остановился и оглянулся. Словно по волшебству, в конце улицы сияла неоновым синим светом вывеска круглосуточного магазина — прибежище полуночников, студентов и теперь еще двух гитаристов, размышляющих о конце света. —Предлагаю не откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня. Проверим твою теорию на прочность? Дверь магазина звонко пискнула, впуская их в царство мягкого, искусственного света и навязчивого гума поп-музыки из динамиков. Пахло кофе из старого автомата, свежей выпечкой и чистотой. Лукас, словно снайпер, сразу нашел цель — длинную полку, ломящуюся от всевозможных шоколадных батончиков. Он принялся деловито сгребать их в охапку. — Смотри, этот с миндалем — для Эмилии, — комментировал он, будто проводил стратегический брифинг. — Она сделает вид, что это слишком сладко, но съест, не оставив и крошки. Этот, с карамелью, тоже ее. И вот этот, белый, — она будет бросать на нас убийственные взгляды, но умнет первой. Аланас, смеясь, накинул в корзину пачку воздушных вафель в шоколаде. — А этот — для Йокубаса. Хотя мне кажется, он ест шоколад так же, как играет на барабанах: с максимальной концентрацией, идеально ровными кусочками и без единой эмоции на лице. Потом просто скажет: «Было адекватно». Лукас прыснул от смеха, и из его рук на прилавок высыпалась добрая половина его сладкой добычи. — Точно! — всхлипнул он, собирая батончики. — Он будет сидеть, смотреть на нас своим пронизывающим взглядом, молчать весь вечер, а потом, когда уже все забудут, спокойно произнесет: «Спасибо. Было вкусно. Шоколад обладал приемлемыми органолептическими свойствами». Аланас, наклонившись к Лукасу, сделал идеально ровное, невозмутимое лицо и глухим, размеренным голосом подражая Йокубасу: — «Спасибо. Было вкусно. Шоколадная масса демонстрирует сбалансированное соотношение сладости и горечи». Они оба захохотали так громко и заразительно, что сонный кассир за стойкой поднял на них усталые, но доброжелательные глаза. Лукас, едва переводя дух, лишь махнул ему рукой в извинении и продолжил сгребать свое богатство в большой бумажный пакет. У выхода, когда писк двери снова огласил тишину улицы, Аланас заглянул в почти разрывающийся пакет и хмыкнул: — А себе-то ты хоть один взял, о великий меценат? Лукас повернулся к нему. Его лицо освещала улыбка, широкая и абсолютно счастливая. Он покачал головой, и в его глазах отразился свет уходящего фонаря. — Зачем? Мне и так хватает. Их смеха. Они снова зашагали по опустевшему тротуару, их шаги отдавались эхом в ночной тишине. Яркий свет витрины остался позади, маленьким островком спасения в океане спящего города. Впереди была только пустая ночь, далекий гул машин с набережной и тяжелый бумажный пакет, полный до краев глупого, сладкого, необходимого шоколада — для тех, с кем завтра снова предстояло репетировать, шутить, спорить и играть самые пронзительные и грустные песни на свете. Потому что с ними даже конец света казался бы всего лишь поводом для хорошей шутки.

***

Ночь, наступившая после шумного вечера, казалась особенно глубокой и тихой, словно город, устав от дневной суеты и вечернего напряжения, наконец, погрузился в настоящий, заслуженный сон. Воздух был свеж и прохладен, пропитан чистым, промытым запахом недавнего дождя. Асфальт блестел, как черный бархат, усыпанный тысячами алмазов — отражениями фонарей и неоновых вывескок, дрожащих в темной воде луж. В этой зеркальной поверхности утопало все небо, перевернутое с ног на голову. Эмилия шла, слегка ссутулившись под непривычной тяжестью. Перекинутый за спину рюкзак, набитый не только ее собственными вещами, но и щедрым, сладким трофеем от Лукаса и Аланаса, оттягивал плечи. Каждый шаг отдавался легким лязгом медиаторов где-то на дне и мягким шуршанием оберток. — Невероятно, — пробурчала она себе под нос, поправляя лямку, врезавшуюся в плечо. — Они скупили, кажется, половину ассортимента того магазина. Я теперь не бас-гитаристка, я вьючное животное. Муниципальный мул, разносящий контрабандный сахар. Йокубас шагал рядом, его высокая, чуть угловатая фигура казалась невозмутимым столпом спокойствия в этом спящем мире. Руки были засунуты в карманы темной куртки, шаг — ровный и бесшумный. Он посмотрел на Эмилию, и в уголках его обычно строгих глаз заплясали смешинки. — Неправда, — возразил он, его голос прозвучал тихо, но четко, нарушая ночную тишину. — Мул просто несет поклажу. Ты же несешь стратегический запас хорошего настроения. Так что ты не мул. Ты — герой. Герой с шоколадом и вафлями в рюкзаке. Эмилия закатила глаза с таким драматизмом, будто он предложил ей играть на контрабасе в стиле диско. Но сдержать улыбку ей не удалось — уголки ее упрямо сжатых губ предательски дрогнули, выдав скрытое развлечение. Их неспешный путь лежал через тихий переулок, где свет фонарей был реже, а тени — длиннее и таинственнее. Именно оттуда, из-за мусорного контейнера, поросшего влажным блеском, вдруг раздался шорох, а затем — быстрый, четкий топот когтей по мокрому асфальту. Из подворотни, как рыжий комочек энергии, выскочила собака. Небольшая, пушистая, вся какая-то лохматая и трогательная, с огромными, как у летучей мыши, ушами и умными, блестящими глазками-бусинками. Она на мгновение замерла, оценивая обстановку, а потом, радостно и беспорядочно виляя хвостом-метелкой, ринулась к ним. Эмилия застыла на месте, ее предыдущее раздражение мгновенно испарилось. Все ее внимание, вся ее обычно скрытая за маской сарказма мягкость, устремилась к незнакомцу. Она медленно, не делая резких движений, присела на корточки, чтобы оказаться с собакой на одном уровне, и осторожно протянула руку ладонью вверх. — Привет, ты кто такой красивый? — прошептала она, и ее голос, обычно такой сухой и ироничный, стал неожиданно мягким, почти певучим. — А? Кто такой хороший? Собака, почувствовав доброту, тут же ответила на ласку, с энтузиазмом уткнувшись мокрым носом в ее ладонь, а потом принявшись лизать пальцы. Она виляла хвостом с такой неистовой силой, что тот хлестал по рюкзаку Эмилии, угрожая опрокинуть бутылку с водой, торчавшую из бокового кармана. Йокубас наблюдал за этой сценой, и его невозмутимое лицо озарила самая что ни на есть настоящая, теплая улыбка. Он не стал произносить вслух никаких восторгов. Вместо этого он молча, с привычной ловкостью достал из кармана телефон, разблокировал его и включил камеру. — Лукасу это необходимо видеть, — констатировал он, как ученый, обнаруживший редкий природный феномен. — Это исторический момент. Эмилия и бесхозная псина. Уровень милоты зашкаливает. Он принялся снимать. На экране его телефона Эмилия, забыв обо всем на свете, смеялась — по-настоящему, открыто, без тени своей обычной загадочности или защитного сарказма. Она гладила собаку по лохматой шее, потом по ушам, а та, закрыв глаза от блаженства, прижималась к ее коленям. Йокубас приблизил изображение, поймав в кадр счастливое лицо Эмилии и восторженную морду ее нового друга, и шепотом, за кадром, прокомментировал: — Кажется, мы нашли нашего пятого участника. Будет отвечать за ударные. На перкуссии. У него правильный подход — много энтузиазма и никакой лишней мимики. Эмилия, услышав это, прыснула со смеху, и собака, подхватив ее настроение, весело тявкнула. Йокубас, довольный, сохранил видео и одним точным движением большого пальца отправил его в общий чат группы под названием «Вечный апокалипсис Inc.». Прошла минута, может, две. Тишину снова нарушила вибрация — на этот раз в кармане куртки Эмилии затанцевал ее собственный телефон. Она с некоторой неохотой вытащила руку из пушистой шерсти и достала его. Экран был ярким пятном в темноте. Сообщение от Лукаса. Там не было смайликов. Были слова, написанные явно сгоряча, с огромным, неподдельным чувством, с массой опечаток, которые он, видимо, даже не пытался исправить:

«ЭМИЛИЯ. ЙОКУБАС. ЭТО ЖЕ ЧУДОВ О ПЛОТИ. ЭТО ДЕ АНГЕД СОБАЧЬЕГО ЦАРСТВИЯ. КАКОЙ ЖЕ ОН ПУШИСТЫЦ. КАКИН УШИ. Ч СЕРДЦЕ ОСТАВИО НВ ЖТОМ ВИДЕО. ВЫ ОБЯЗАНЫ ВЗЯТЬ ЕГО И СОБОЙ. ПРИВЕДИТН ЕГО НП СЛЕДУЮЩУЮ РЕПУ. Я УТВЕРЖДАЮ ЕГО КАНДИДАТУРУ БЕХ ПРОСЛКШИВАНИЯ. ОН ИДЕАЛЕН.»

Эмилия и Йокубас, читая это, одновременно фыркнули, а потом их фырканье переросло в сдержанный, но очень искренний смех. Их смех эхом разнесся по тихому переулку. Собака, как будто почувствовав, что стала звездой, еще раз обнюхала рюкзак Эмилии, явно учуяв заветный сладкий запах. — Похоже, он унюхал мой стратегический запас, — заметила Эмилия, снова качая головой, но теперь уже с явной нежностью. — Если он стащит у меня шоколад, предназначенный «для хорошего настроения», Лукас сам примчится сюда и лично приведет его на репетицию на поводке. Йокубас, делая вид, что серьезно обдумывает эту идею, кивнул. —Логично. Значит, шоколад — это официальный пропуск в группу. Вступительный взнос. Надо было сразу написать в правилах. Они постояли еще немного, погладив своего нового знакомого на прощание, и тронулись дальше по улице. Собака проводила их взглядом, а потом, весело виляя хвостом, побежала за ними до самого угла, где остановилась, посмотрела еще раз и исчезла в темном проеме подворотни, вернувшись в свою, никому не ведомую ночную жизнь. А в телефонах Эмилии и Йокубаса экран еще долго пылал вспышками новых сообщений. В чате разгоралась нешуточная дискуссия. Аланас писал что-то про «новый фирменный вейв группы — лохматый рок», Лукас снова и снова переспрашивал, уверены ли они, что у пса нет телефона и его нельзя добавить в беседу, и высылал фотографии подобранных им на просторах интернета крошечных барабанных установок для собак. Они шли по спящим улицам, и тяжесть рюкзака на плечах Эмилии уже не казалась такой обременительной. Он был полон не просто шоколада. Он был полон предвкушения утра, когда они все соберутся вместе в своей шумной комнате, будут разбирать это видео, смеяться, и Лукас будет требовать немедленно организовать прослушивание для «талантливого пушистого барабанщика». И эта мысль грела лучше любого уличного фонаря.

***

Комната Лукаса была их неофициальным штабом, священным местом, где творчество смешивалось с бытом в причудливом, но уютном хаосе. Она мало походила на классическое жилище рок-звезды, но идеально отражала их суть. Повсюду, как продолжение их самих, были раскиданы инструменты: гитары, прислоненные к стенам в немом ожидании, педалборды, опутанные черными змеями проводов, стопки нотных тетрадей с помятыми, исписанными полями. На каждой горизонтальной поверхности гнездились кружки и стаканы с недопитым чаем, кофе, водой — немые свидетели бесконечных разговоров и внезапно нахлынувших музыкальных идей. Воздух был густым и теплым, пропахшим настоянным чаем, воском для грифов и едва уловимым ароматом недавно съеденной пиццы. На полу, в центре этого творческого беспорядка, красовалась картонная коробка из-под неё, уже приоткрытая и опустошенная ровно наполовину. Рядом, растянувшись на расстеленном потертом ковре, лежал Аланас. Он одновременно жалобно и сосредоточенно перебирал струны на своей акустической гитаре, извлекая тихие, задумчивые аккорды, и в то же время успевал жевать последний кусок пиццы, с аппетитом откусывая тянущийся сыр. Эмилия устроилась в углу старого, просевшего дивана, поджав под себя ноги. Её верный рюкзак, тот самый, что побывал в ночном приключении, лежал рядом. Он всё ещё был набит доверху шоколадом, словно пиратский сундук с сладким золотом. Периодически она запускала руку внутрь, нащупывала очередной батончик, разворачивала его с тихим шуршанием и отламывала кусочек, медленно смакуя. Йокубас занял позицию на полу, прислонившись спиной к дивану, рядом с ногами Эмилии. Его глаза были полуприкрыты, тело полностью расслаблено, но внутренний метроном, видимо, никогда не останавливался. Длинные, ловкие пальцы бесшумно, но с идеальной точностью выбивали сложный, полиритмичный рисунок по его собственным коленям. Казалось, в его голове постоянно звучала какая-то своя, отдельная музыка, и он был лишь её проводником. Лукас, устроившись посреди этого мирного бедлама на вращающемся стуле, раскинул руки, словно собираясь обнять всю комнату, и уставился в потолок, покрытый старыми, пожелтевшими от времени звездами-стикерами. — Знаете, о чем я думаю? — начал он задумчиво, привлекая всеобщее, хоть и ленивое внимание. — Представьте, если бы у нас было своё собственное телешоу. Не концертное, а такое… бытовое. Реалити. Он сделал паузу для драматизма, пока все обдумывали эту абсурдную идею. — И называлось бы оно… — он снова замолчал, собираясь с мыслями. — «Самая грустная группа и её самая смешная кухня». Эмилия, не отрываясь от созерцания обертки шоколадного батончика, медленно подняла одну идеальную темную бровь. — Кухня? — переспросила она, и в её голосе послышались знакомые нотки скепсиса. — У нас нет никакой кухни. У нас есть пицца на полу и стратегический запас шоколада в моём рюкзаке. — Ну а что! — оживился Лукас, поворачиваясь на стуле к ней. — Это и есть наша кухня! Мы всегда едим, когда вместе. Даже когда не хотим. Это наш ритуал. Репетиция? Заказ пиццы. Концерт? Ищем после него бургерную. Запись? Кофе и печенье тоннами. Мы не группа, мы пищевой комбинат, который попутно музыку делает. Аланас захохотал так неожиданно и громко, что едва не подавился своим куском. Он сел, откашлялся, все еще смеясь, и отложил гитару в сторону. — Точняк! — выдохнул он, вытирая глаза. — Это же чистая правда. Вот только что отыграли мощнейший концерт, полный драмы и экзистенциальной тоски. Аплодисменты стихают, мы за кулисами… и первое, что я слышу, это не «как же круто мы сыграли!», а серьёзный вопрос: «Ребята, а кто доел тот последний кусок пепперони?». И начинается детективное расследование. В комнате повисла комфортная пауза, нарушаемая лишь тихим постукиванием пальцев Йокубаса. И вот в этой паузе, не поднимая головы, абсолютно спокойно и ровным голосом, как будто сообщая прогноз погоды, Йокубас произнес: — Это был я. Тишина стала абсолютной. Даже пальцы Йокубаса на секунду замерли. Потом, как по команде, все трое — Лукас, Эмилия и Аланас — медленно, почти механически повернули головы в его сторону. Три пары глаз уставились на него с немым, преувеличенным изумлением. Йокубас даже не попытался оправдаться или сделать виноватое лицо. Он просто встретил их взгляды своими спокойными, ясными глазами и кивнул, подтверждая факт. Да, это был он. И что с того? Лукас первый не выдержал. Он издал странный, похожий на всхлип звук, а потом закатился таким искренним, животным смехом, что слезы брызнули у него из глаз. Он схватился за живот, едва не свалившись со стула. — Господи, Йокс! — всхлипывал он, пытаясь говорить сквозь смех. — Ты хотя бы вид сделал, что боролся за него! Изобрази хоть тень угрызений совести! Нет, ты просто… констатируешь! «Это был я». Как приговор! Эмилия наблюдала за этой сценой, и её привычно скептическое выражение лица смягчилось. Уголки её губ дрогнули, и она произнесла своим сухим, ровным тоном, от которого смех становился только громче: — А он и не врал. Он победил в той битве за пепперони ещё до того, как мы все вообще поняли, что война началась. Он просто молча забрал трофей. Как всегда. Комната снова взорвалась смехом. Аланас уже катался по полу, Лукас, красный от смеха, пытался отдышаться. Даже Йокубас позволил себе широкую, открытую улыбку, глядя на своих друзей. Вдохновленный этим моментом абсолютного, ничем не омраченного счастья, Лукас нашел в себе силы протянуть руку и схватить свой телефон, валявшийся рядом на столе. — Момент! Исторический момент! — провозгласил он, включая камеру и наводя объектив на смеющихся друзей. — Вот так, в окружении крошек, пустых кружек и шоколадных обёрток, и рождаются самые пронзительные и грустные песни на свете! Запомните это! Потомки должны знать правду! Он снимал покачивающегося от смеха Аланаса, невозмутимо улыбающегося Йокубаса и Эмилию, которая, уже не скрываясь, смеялась, прикрыв рот ладонью. И в этом хаосе, среди инструментов, хлама и остатков еды, было что-то невероятно цельное и настоящее. Их музыка говорила о боли и одиночестве, но рождалась она вот здесь — в тепле дружбы, в смехе, в этом идиотском, прекрасном комфорте совместного бытия. Это и был их главный и самый важный контрапункт.

***

Старая электричка, лениво пыхтя, тащилась по расписанию, которого, казалось, не знал даже сам машинист. Она была из другого времени: потрепанные сиденья с протертым до дыр дерматином, дребезжащие двери, матовые от времени стекла в тяжелых рамах и тот особый, неповторимый запах — смесь машинного масла, пыли, металла и чьего-то давно съеденного яблока. Это был их излюбленный способ передвижения между городами на небольшие концерты — дешевый, неторопливый и дающий возможность побыть вместе в этом уютном, отрезанном от мира металлическом коконе. Вагон был полупуст. Где-то на дальних сиденьях дремал старик с газетой на коленях, пара подростков тихо перешептывалась, уткнувшись в один телефон. Их группа заняла два противоположных дивана у окна. Лукас устроился у самого стекла, прислонившись лбом к прохладной поверхности. Окно слегка дрожало в такт мерному, убаюкивающему стуку колес — «так-та-так, так-та-так». Этот ритм отзывался вибрацией во всем теле, становясь фоновой музыкой к их молчанию. Его светлые, выгоревшие на недавнем солнце волосы чуть падали на глаза, но он не смахивал их, погруженный в созерцание мелькающего за окном мира. Подбородок покоился на согнутой руке, а взгляд был отсутствующим и немного меланхоличным, каким он часто становился после выступления, когда адреналин схлынул и осталась лишь приятная усталость. Рядом с ним, развалившись с привычной небрежностью, сидел Аланас. Он увлеченно вертел в руках спутанные провода наушников, делая вид, что пытается распутать несуществующие, особенно хитрые узлы. На самом деле это был его способ медитации — монотонные, повторяющиеся движения успокаивали и позволяли мысли блуждать где-то далеко. Провода то скручивались в тугую спираль, то рассыпались, снова и снова. Напротив них, как на противоположном полюсе этого маленького мира, расположились Эмилия и Йокубас. Эмилия, с невозмутимым видом карточного шулера, раскладывала на своих коленях целое состояние — остатки того самого стратегического запаса шоколада. Батончики и плитки разной степени целости аккуратными рядами устилали её тёмные джинсы. Она методично пересчитывала их, перекладывала, сверялась с каким-то внутренним каталогом, её брови были слегка сдвинуты в выражении предельной концентрации. Казалось, от результата этого аудита зависела судьба вселенной. Йокубас сидел рядом, абсолютно неподвижно, застыв в своей привычной позе молчаливого наблюдателя. Его руки были сложены на коленях, а взгляд, казалось, был устремлен в пустоту где-то за спиной Аланаса. На его лице — классическая маска полного, почти ледяного равноправия к происходящему. Казалось, его совершенно не интересует шоколадный ритуал Эмилии. Если бы не одно «но». Примерно раз в пять минут его рука, словно живущая своей собственной, отдельной жизнью, медленно, плавно и абсолютно беззвучно протягивалась к её коленям. Длинные, ловкие пальцы с непостижимой точностью выбирали одну конкретную плитку — обычно с орехами — и так же медленно и незаметно возвращались обратно, пряча добычу в карман его темной, просторной куртки. Движение было отточенным, филигранным, как у фокусника-карманника. После третьего такого фокуса Эмилия, не поднимая глаз от своего импровизированного склада, произнесла ровным, низким голосом, в котором звенела сталь: — Я же видела. Йокубас даже не дрогнул. Он медленно перевел на нее свой спокойный, ясный взгляд и ответил с убийственной, кристальной невозмутимостью: — Нет. Это глюк матрицы. У тебя зрительная галлюцинация от переизбытка сахарной пыли. Аланас, наблюдавший за этой немой сценой краем глаза, не выдержал и прыснул от смеха, запутав окончательно и без того безнадежные провода наушников. В этот момент Лукас, словно очнувшись от транса, резко встрепенулся. Его меланхолия мгновенно испарилась, сменившись детским, неподдельным восторгом. Он ткнул пальцем в запотевшее стекло, оставив на нем жирную точку. — Смотрите! Смотрите все! — его голос сорвался на высокую, взволнованную ноту. — СОБАКА! Как по команде, все четверо дружно подались вперед, уставившись в указанное Лукасом окно. За стеклом, вдоль железнодорожного полотна, действительно несся, отчаянно работая лапами, лохматый рыжий пёс. Его уши хлопали на ветру, язык болтался сбоку, а весь вид выражал сосредоточенную, полную самоотдачи решимость. Он бежал параллельно поезду, прыгая через шпалы и кочки, словно участвовал в важнейшем в своей жизни забеге. Лукас буквально вцепился в стекло, его лицо расплылось в улыбке такой ширины, что казалось, вот-вот коснется ушей. Его глаза сияли абсолютным, безоговорочным счастьем. — Вы понимаете? — прошептал он, а потом заговорил громче, с пафосом, достойным шекспировского героя. — Это он! Тот самый! Это судьба! Он преследует нас! Он идет за нами сквозь поля и леса, преодолевая все препятствия! Эмилия, откинувшись на спинку сиденья, скрестила руки на груди. Но на этот раз в её обычно сухом, саркастичном голосе скользнула едва уловимая, тёплая нота снисходительной нежности. — Да, Лукас, конечно, — сказала она, глядя на его сияющее лицо. — Эта конкретная собака в этой конкретной глуши целенаправленно преследует именно тебя. Вероятно, учуяла твой неземной аромат лидера группы и мастера по закупке шоколада. Аланас, все еще хихикая, подхватил, подмигивая Йокубасу: — Ага. Или она просто хочет шоколадку. Чует, что у нас тут целый склад на коленях у Эмилии. У неё, наверное, GPS-навигатор встроенный на сахар. Йокубас, не меняя своего философски-отстраненного выражения, в который раз плавно протянул руку. На этот раз он извлек из заветного запаса не плитку, а большой батончик с воздушным рисом. Не глядя на него, он спокойно развернул его, отломил кусок и, словно продолжая вслух свою мысль, абсолютно серьёзно заявил: — По факту. Я и есть та собака. В вагоне повисла на пару секунд абсолютная, оглушительная тишина. Даже стук колес куда-то пропал. Они втроем уставились на Йокубаса, переваривая эту информацию. Его невозмутимое лицо, только что совершившее акт воровства и озвучившее столь абсурдный тезис, не выражало ровным счетом ничего. А потом тишину разорвал Лукас. Он не просто засмеялся. Он захохотал так громко, так заразительно и так бесконтрольно, что, казалось, вот-вот взорвет хрупкое стекло окон. Он схватился за бок, из его глаз брызнули слезы, и он закатился таким визгливым, счастливым смехом, что заразил всех остальных. Аланас, уже и так находящийся на грани истерики, просто повалился на сиденье, колотя по нему кулаком. Даже Эмилия, сжавшая было губы в тугую ниточку, не выдержала — её плечи затряслись, и она, отворачиваясь к окну, издала сдавленный, хриплый звук, который тут же вылился в чистый, звонкий смех. Пассажиры напротив с любопытством и легким удивлением смотрели на эту шумную, странную компанию, сотрясаемую приступом безудержного веселья. Но ребятам было абсолютно всё равно. В этот момент весь мир сузился до размеров этого тряского, старого вагона. Электричка гремела на стыках рельсов, за окном мелькали, сменяя друг друга, бескрайние желто-зеленые поля, темнеющие леса, кривые домики дачных поселков с дымком из труб. А внутри, в этом качающемся металлическом ящике, царило то самое простое, щемящее и абсолютное ощущение счастья. Оно не было связано с громкими успехами, с аплодисментами или новыми песнями. Оно рождалось из самого факта их совместного существования в этот миг. Им было хорошо. Просто потому, что они были вместе. Потому что они могли молчать, могли смеяться до слёз над глупостью, могли делиться шоколадом и ловить взглядами одну и ту же бегущую собаку. Это и было их главное, самое настоящее и прочное творение — не музыка, а этот общий смех, летящий в такт стуку колёс в никуда.

***

Город остался далеко позади, со своим шумом, неоновым светом и вечной спешкой. Здесь, на даче у родителей Аланаса, время текло иначе — медленнее, гуще, подчиняясь иным ритмам: шелесту листвы, пению сверчков и мерному дыханию ночи. Воздух был прохладен, чист и пьяняще пах дымом, влажной землей и цветущей липой. Они сидели во дворе, на краю света, отвоеванного у темноты небольшим, но упрямым костром. Кто-то принес старый, потертый плед в крупную клетку — его набросили на траву, создав импровизированный островок уюта. Кто-то, с привычной сноровкой, сложил из сухих веток и щепок пирамидку и поджег ее. Огонь сначала нехотя пробивался сквозь хворост, а потом разгорелся уверенно и ярко, отбрасывая на их лица длинные, танцующие тени. Над ними раскинулось бесконечное, бархатное полотно ночного неба. Вдали от городской засветки оно было глубоким и бездонным, усеянным редкими, но невероятно яркими бриллиантами звезд. Млечный Путь проступал слабо, таинственная река из света, текущая через всю вселенную прямо над их головами. Аланас устроился на краю пледа, пристроив гитару на колене. Его пальцы блуждали по грифу, не воспроизводя знакомые рифы, а выводя странные, импровизационные, почти медитативные аккорды. Они были похожи на вопросы, заданные ночи, — нежные, меланхоличные, лишенные привычной агрессии. Эмилия сидела рядом, поджав ноги. Ее бас лежал поперек колен, и она время от времени, почти не глядя, извлекала из него тихие, глубокие, как сам космос, ноты. Она не играла партию, она лишь аккуратно, с чуткостью настройщика, поправляла ритм его блуждающих мыслей, давая им опору и фундамент. Йокубас устроился чуть поодаль, на складном походном стуле, отодвинувшись в тень, как бы наблюдая за всей картиной со стороны. Но он был ее неотъемлемой частью. Даже в тишине, в паузах между аккордами, его длинные пальцы не замирали. Они бесшумно отбивали сложный, причудливый такт по его собственному колену, по деревянной ручке кресла — будто он слышал музыку, еще не сыгранную, музыку, что жила в самом воздухе, в биении их сердец, в треске костра. Он был их внутренним метрономом, стучащим в такт мирозданию. Лукас сидел, подперев подбородок коленями, обняв их руками. Он не пел, не шутил, просто молча смотрел на огонь. Пламя отражалось в его широко раскрытых, задумчивых глазах, заставляя их сиять изнутри. Легкий ночной ветерок трепал его светлые волосы, и в отблесках костра его блонд казался почти мифическим, отливая чистым, теплым золотом. Он выглядел очень молодым и в то же время бесконечно древним, словно в нем в эту минуту жила вся мудрость мира, познавшего и боль, и красоту. Тишину нарушил его голос. Он прозвучал тихо, почти нежно, без привычного пафоса или иронии, но был слышен абсолютно четко, заглушая и треск поленьев, и тихую музыку. — Знаете… — начал он, не отрывая взгляда от огня, и его усталые губы тронула легкая, задумчивая улыбка. — Я иногда ловлю себя на мысли. Очень простой. Что без вас всех… я бы точно потерялся. Окончательно и бесповоротно. Заблудился бы в своих мыслях и никогда не нашел дороги обратно. Он не ждал ответа. Не ждал подколов, возражений или заверений. Он просто высказал вслух ту тихую, сокровенную истину, что жила в нем всегда. Эмилия, не глядя на него, молча наклонилась, подобрала с земли сухую веточку и бросила ее в самый центр костра. Языки пламени жадно лизнули ее, и через секунду она с треском вспыхнула, осыпая искрами. Это был ее способ сказать: «Я слушаю. Я здесь». Аланас не стал отпускать шутку. Он лишь тихо фыркнул — не от насмешки, а от чего-то теплого и скупого, что подкатило к горлу, — и его пальцы сами собой вывели на гитаре тихий, умиротворяющий, разрешающий аккорд. Йокубас не стал ничего говорить. Он просто посмотрел на Лукаса и медленно, очень значительно кивнул. Одного этого кивка, этого молчаливого понимания, было более чем достаточно. Оно значило больше тысячи слов. Музыка постепенно стихла, растворилась в ночном воздухе, стала его частью. Аланас отпустил гриф, Эмилия убрала руку со струн. Но тишина, что воцарилась после, не была неловкой или тягостной. Она была живой, наполненной. Её нарушали лишь убаюкивающее потрескивание горящих дров, далекий крик ночной птицы и их собственный, тихий, довольный смех, возникавший иногда без всякой причины — просто потому, что им было хорошо. Никто не смотрел на часы, никто не спешил уходить, прерывать это хрупкое, совершенное мгновение. И именно в этот момент, среди живого огня, отзвучавших аккордов и безмолвного понимания друзей, к Лукасу пришло осознание. Оно пришло не как озарение, а как что-то давно известное, лежавшее на поверхности, и только сейчас обретшее законченную, кристальную форму. Он понял: как бы ни звучали их песни — полные тоски, отчаяния, боли одиночества и вопросов без ответов — они никогда не были про то, что всё кончено. Они не были гимном поражению. Они были — и всегда были — про что-то совершенно иное. Они были про то, что даже в самой густой, непроглядной тьме всегда найдется место для света. Для одного-единственного огонька, для трепетной искры, которая может разжечь целый костер. Для руки, протянутой в нужный момент. Для смеха, прозвучавшего сквозь слезы. Для тихого кивка, который значит больше тысячи слов. Их музыка была не криком в пустоту. Она была шепотом сквозь метель, говорящим: «Я здесь. Я чувствую то же самое. И мы продержимся». Это была музыка не о конце света, а о том, что происходит после. О надежде, которая не громко кричит, а тихо теплится, как этот костер в бескрайней ночи. Он посмотрел на своих друзей — на Аланаса, улыбающегося своему молчанию, на Эмилию, чье суровое лицо наконец полностью расслабилось, на Йокубаса, чье спокойствие было прочнее скалы. Он посмотрел на звезды, на огонь, на их общий плед. Потому что солнце тоже существует. Оно существует, даже когда его не видно. Оно обязательно взойдет из-за горизонта и осветит их путь — усталый, смешной, трудный и бесконечно прекрасный путь, который они проходили вместе. И эта мысль была самой светлой и самой верной нотой из всех, что они когда-либо играли.