На языке ненависти и любви

***

Туманный ноябрьский вечер затягивал улицы Лондона в серую, влажную пелену. Гермиона Грейнджер, закутавшись в практичное, но не очень тёплое пальто, шла по почти пустынной улице, сверяясь с записью в блокноте. Задача была рутинной — проверка одного из забытых магических артефактов, затерявшихся в магловском антиквариате. Стандартная процедура для сотрудницы Отдела регулирования магических законов и прав. Магазинчик «Диковинки старого света» был темным и пыльным, пахло нафталином, старым деревом и тайной. Колокольчик над дверью прозвенел жалобно. Внутри было пусто, если не считать сгорбленного за прилавком старика. И её. Беллатрикс Лестрейндж. Она стояла у витрины, рассматривая тёмный, инкрустированный серебром кинжал. Её осанка, даже в простом чёрном платье, была узнаваема — гордая, хищная, изломанная. Длинные чёрные волосы, некогда пышные и блестящие, теперь были тусклыми. Лицо, всё ещё сохранявшее следы былой жестокой красоты, было бледным и иссечённым сеточкой морщин у глаз и губ. Но глаза... Глаза горели тем же пронзительным, безумным огнём. Гермиона застыла на пороге, рука инстинктивно потянулась к палочке, спрятанной в рукаве. Сердце заколотилось, отпечатывая в памяти крики в Малфой-мэнор, боль и безумие, выжженное на её руке слово «Грязнокровка». Беллатрикс медленно повернула голову. Её губы, тонкие и бледные, растянулись в ухмылке, лишённой всякой теплоты. — Ну и ну, кого я вижу... — её голос был низким, сиплым шёпотом. — Магглорождённая выскочка. Пришла за новыми книгами для всеобщего блага? — Лестрейндж, — холодно произнесла Гермиона, не опуская руку. — Я здесь по служебной необходимости. — Ах, да, — Беллатрикс фыркнула, сделав шаг вперёд. Её движения были по-кошачьи плавными, но скованными, будто каждое доставляло боль. — Новый режим, новые правила. Все такие... законопослушные. Она остановилась в нескольких шагах, её глаза скользнули по простой одежде Гермионы, по её взлохмаченным, непокорным волосам, и в них вспыхнуло знакомое презрение. — Они выпустили тебя, — тихо сказала Гермиона. Она знала, что Беллатрикс отбыла срок в Азкабане и была условно-досрочно освобождена под заклятие о не нападении. Но знать и видеть — разные вещи. — Общество верит в исправление, дорогуша, — ядовито прошипела Беллатрикс. — Хотя некоторые пятна не отмыть никогда. — Её взгляд пристально уставился на руку Гермионы, ту самую, где под тканью рукава скрывался шрам. Гермиона выпрямилась. Страх отступил, уступая место леденой ярости, которую она научилась облекать в безупречные формулировки законов. — Ты здесь нарушаешь условия своего досрочного освобождения, статья 7б? — её голос прозвучал чётко и громко, нарушая давящую тишину магазина. Беллатрикс рассмеялась — коротким, сухим, безрадостным звуком. — Покупаю безделушку. Разве это преступление? Или для твоего рода теперь и это запретно? — Для моего «рода», — парировала Гермиона, не моргнув глазом, — открыты все пути. В отличие от тех, кто следует идеологии, обречённой на провал. Той, что проиграла. На мгновение безумие в глазах Беллатрикс сменилось чистой, незамутнённой ненавистью. Рука её дёрнулась, будто желая сжать палочку. Гермиона не отступила ни на дюйм, её собственные пальцы сжали рукоять её виноградной палочки. Но ничего не произошло. Беллатрикс лишь выдохнула, и её плечи чуть ссутулились, будто под тяжестью времени, тюремных стен и окончательного поражения. — Убирайся с моих глаз, — прошипела она уже без прежней энергии. — Ты портишь воздух. Гермиона медленно, не поворачиваясь к ней спиной, сделала шаг назад к выходу. — Запомни, Лестрейндж, я слежу за тобой. Одно неверное движение — и ты вернёшься туда, откуда выбралась. И на этот раз навсегда. Она вышла на холодную, промозглую улицу, и дрожь пробежала по её спине. Это был адреналин после столкновения с живым призраком своего прошлого. Она не сомневалась ни на секунду: Беллатрикс не изменилась. Тюрьма сломала её тело, но не дух. Она оставалась той же фанатичной, жестокой женщиной, просто посаженной на короткий поводок новыми законами. А в тёмном магазине Беллатрикс неподвижно стояла, сжимая в руке холодное лезвие кинжала. На её лице застыла маска ненависти. Она проиграла войну, её Повелитель пал, но маленькие, тихие битвы ещё были возможны. И она снова увидела в глазах этой наглой девчонки тот же огонь сопротивления. И это хоть как-то скрашивало скуку этого жалкого, притворного мира. Прошло несколько месяцев. Их случайные встречи стали проклятием и наваждением для Гермионы. Казалось, судьба нарочно сталкивала их в самых неожиданных местах: в Косом переулке, в министерском архиве, куда Беллатрикс была обязана являться на ежемесячные проверки. Каждая встреча была похожа на поединок: колкие, отточенные фразы, взгляды, полные взаимной ненависти, неспрятанное презрение. Но постепенно, помимо своей воли, Гермиона начала видеть то, чего не замечала раньше. Она видела, как торговцы из чистокровных семей отворачивались от Беллатрикс, словно от прокажённой. Её имя, некогда внушавшее страх и почтение, теперь было клеймом проигравшей, сумасшедшей, предательницы своего мира, ибо она выжила, когда её Повелитель пал. Однажды холодным вечером Гермиона увидела её сидящей на скамейке у замерзшего фонтана. Она не выглядела гордой, скорее... бесконечно уставшей. В её руке был смятый конверт — вероятно, ещё один отказ в приезде от сестры, Нарциссы, которая старательно отстраивала новую жизнь для своей семьи, вымывая из неё позорное пятно в лице сестры. Гермиона могла пройти мимо. Должна была, но что-то заставило её замедлить шаг. Не жалость. Никогда не жалость к этой женщине. Любопытство? Желание увидеть крушение того, что она ненавидела? Беллатрикс подняла голову. Глаза, обычно полыхающие безумием, были просто пустыми. — Пришла понаблюдать за зверем в клетке, Грейнджер? — голос её был хриплым, без прежней энергии. — Полюбоваться на трофей? — Я просто шла мимо, — холодно ответила Гермиона, останавливаясь. — Врешь плохо, — Беллатрикс усмехнулась беззвучно. — Ты всегда смотришь на меня так, будто ждешь, что я наброшусь. Как и все они. — У тебя есть для этого причины. — Причины? — Она резко поднялась, и в её осанке вновь мелькнул отсвет былого величия. — У меня была причина! Величие! Сила! Цель! А что теперь? Этот жалкий, трусливый мир, где все прячутся за законами и притворяются, что ничего не было! Она говорила с яростью, но в этой ярости была бездонная пропасть отчаяния. И Гермиона, к своему ужасу, поняла это. Она сама сражалась за этот «жалкий» мир, но она тоже видела его лицемерие, его попытки забыть и сделать вид. Они были по разные стороны баррикад, но обе были чужими в этом новом, удобном мире. Одна — как герой, другая — как изгой, но обе одиночки. — Ты проиграла, — сказала Гермиона, но в её голосе уже не было прежней гневной силы. Это был констатация факта. — Мы все проиграли, — неожиданно тихо ответила Беллатрикс. — Ты просто еще не поняла это. Она развернулась и ушла, не оглядываясь, её чёрное платье растворилось в сумерках. «Мы все проиграли» Эти слова преследовали Гермиону. Она не могла согласиться, но и забыть их не получалось. Переломный момент наступил спустя неделю. Беллатрикс, по вызову Министерства, должна была явиться на очередную проверку магического ядра — унизительная процедура, доказывающая, что она не представляет угрозы. Гермиона оказалась в том же коридоре по своим делам. Из кабинета вышел хамоватый клерк, сын одного из выживших Пожирателей, который теперь старался казаться белее белого. — Всё чисто, Лестрейндж. Хотя, с твоей-то репутацией, удивлён, что тебя вообще выпустили. Должно быть, заскучали дементоры без своей любимицы. Он самодовольно усмехнулся. Беллатрикс стояла неподвижно, сжав кулаки, и Гермиона увидела, как по её лицу пробежала судорога настоящей, животной боли. Эта насмешка била точно в цель. И прежде чем она сама поняла, что делает, её голос, чёткий и ледяной, прозвучал в коридоре: — Мистер Хопкинс, ваши комментарии неуместны и нарушают кодекс профессиональной этики сотрудника Министерства. Если вы немедленно не извинитесь, я буду вынуждена оформить докладную записку. Клерк покраснел, пробормотал что-то невнятное и ретировался. В коридоре повисла тишина. Беллатрикс медленно повернулась к Гермионе. В её глазах не было благодарности, лишь изумление и жгучее непонимание. — Зачем? — прошипела она. — Новый способ унизить? Показать, что магглорожденная может заступиться за великую Беллатрикс Лестрейдж? Гермиона и сама не знала ответа. Она ненавидела эту женщину всем сердцем. Но в тот момент она ненавидела больше подлость и лицемерие. И этот протест был искренним. — Я не заступалась за тебя, — сказала она, подбирая слова. — Я отстаивала процедуру. Унижение не прописано в регламенте проверки. Порядок должен быть для всех. Даже для тебя. Беллатрикс смотрела на неё долго и пристально. Казалось, она впервые видит Гермиону Грейнджер не как символ, не как грязь, а как человека. Столь же несгибаемого, принципиального и, возможно, такого же одинокого в своей правоте. Уголок её рта дёрнулся. — Глупая девчонка, — произнесла она, но уже без прежней язвительности. Скорее с какой-то усталостью. — Ты сражаешься за правила в мире, где их не существует. Уж я то знаю. И на этот раз, уходя, она на секунду задержала на Гермионе взгляд. В нём уже не было чистой ненависти. Было недоумение и интерес. Семя было посажено в мёрзлую, отравленную почву. Зима сдала свои позиции, уступив место хмурой, слякотной лондонской весне. Случайные встречи перестали быть случайными. Теперь это было нечто вроде молчаливого ритуала. По четвергам, после унизительной проверки в Министерстве, Беллатрикс приходила в маленький кофейный магазинчик на окраине Косого переулка — место, которое избегали приличные чистокровные семьи. И по четвергам Гермиона, якобы разбирая архивы в соседнем здании, заходила туда за чашкой чая. Они не договаривались, просто оказывались там. Сидели за разными столиками, уткнувшись в свои напитки, не глядя друг на друга. Напряжение витало в воздухе почти осязаемое, как электричество перед грозой. Иногда его разрезала очередная колкость. — Опять потрошишь книги, Грейнджер? — бросала Беллатрикс, не глядя на неё, помешивая ложкой чёрный, как смоль эспрессо. — Ищешь, как ещё усовершенствовать этот скучный мир? — Лучше, чем пытаться его разрушить, не имея ничего взамен, — парировала Гермиона, не отрываясь от отчёта. — О, у меня было что взамен! — её голос на мгновение вспыхивал старой страстью. — Сила. Порядок. Величие. А не это... это болото всеобщего равенства. — Равенства перед законом, — поправляла Гермиона. — Закона, который пишут такие же, как ты, чтобы утереть нос таким, как я. Какая разница? Споры были жаркими, ядовитыми, но в них появилась странная, извращённая интеллектуальная честность. Они не кричали. Они фехтовали словами, как когда-то палочками. И в этом фехтовании было уважение — неуместное, нежеланное, но настоящее. Однажды Гермиона, отложив пергамент, неожиданно спросила: — Почему ты не сбежала? После всего. После Азкабана. Были бы шансы скрыться. Беллатрикс медленно опустила свою крошечную чашку. Долгое время она молчала, глядя в мутное окно. — Куда? — наконец выдавила она, и её голос звучал устало и пусто. — Мой мир мёртв. Мой Повелитель мёртв. Моя семья... — она резко оборвала себя. — Бежать — значит признать, что у меня ничего нет. А сидеть в этой клетке... значит помнить. Иногда память — это всё, что остаётся. Гермиона смотрела на неё. На тонкую, почти хрупкую шею, на нервно подрагивающие пальцы, сжимавшие чашку. Она вдруг с невероятной ясностью осознала, что Беллатрикс Лестрейндж не чудовище. Она — трагедия. Фанатик, оставшийся без своей веры. Воин, оставшийся без войны. И это крушение было страшнее любой тюрьмы. — Я ненавижу тебя, — вдруг тихо, но очень чётко сказала Гермиона. Не со злостью, а с констатацией странного, неудобного факта. Беллатрикс медленно повернула к ней голову. В её тёмных глазах плескалось что-то сложное — удивление, намёк на былое безумие и какая-то горькая понимающая усмешка. — Я знаю, — так же тихо ответила она. — Я ненавижу тебя тоже. Ты всё, против чего я боролась. Всё, что я презирала. Всё, что... победило. Они смотрели друг на друга – бывшая тёмная волшебница, и умная, принципиальная героиня, чувствуя абсурдность и неотвратимость этой связи. — Твой муж, — неожиданно сказала Гермиона, меняя тему, будто испугавшись этой хрупкой нити понимания. — Слышала он сбежал. На лице Беллатрикс появилось самое откровенное выражение презрения за все эти месяцы. — Рудольфус? — она фыркнула. — Он трус. Всегда искал силу в тени других. Сначала моего Повелителя, потом... меня. Он не воин. Он щепка. Гермиона невольно вспомнила Рона, его простодушие, ревность, постоянную борьбу с ощущением, что он находится в тени. Их отношения давно иссякли, не выдержав тяжести мира после войны. Они были разными людьми. И в словах Беллатрикс, как ни странно, она услышала эхо своих собственных мыслей. Не о Роне, а о принципе. О силе, которая должна быть своей собственной. — Да, — тихо согласилась Гермиона, сама того не ожидая. — Щепки... они ломаются. Беллатрикс замерла, изучая её с новым, пристальным интересом. Баррикады между ними всё ещё стояли, высокие и неприступные. Но сквозь бойни они начали видеть не карикатурного врага, а живого, дышащего человека по ту сторону. И это пугало их обеих больше, чем взаимная ненависть. Они допили свои напитки в тягостном молчании. Когда Гермиона встала, чтобы уйти, Беллатрикс, глядя в свою пустую чашку, произнесла, не поднимая глаз: — В следующий раз... не заказывай этот чай. Он отвратителен. Здесь умеют делать только кофе. И это было почти что приглашение. Почти что «до четверга». Гермиона, уже выходя, кивнула. — Хорошо. Я учту. Дверь за ней закрылась, а Беллатрикс ещё долго сидела неподвижно, глядя на пустую чашку, будто пытаясь разгадать загадку, которая вдруг возникла в её разрушенном мире. Загадку по имени Гермиона Грейнджер. Лето в Лондоне выдалось душным и дождливым. Их четверги стали единственной точкой опоры в зыбком мире для них обеих. Теперь они сидели за одним столиком. Не рядом, конечно, а напротив, как два дипломата на переговорах после долгой и кровопролитной войны. Разговоры стали другим полем битвы. Они спорили о магии — тёмной и светлой, о её природе и ограничениях. — Твои драгоценные правила, — язвила Беллатрикс, — это просто страх. Страх перед силой, которую не можешь контролировать. Вы ограждаете себя забором из параграфов и удивляетесь, почему не летаете. — Сила без контроля — это хаос. Ты сама это доказала, — парировала Гермиона, но уже без прежнего жара. Это был скорее обмен мнениями, чем дуэль. — Контроль? — Беллатрикс горько усмехалась. — Ты называешь контролем это? — Она резко отодвинула рукав своего платья. Бледная кожа на запястье была испещрена тонкими серебряными нитями — следы от заклятий подавления, которые Министерство накладывало на неё ежемесячно. — Это трусость. Гермиона отвела глаза. Вид этих шрамов заставлял её желудок сжиматься не от злорадства, а от чего-то острого и неприятного. Она верила в правосудие, но это... выглядело как пытка. — Это необходимость, — сказала она, но голос её дрогнул. — Необходимость, — передразнила её Беллатрикс, но не стала развивать тему. Она видела смятение на лице Гермионы, и этого ей, казалось, было достаточно. Однажды июльским вечером, когда дождь барабанил по стёклам кофейни, они засиделись дольше обычного. Тема зашла о потерях. Гермиона, сама не понимая, как это вырвалось, рассказала о том, как в Битве за Хогвартс увидела смерть Фреда Уизли. Не героическую, а нелепую, случайную — обломок стены, крик, и больше нет улыбки, которая могла рассмешить кого угодно. Она говорила о пустоте, которая осталась после, о том, как тихо стало в мире без его смеха. Она говорила, глядя на свой остывший чай, и не видела, как меняется выражение лица Беллатрикс. Как исчезает привычная маска презрения и появляется что-то иное — понимание? Признание общей боли? Когда Гермиона замолчала, в тишине было слышно только шипение кофемашины и стук дождя. — Мой кузен, — вдруг тихо, хрипло произнесла Беллатрикс, глядя куда-то мимо Гермионы, в прошлое. — Сириус. Я... я убила его. Гермиона замерла. Она никогда не слышала, чтобы Беллатрикс произносила его имя. Только «предатель», «позор семьи». — Я знаю, — так же тихо ответила Гермиона. — Нет, ты не знаешь, — Беллатрикс покачала головой, и в её глазах впервые за всё время появилась не театральная, а настоящая, живая боль. — Он упал. За арку. И я... я засмеялась. Потому что так должно было быть. Потому что он предал всё. Потому что я ненавидела его. Но потом... Она замолчала, сжав кулаки так, что костяшки побелели. — Потом ночью я поняла, что он был тем, кто помнил меня девочкой, с кем я дралась в детстве из-за волшебных шоколадных лягушек. Кто дразнил меня за мою первую неудачную любовь. И его не стало. И не стало той девочки тоже. Осталась только я. Та, что засмеялась. Она не смотрела на Гермиону. Она была беззащитна, как ободранная рана. И в этой исповеди, полной ненависти к себе и боли, не было раскаяния, только осознание цены, которую она заплатила за свою ненависть. Гермиона не знала, что сказать. «Мне жаль»? Это было бы ложью и оскорблением. Она ненавидела эту женщину за смерть Сириуса. Но сейчас она видела не убийцу, а ещё одного человека, сломленного той же войной. Искривлённого, изуродованного ею, но... человека. Она молча протянула через стол свою руку. Не для утешения, а как знак. Знак того, что она это услышала, что она увидела ту самую цену. Беллатрикс взглянула на её руку, потом на её лицо. В её глазах бушевала война — привычная ненависть, гордость, боль, одиночество. Она дёрнулась, словно собиралась оттолкнуть её. Но вместо этого её собственная рука, холодная и тонкая, дрогнула и легла на ладонь Гермионы. Всего на секунду. Прикосновение было шокирующим — хрупким, неровным, живым. Она тут же отдёрнула руку, словно обожглась, вскочила и, не сказав ни слова, выбежала на улицу, под дождь. Гермиона сидела одна, её ладонь всё ещё хранила призрачное ощущение того холодного прикосновения. Сердце бешено колотилось, в груди было пусто и странно больно. Она посмотрела на свой блокнот с законами, на перо, на чашку с недопитым чаем. Всё это вдруг показалось таким далёким и неважным. Она понимала, что точка невозврата пройдена. Они больше не могли притворяться, что всё ещё просто враги. Что-то сломалось. Что-то прорезалось сквозь лёд. И это было так же страшно, как и любое заклинание, летящее в тебя. Следующий четверг повис в воздухе тяжёлым, ненастным облаком. Гермиона шла в кофейню с ощущением, будто идёт на дуэль без палочки. Она не знала, что ждёт её там. Открытая агрессия? Ледяное презрение? Или пустой столик, который будет красноречивее любых слов? Дверь колокольчиком звякнула с привычной тоской. Гермиона замерла на пороге. Беллатрикс была там. Она сидела за их столом — нет, за её столом, у окна, спиной к стене, как всегда. Перед ней стоял недопитый эспрессо. Но на противоположной стороне стола стояла вторая чашка. Дымящийся, свежезаваренный чай. Не тот «отвратительный», который Гермиона заказывала раньше, а другой, с тонким ароматом лимона и имбиря — тот, что она как-то раз вскользь упомянула, что любит. Они не посмотрели друг на друга. Гермиона медленно подошла и села. Воздух между ними трещал от невысказанного. — Ты пришла, — наконец произнесла Беллатрикс. Её голос был низким и ровным, без привычной язвительности. Констатация факта. — Ты ждала, — так же нейтрально ответила Гермиона. — Я не ждала. Я просто сидела. Гермиона взяла чашку. Чай был идеальной температуры. Она сделала глоток. Молчание затягивалось, стало невыносимым. — О прошлом четверге... — начала Гермиона, но Беллатрикс резко перебила её, впервые подняв на неё взгляд. — Не будем. — В её глазах была не грубость, а предостережение. Словно они стояли на краю пропасти, и одно неверное слово могло всё разрушить. — Некоторые двери лучше не открывать. Никто не знает, что за ними. Гермиона кивнула. Правила игры снова изменились. Они молча договорились не говорить о том, что произошло, не трогать больное. Это было перемирие. Хрупкое, временное, но перемирие. Их разговоры стали другими. Менее ядовитыми, более... философскими. Они говорили о магии как о явлении, о книгах (оказалось, Беллатрикс была на удивление начитана в старых, запретных трактатах), о природе власти. Гермиона ловила себя на том, что спорит не для того, чтобы победить, а чтобы понять. Чтобы увидеть изнанку мира, которую Беллатрикс знала как свои пять пальцев. Однажды Беллатрикс, с лёгкой усмешкой наблюдая, как Гермиона пытается разобрать древние руны в одном из министерских раритетов, не выдержала. — Ты не так держишь, — буркнула она. — Ты с ним как с учебником, а его нужно чувствовать. Он же живой. — Покажи, — не задумываясь, сказала Гермиона. Беллатрикс замерла. Предложить помощь — одно. Попросить её — совсем другое. Это был вызов. Она медленно протянула руку. Длинные, тонкие пальцы с аккуратными, но не ухоженными ногтями. Рука, державшая палочку, которая пыталась её убить. Рука, которая на секунду коснулась её ладони. Она взяла артефакт. Её прикосновение к нему было иным — нежным, почти ласковым, полным какого-то древнего, интуитивного знания. — Вот видишь? — её голос приобрёл странные, почти певучие нотки. — Он дремлет. Ты не должна его будить. Ты должна... уговорить его показать тебе, что внутри. Гермиона смотрела не на артефакт, а на её руки. На концентрацию на её лице. В этот момент она не была Беллатрикс Лестрейндж, сумасшедшей фанатичкой. Она была мастером. Волшебницей до кончиков пальцев. — Ты могла бы быть великим исследователем, — вырвалось у Гермионы. Беллатрикс вздрогнула, словно очнувшись от транса. Маска опасливой суровости вернулась на её лицо. Она отодвинула артефакт. — Я выбрала другой путь. Более прямой. — Ошибочный, — тихо добавила Гермиона. — Принципиальный, — парировала Беллатрикс, но уже без огня. Она смотрела на свои руки, словно впервые видя их не как орудие боли, а как инструмент. Они вышли из кофейни вместе. Было уже темно. На мгновение они задержались у развилки, где их пути расходились. Неловкое молчание. — До следующего четверга, Грейнджер, — бросила Беллатрикс, уже отворачиваясь, и быстро зашагала прочь, запахнув плащ. — До четверга, Лестрейндж, — тихо сказала Гермиона ей вслед. Она шла домой, и в голове у неё звучал не её собственный голос, а низкий, хриплый шёпот Беллатрикс: «Ты должна уговорить его». И она понимала, что это уже не про артефакт. Это про них. Они больше не ломали друг друга, а уговаривали. Осторожно, медленно, с опаской прикасаясь к чему-то хрупкому и спящему внутри каждой из них, боясь разбудить боль, но надеясь найти что-то иное. И это было страшнее и прекраснее любой битвы. Осень снова вступила в свои права, окрашивая Лондон в огненные тона. Их четверги стали главной осью, вокруг которой вращалась неделя. Теперь они не просто спорили, а разговаривали. И в этих разговорах Гермиона начала видеть не только боль и фанатизм. Она начала видеть ум – острый, изощренный, лишённый всяких иллюзий, который мог бы осветить целые пласты магии, если бы его направить не на разрушение, а на познание. Однажды Беллатрикс, раздражённо комкая салфетку, завела речь о защитных заклятиях, которые накладывало на неё Министерство. — Грубая работа, — язвительно заметила она. — Как топором резать по шёлку. Настоящее искусство подавления — это не сломать волю, а... перенаправить её. Сделать так, чтобы жертва сама не хотела выходить за рамки. Элегантно. Невидимо. И она, щёлкая пальцами над своей чашкой, начала описывать теоретический принцип такого заклятия. Это было блестяще, сложно, изобретательно и до жути цинично. Гермиона слушала, заворожённая и напуганная одновременно. Она смотрела на горящие глаза Беллатрикс, на её выразительные, резкие жесты, и ловила себя на мысли: «Какая же она... яркая. Как вспышка тёмной молнии». Это осознание ударило её, как обухом по голове. Не «уродливая», не «сумасшедшая», не «злая». Яркая, сильная, неистовая. В своём уродстве и изломе — совершенная. — Почему ты никогда не писала? — выдохнула Гермиона, перебивая её монолог. — Твои познания... ты могла бы создать новые направления в магии, а не... — А не взрывать их? — Беллатрикс закончила за нее, и её губы искривились в усмешке. — Потому что книги не кричат от боли, Грейнджер. Они не испытывают страх. В них нет... азарта. Я всегда предпочитала практику теории. Но в её глазах мелькнуло что-то — крошечная искорка чего-то, что могло бы быть сожалением. Или просто усталостью от одного и того же старого ответа. Гермиона больше не пыталась её переубедить, просто смотрела. И начала видеть красоту. Красоту в том, как её тонкие брови сходились в резкой складке, когда она о чём-то напряжённо думала. В том, как длинные, тёмные ресницы отбрасывали тень на иссечённые щёки, когда она опускала взгляд. В том, как её руки, на которых была кровь, двигались с гипнотической грацией, объясняя сложнейшие магические теории. Она видела красоту в её неуступчивости, в её гордом, непокорном духе, который не сломили ни Азкабан, ни поражение, ни всеобщее презрение. Эта женщина была подобна алмазу, образовавшемуся в недрах земли под чудовищным давлением — испещрённому трещинами, но невероятно прочному и остро режущему. Однажды вечером, когда они выходили из кофейни, налетел резкий порыв ветра. Он сорвал с Гермионы шарф и подхватил его. Беллатрикс, движением быстрым и отточенным, взмахнула рукой, почти инстинктивно. Шарф на мгновение замер в воздухе, словно попав в невидимую паутину, и плавно опустился к её ногам. Они замерли. Использование магии вне Министерства было строжайше запрещено её условиями. Это могло означать немедленный возврат в Азкабан. Беллатрикс стояла с вытянутой рукой, с выражением шока на лице. Она не подумала, просто... сделала. Гермиона, не раздумывая, шагнула к ней, заслонив её от возможных взглядов своим телом. — Иди, — тихо сказала она. — Быстро. Прямо сейчас. В глазах Беллатрикс бушевала паника, гнев на саму себя и... что-то ещё. Что-то тёплое и неуместное. Она кивнула, резко развернулась и почти побежала, растворившись в вечерних тенях. Гермиона подняла свой шарф. Он пах кофе и чем-то ещё — терпким, почти древесным ароматом духов Беллатрикс. Она прижала ткань к лицу, и сердце её бешено заколотилось. Не от страха, а от чего-то другого. На следующей встрече они не говорили о том инциденте. Но когда Гермиона протянула ей чашку с эспрессо, их пальцы случайно соприкоснулись. И на этот раз ни одна из них не отдёрнула руку. Они замерли на долю секунды, и в воздухе повисло немое признание. Признание в том, что произошло, в том, что одна защитила другую. Что одна позволила себя защитить. — Спасибо, — прошептала Беллатрикс, опуская глаза, и это простое слово прозвучало на их личном языке громче любого признания. — Не за что, — так же тихо ответила Гермиона. Они сидели в тишине, и это молчание было уже не неловким, а обволакивающим, почти интимным. Они пересекли очередную черту. Теперь они были сообщниками в чём-то маленьком и личном, что было важнее всех войн и идеологий в мире. Гермиона смотрела на профиль Беллатрикс, освещённый мягким светом осенней лампы, и чувствовала не боль и не ненависть. Она чувствовала щемящую, запретную, огненную нежность к этой сломленной, прекрасной, неидеальной женщине. И она знала, что Беллатрикс чувствует то же самое. И это пугало их обеих до дрожи. Однажды ноябрьским вечером, когда за окном лил ледяной дождь, застилая город серой пеленой, Гермиона пожаловалась на головную боль — следствие долгого сидения над архивными документами. — Ты слишком много думаешь, Грейнджер, — проворчала Беллатрикс, отодвигая свою чашку. — Твой мозг вот-вот взорвётся от всей этой... информации. — Лучше, чем не думать вообще, — автоматически парировала Гермиона, потирая виски. Беллатрикс странно на неё посмотрела, будто оценивая. Затем, с резким, почти раздраженным вздохом, она протянула руку через стол. — Дай сюда. Гермиона замерла. — Что? — Твою голову, идиотка, — буркнула Беллатрикс, но без прежней злобы. Скорее с раздражённой нежностью, которую она сама, казалось, ненавидела. — У меня болела голова каждый день в течение года после Азкабана. Я кое-что поняла. Гермиона, затаив дыхание, медленно наклонилась вперед. Это было безумие. Абсолютное, чистейшее безумие. Подставить свою голову, свой разум, свою жизнь под руки Беллатрикс Лестрейндж. Холодные кончики пальцев коснулись её висков. Прикосновение было удивительно лёгким, почти невесомым. Беллатрикс закрыла глаза, её лицо стало сосредоточенным, отрешённым. Она что-то шептала — не заклинание, а скорее старую, забытую мантру, обрывок заговора, известного только ей. И боль отступила, ушла от этого прикосновения. От невероятной, шокирующей нежности этого жеста, тихого, монотонного бормотания Беллатрикс, которое было похоже на колыбельную для взрослой, уставшей от войны девочки. Гермиона открыла глаза, которых не помнила, как закрыла. Беллатрикс уже убрала руки, снова уставившись в свою чашку, но её уши горели алым румянцем. Она выглядела смущённой, пойманной на чём-то постыдном. — Спасибо, — прошептала Гермиона. Голос её дрожал. — Не стоит благодарности, — отрезала Беллатрикс, но слишком быстро, слишком резко, выдавая своё смятение. — Просто не могу выносить твоё кислое выражение лица. Оно портит вид. Но она не смогла удержаться и бросила на Гермиону быстрый, оценивающий взгляд — убедиться, что помогло. И их взгляды встретились. И в этот раз они не отвели глаз. В медных глазах Гермионы не было ни страха, ни ненависти. Там было понимание и что-то тёплое, что-то, от чего у Беллатрикс перехватило дыхание. В тёмных, бездонных глазах Беллатрикс не было безумия. Там была настоящая животная уязвимость. И страх перед этим тихим, тёплым чувством, которое подползало к ней, грозя сжечь дотла все её старые, привычные укрепления. — Мне пора, — внезапно сорвалась она с места, задевая стол и расплёскивая кофе. — Беллатрикс, подожди... — встала Гермиона. Но та уже рванула к выходу, не оглядываясь, запахнув плащ на лету. Дверь захлопнулась, оставив Гермиону одну с двумя остывающими чашками и с гулкой тишиной, в которой отзывалось эхо того нежного прикосновения. Она медленно опустилась на стул, провела пальцами по своим вискам, туда, где ещё сохранился след чужих пальцев. Холодных, осторожных, исцеляющих. Она больше не ненавидела Беллатрикс Лестрейдж. Чувство, которое жило в ней сейчас, было гораздо сложнее, опаснее и прекраснее. Оно было похоже на боль от разбитого сердца и на радость от внезапного открытия. Оно пугало её до слёз и заставляло чувствовать себя более живой, чем когда-либо после войны. Она понимала, что для Беллатрикс это было так же ново и ужасающе. Что её побег — это не отвержение. Это паника дикого зверя, впервые почувствовавшего ласку и не знающего, что с ней делать. Следующая неделя тянулась мучительно долго. Гермиона ловила себя на том, что постоянно поглядывает на дверь своего кабинета в Министерстве, прислушивается к шагам в коридоре, вздрагивает от звонка телефона. Она пыталась уткнуться в работу, но слова на пергаменте расплывались, превращаясь в два пронзительных тёмных глаза, полных паники и чего-то ещё. Она не пыталась искать Беллатрикс. Это было бы нарушением всех неписаных правил их хрупкого мира. Она могла только ждать четверга, как приговорённый ждёт решения суда. Четверг наступил. Небо было свинцово-серым, предвещая первый снег. Гермиона зашла в кофейню с колотящимся сердцем. Она увидела её сразу. Беллатрикс сидела за их столом. Но это была не та женщина, что была здесь неделю назад. Она сидела, сгорбившись, уставившись в одну точку перед собой. Её обычно гордая осанка была сломлена. Она не притронулась к своему эспрессо. Руки её, сжатые в кулаки, лежали на столе, и Гермиона заметила, что суставы были красными, будто она билась о что-то. Она не посмотрела на Гермиону, когда та села. Воздух вокруг них был густым и ледяным от её напряжения. Гермиона молча ждала. Прикосновение к её вискам всё ещё пылало на её коже, как клеймо. — Я не спала, — вдруг просипела Беллатрикс, не меняя позы и не поднимая глаз. Её голос был безжизненным, хриплым от бессонницы. — Они не уходят. Эти... мысли. Она сжала кулаки ещё сильнее, и её плечи дёрнулись от сдерживаемой дрожи. — Какие мысли? — тихо спросила Гермиона, боясь спугнуть её. — О тебе! — она резко подняла голову, и Гермиона отпрянула. В её глазах не было безумия. Там была агония. Чистая, незамутнённая боль от осознания чего-то невозможного. — О том, какой уродливый шрам на твоей руке. О том, как ты кричала тогда. И о том... как ты выглядела, когда боль ушла. Это... неправильно. Это грязно. Это предательство всего... всего, чем я была. Она говорила не с Гермионой, а с самой собой, изливая наружу яд, который отравлял её изнутри. — Я ненавижу тебя, — выдохнула она, и в этом не было правды, это была отчаянная попытка убедить себя. — Я должна ненавидеть тебя. — Но ты не ненавидишь, — тихо сказала Гермиона. Не как вопрос, а как констатацию. Как приговор. Беллатрикс застонала, низко, по-звериному, и схватилась за голову, будто пытаясь вырвать оттуда неподобающие мысли. — Мой Повелитель... он... я бы отдала за него жизнь. Я убивала за него. Я... ликовала, причиняя боль таким, как ты. А теперь... теперь я... — она задыхалась, её тело сотрясали беззвучные рыдания, в которых не было слёз, только одна сухая, выжигающая боль. — Что со мной происходит, Грейнджер? Что ты со мной сделала? Это был крик души, сломанной не пытками и не тюрьмой, а пробудившимся, живым, запретным чувством. Гермиона медленно, давая ей время, протянула руку через стол. Она не касалась её, просто положила свою ладонь рядом на дерево — открытую, беззащитную. — Ничего, — прошептала она. — Я просто... я здесь. Беллатрикс уставилась на её руку, как кролик на удава. Дыхание её сбилось. Вся её сущность, всё её прошлое кричало ей, что это ловушка, слабость, предательство. Но её настоящее, израненное и одинокое, видело в этом якорь. Единственную точку опоры в рушащемся мире. Она дёрнулась, зажмурилась, и её собственная рука, холодная и дрожащая, метнулась вперёд. Она не взяла ладонь Гермионы, а просто накрыла её своей, сжав пальцы так сильно, что костяшки побелели. Это не было нежностью, скорее падением в пропасть, признанием поражения, и самой большой победой в её жизни. Она не смотрела на Гермиону. Только на их руки – свою, иссечённую шрамами и прожилками, лежащую на её, маленькой, с коротко остриженными ногтями, с тем самым шрамом, который она когда-то оставила. — Я не знаю, что делать, — прошептала она, и в её голосе была детская потерянность. — И я не знаю, — призналась Гермиона, мягко поворачивая ладонь и смыкая пальцы на её дрожащей руке. — Но мы можем... попробовать это выяснить. Вместе. Слово «вместе» повисло в воздухе, такое же невероятное и пугающее, как и всё, что происходило между ними. Беллатрикс не ответила. Она просто сидела, сжав руку Гермионы, как утопающий хватается за соломинку, и дышала — неровно, прерывисто, но уже не задыхаясь. Маска окончательно упала. Осталась лишь голая, израненная, невероятно сильная женщина, которая впервые за долгие годы позволила кому-то увидеть свою боль без прикрытия ненависти. И в этот момент Гермиона увидела не Беллатрикс Лестрейндж, тёмную волшебницу. Она увидела просто Беллатрикс. И она была самой прекрасной и самой сломанной вещью, которую она когда-либо видела. Они больше не могли ограничиваться четвергами. Тихое, всепоглощающее безумие того, что происходило между ними, требовало большего. Осторожно, они начали менять маршруты. Встречи перенеслись в тихие скверы, куда редко заглядывали волшебники. Они гуляли по промозглым аллеям, закутанные в плащи, с поднятыми капюшонами, их пальцы случайно — а потом и намеренно — касались друг друга. Разговоры стали тише. Беллатрикс говорила о детстве в фамильном особняке, о давящей тени ожиданий, о первой, испепеляющей вере в то, что сила и чистота крови — единственный способ вырваться из этой золотой клетки. Она не оправдывалась. Она просто объясняла, собирала по кусочкам перед Гермионой разбитую мозаику своей жизни. Гермиона, в свою очередь, говорила о другом давлении — о необходимости постоянно доказывать, что ты не хуже, о боли от слова «грязь», о страхе, что одна ошибка перечеркнёт все её достижения в глазах некоторых. Они обнаружили, что их раны, нанесенные с разных сторон, удивительно похожи. Однажды вечером, скрытые от посторонних глаз в нише старого книжного магазина, Беллатрикс, не глядя на Гермиону, пробормотала: — Я бы хотела... сжечь тот день. В Малфой-мэнор. Гермиона замолчала, сердце её ушло в пятки. — Но ты не можешь, — тихо сказала она. — И я не могу его забыть. — Я знаю, — Беллатрикс сжала руку Гермионы, и в её прикосновении была не нежность, а отчаянная, яростная решимость. — Но я бы сожгла его. Ради того, что... происходит сейчас. Это было максимальное признание, на которое она была способна. Признание, что это «что-то» значит для неё больше, чем триумф прошлого. Но их хрупкий, тайный мир не мог существовать вечно. За ними наблюдали. Первым заметил что-то Кингсли Шеклболт. Проницательный взгляд министра магии уловил странную перемену в поведении Гермионы. Она стала... мягче, задумчивее. И в её отчётах о проверках артефактов, связанных с тёмными искусствами, появились неожиданные, блестящие инсайты, слишком уж созвучные стилю кого-то другого. За ними следили и глаза из другого лагеря. Выжившие Пожиратели, те, кто, как и Беллатрикс, был выпущен под надзор, но в отличие от неё, не смирился, а затаился. Для них Беллатрикс Лестрейндж, пусть и павшая, была символом. И её странное, уединённое существование, её отсутствие на их тайных сборищах вызывало подозрения. А подозрения рождали слежку. Холодным декабрьским вечером они сидели на скамейке у обледеневшего пруда, и Беллатрикс, гримасничая, примеряла на себя тёплые вязаные перчатки, которые Гермиона купила ей под предлогом, что «отвратительно смотреть на её синие от холода пальцы». Из-за поворота внезапно появились двое. Людо Бэгмен-младший, напыщенный клерк из Министерства, известный своими предрассудками, и Торфинн Роули, угрюмый, молчаливый волшебник, чья семья была известна своими тёмными связями. Бэгмен замер, его глаза округлились, перебегая с Гермионы на Беллатрикс, на их близко сидящие фигуры, на перчатки, которые Беллатрикс не успела снять. — Грейнджер? — произнёс он с неподдельным шоком. — И... Лестрейндж? Что это... что это значит? Торфинн Роули не сказал ни слова. Его взгляд, тяжёлый и полный немого предательства, уставился на Беллатрикс. Он видел всё. И это молчаливое осуждение было страшнее криков Бэгмена. Беллатрикс резко встала со скамейки, её лицо исказила знакомая маска ледяной ярости. — Это значит, что ты слишком любопытнный, Бэгмен, — прошипела она, и её рука инстинктивно рванулась к тому месту, где когда-то была палочка. Гермиона встала медленнее, её ум уже анализировал ущерб. — Мы обсуждали условия надзора, — сказала она голосом, не допускающим возражений, но внутри всё холодело. Ложь звучала хлипко. — Миссис Лестрейдж высказывает ценные идеи о методах контроля. Министерство заинтересовано в любой информации. Бэгмен фыркнул, не веря ни слову. Роули лишь медленно, многозначительно покачал головой, всё так же глядя на Беллатрикс, словно говорил: «Мы знаем. Ты предательница». Они ушли, отступая, как от заразных. Когда они остались одни, ледяной ветер внезапно показался ещё холоднее. Беллатрикс стояла, отвернувшись, её плечи были напряжены. — Это конец, — прошептала она, и её голос сорвался. Гермиона подошла к ней, не обращая внимания на возможные взгляды, и повернула её к себе. В глазах Беллатрикс был не страх, а ярость. Ярость на себя, на ситуацию, на мир, который снова пытался отнять у неё то, что только-только стало её. — Нет, — твёрдо сказала Гермиона. Её собственный страх уступил место чему-то более сильному — желанию защитить свою женщину. — Это не конец, а начало нашего выбора. Она взяла её лицо в свои руки. — Они ничего не видели. Ничего не понимают. И мы не позволим им это разрушить. Беллатрикс замерла, её гнев пошёл на убыль, сменившись изумлением. Она искала в глазах Гермионы сомнение, отвращение, страх. Но находила только решимость. Ту самую решимость, которую она когда-то ненавидела, а теперь... теперь это было единственное, что могло её спасти. Она медленно наклонила голову, прижавшись щекой к её ладони. Закрыв глаза. Их тайна была приоткрыта. Но в этот момент, среди обледеневших деревьев и настороженной тишины, они стояли вместе. И против всего мира этого казалось достаточно. На следующее утро Гермиону вызвал Кингсли. Его кабинет, обычно дружелюбный, казался ледяным. Он не кричал, говорил тихо, разумно, с неподдельной болью разочарования. — Гермиона, что происходит? Лестрейндж? — он отложил в сторону папку. В ней лежал рапорт Бэгмена, раздутый и наполненный ядовитыми предположениями. — Объясни мне это. Потому что я вижу либо невероятную глупость, либо предательство. И я не верю в твою глупость. Гермиона сидела прямо, спокойная внешне. Внутри всё дрожало. — Это не глупость и не предательство, Кингсли. Это... стратегия. Она сломлена и одинока. Она начинает сомневаться. Кто, как не она, может дать нам самую ценную информацию об оставшихся в тени сторонниках старого режима? Кто знает их лучше? Она лгала. Но ложь была выстроена на фундаменте правды. Беллатрикс и правда была сломлена и одинока. И её ум и правда был бесценен. Кингсли смотрел на неё долго и пристально. Он был опытным ментальным магом. — Ты играешь с огнём, Гермиона. Очень тёмным огнём. Я не могу позволить этому продолжаться. Это риск для тебя, для репутации Министерства... — Тогда оформите это официально, — неожиданно для себя парировала Гермиона. — Назначьте меня её куратором. В рамках программы реабилитации бывших Пожирателей. Мы будем встречаться под наблюдением. Отчитываться. Это даст нам легальную основу и... прикроет от сплетен. Она сама поразилась своей изворотливости. Кингсли задумался. Идея была безумной, но... возможной. Это был способ контролировать ситуацию и, возможно, извлечь из неё пользу. — Хорошо, — он тяжело вздохнул. — Но с условием: Полная отчётность и заклятие «Веритасерум» на следующей вашей встрече. Я должен быть уверен, что она не зомбирует тебя и не ведёт двойную игру. Гермиона кивнула, сердце её упало. «Веритасерум» — сыворотка правды. Он не доверял им. И был прав. Для Беллатрикс удар пришёл с другой стороны. Ночью в дом вломились двое. Торфинн Роули и ещё один, с лицом, скрытым глубоким капюшоном. Они не применяли силу. Они просто стояли и смотрели на неё с немым презрением. — Предательница, — прошипел Роули. — Ты плетёшься за магглорожденной, как щенок. Плюёшь на память о Повелителе. — Молчи, — голос Беллатрикс прозвучал опасно тихо, но она не двигалась с места. Она чувствовала их магию, грубую и готовую к удару. — Ты для нас больше не существуешь, Лестрейндж, — сказал тот, в капюшоне. Его голос был молодым и полным ненависти. — Но если ты хоть словом проболтаешься о нас... или попытаешься втереться в доверие к Министерству... мы напомним им, кто ты. Мы напомним твоей подружке-грязнокровке. Они исчезли так же тихо, как и появились, оставив после себя запах угрозы и горькое чувство изоляции. Её отвергли когда-то свои, вычеркнули. Следующая встреча Гермионы и Беллатрикс была официальной. В серой, безликой комнате для допросов в Министерстве. На столе между ними стоял маленький пузырёк с прозрачной жидкостью — «Веритасерум». Они смотрели друг на друга через стол — две женщины, загнанные в угол. — Ты рассказала им? — тихо спросила Беллатрикс, кивнув на пузырёк. — Нет, — ответила Гермиона. — Я сказала, что вербую тебя как информатора. На губах Беллатрикс дрогнула что-то вроде улыбки. Горькой, но признательной. — Умно. Они выпили по капле сыворотки. Горький вкус разлился по рту Гермионы. Холодная ясность затуманила мозг. Лгать теперь было нельзя. Кингсли наблюдал со стороны через зеркало Гезелла. — Почему вы продолжаете встречаться? — раздался его голос из ниоткуда. Гермиона чувствовала, как слова вырываются сами, против её воли. — Потому что я не могу иначе. Рядом Беллатрикс сжала кулаки, борясь с действием зелья, её лицо исказилось от усилия. — Потому что она... не такая, как все. — Что вы получаете от этих встреч? — следовал следующий вопрос. — Понимание, — выдохнула Гермиона, и это была чистая правда. — Я вижу человека. Не монстра. — Тишину, — прорычала Беллатрикс, стиснув зубы. — От... голосов в голове и воспоминаний. Допрос продолжался. Они отвечали, выплёскивая наружу кусочки своей правды, прикрывая самую суть общими фразами. Да, они обсуждали тёмные артефакты. Да, Беллатрикс делилась информацией о старых методах. Нет, она не планирует побег. Нет, Гермиона не находится под Империо. Когда действие зелья закончилось, они сидели, обессиленные, потные, чувствуя себя обнажёнными и осквернёнными. Кингсли вошёл в комнату. Он выглядел усталым. — Ладно, — сказал он. — Программа реабилитации утверждена. Но помните, за вами наблюдают. Всегда. Когда он ушёл, в комнате повисла гнетущая тишина. — Они приходили ко мне, — внезапно сказала Беллатрикс, не глядя на Гермиону. — ... бывшие Пожиратели. Сказали, что я предательница. Гермиона почувствовала, как сжимается сердце. — Что ты будешь делать? Беллатрикс медленно подняла на неё взгляд. В её глазах не было страха. Там была та самая стальная решимость, которую Гермиона видела в самый первый день их встречи в кофейне. Но теперь она была направлена в другое русло. — Я уже сделала свой выбор, — тихо произнесла она. — Они просто... узнали об этом последними. Она протянула руку через стол, минуя пустой пузырёк от зелья. Её пальцы коснулись руки Гермионы. На этот раз не дрожа. Их жизнь после разоблачения превратилась в изощрённую пытку прозрачностью. Они были как насекомые под стеклом — на виду у всех, лишённые даже тени уединения. Со стороны Министерства контроль стал удушающим. Каждая «реабилитационная» встреча в стерильной комнате под надзором была спектаклем, где они играли роли под прицелом невидимых глаз. Ментальные маги за зеркалом Гезелла сканировали не только их слова, но и малейшие колебания эмоций. Воздух в комнате гудел от сдерживаемой магии и подозрительности. Кингсли, некогда смотревший на Гермиону с отеческой гордостью, теперь встречал её тяжёлым, усталым взглядом. В его глазах она читала не гнев, а горькое разочарование — как будто её любимый ученик совершил непростительную, глупую ошибку. Слухи в Министерстве ползли, как ядовитая слизь. В столовой за её спиной замолкали разговоры, а потом раздавался сдержанный смешок. Взгляды коллег, полные любопытства и брезгливого осуждения, буквально прожигали её кожу. Она была не Гермионой Грейнджер, героиней войны, а «бедной Грейнджер, которую обольстила и запутала эта тварь». Её авторитет, кирпичик за кирпичиком выстроенный годами упорного труда, рассыпался в прах. Но настоящая опасность дышала в спину с другой стороны. Для бывших Пожирателей Беллатрикс была не просто предательницей. Она была живым осквернением их веры, символом их окончательного падения. Их месть была не такой изощрённой, но куда более жестокой. Однажды утром Беллатрикс нашла на пороге своей убогой квартиры мёртвую крысу с перерезанным горлом — старый, немой знак угрозы. Стены её подъезда были исписаны кровью: «ПРЕДАТЕЛЬНИЦА» и «СМЕРТЬ ГРЯЗИ». Однажды, возвращаясь с унизительной проверки, она почувствовала на себе колючий, ненавидящий взгляд. Из тени переулка вышел Торфинн Роули. Он не сказал ни слова. Просто посмотрел на неё — взглядом, полным ледяного презрения. А потом, когда она уже почти прошла мимо, раздался тихий, насмешливый свист. Тот самый, что когда-то звал на собрания. Теперь он звучал как похоронный марш. Вершиной стал налёт. Не для убийства — для унижения. Двое втолкнули её в грязный тупик. Один, с сильными руками, скрутил её, лишив возможности двигаться, пока второй, с горящими фанатичным огнём глазами, тыкал палочкой ей в лицо. — Повелитель, — прошипел он, и его дыхание пахло дешёвым вином и ненавистью, — он бы сжёг тебя заживо. Ты опозорила его память. Опозорила нас всех. За этим последовал удар кулаком в живот — тупой, отнимающий дыхание. Они не стали добивать. Они просто оставили её там, на холодном камне, в луже талого снега и собственной крови, униженную и разбитую. Не физически — морально. Они показали ей её место. В грязи. Они не могли встречаться, не ощущая на себе тяжёлую поступь надзора. Не могли обменяться и взглядом, не боясь, что его неправильно истолкуют. Их связь, единственный источник света в этом аду, стала их же клеткой. Стены сжимались, воздух заканчивался. Что-то должно было сломаться. Для Гермионы удар был нанесён с холодной, бюрократической точностью. Вызов к Кингсли был оформлен официальным письмом. В кабинете пахло воском и старым пергаментом, а сам министр магии выглядел невероятно усталым. — Твоя работа с Лестрейндж дала... неожиданные плоды, — начал он, избегая её взгляда, перекладывая бумаги на столе. — Её знания, как выяснилось, могут быть полезны. Он предложил не просто «расширить программу». Он изложил чёткий, бесчеловечный план. Внедрить к Беллатрикс агента под прикрытием. Заставить её, через призму её новообретенной привязанности к Гермионе, раскрыть сети, связи, имена. Использовать её уязвимость как оружие. Гермиона сидела, онемев, слушая, как слова «доверие», «привязанность», «прогресс» превращались в «операция», «задание», «разработка источника». Её должны были сделать тюремщиком, палачом души той, кого она... кого она уже не могла назвать просто «подопечной». Мысль о том, что её улыбка, её прикосновения, редкие моменты уязвимости Беллатрикс станут частью служебного отчёта, заставила ком подкатиться к горлу. Она смотрела на Кингсли и видела холодного стратега, готового принести в жертву всё ради призрачной безопасности. Их следующая встреча была краткой, в промозглой, продуваемой всеми ветрами мёртвой зоне позади Министерства. Лил ледяной дождь. — Они хотят сделать меня твоим тюремщиком, — выдохнула Гермиона, слова вырывались клубами пара в холодный воздух. — Чтобы я вытягивала из тебя информацию. Использовала это... против тебя. Беллатрикс не удивилась. Лишь горькая складка тронула её губы. Они смотрели друг на друга сквозь пелену дождя, и в их взглядах не было ни страха, ни злости. Лишь ледяная, кристальная ясность. Клетка захлопнулась, цепей стало слишком много. Любой следующий шаг в рамках их старой жизни вёл к гибели. Без слов, без лишних вздохов, решение родилось в пространстве между ними, тяжёлое и неотвратимое, как приговор. Бежать или умереть. Другого выхода не осталось. — Я не могу больше этого выносить, — сказала однажды Беллатрикс, её глаза горели в темноте. — Быть лабораторной крысой и мишенью. Я предпочту сгореть в бою, чем так. — Мы не будем сгорать, — твёрдо ответила Гермиона. В её руке был старый, потрёпанный магловский журнал. Туристический. — Мы исчезнем. Она открыла журнал на странице с фотографией бескрайних, покрытых льдом просторов и сияющих в небе зелёных сполохов. Норвегия. Фьорды. — Магическое сообщество там малочисленно и замкнуто, — говорила Гермиона, её слова складывались в чёткий, продуманный план. — Они не интересуются делами Британии. Там нет ни Министерства, ни Пожирателей. Только тишина. Беллатрикс смотрела на фотографию, и в её глазах вспыхнул давно забытый огонь азарта. От нового вызова, от возможности начать всё с чистого листа. Пусть и ценой всего. — Как? — одно слово, полное скепсиса и надежды. — Я работаю над этим, — сказала Гермиона. — Нужно создать дистриктор — устройство, которое собьёт со следа любого, кто попытается нас найти. И портал. Одноразовый, чтобы его нельзя было отследить. Это была авантюра, безумие, но именно в нём Беллатрикс всегда была как дома. Финальный акт их побега был стремительным и безжалостным. Гермиона подделала отчёт о «неожиданном прорыве в сознании Беллатрикс», требующем срочного сеанса в изолированной комнате для глубокой ментальной работы. Кингсли, с подозрением, но согласился, усилил охрану снаружи. Они оказались в комнате одна на один. Время было ограничено. — Готова? — спросила Гермиона, её руки дрожали, когда она устанавливала самодельный дистриктор — сложную конструкцию из зеркал и зачарованных кристаллов. Беллатрикс не отвечала. Она стояла посреди комнаты, закрыв глаза, собирая волю. Всю свою ярость, всю боль, всю отчаянную надежду — и направляла это в единый, сокрушительный импульс. Она не ломала чары Министерства. Она перегружала их, заставляя дать сбой на мгновение. Этого мгновения было достаточно. Дистриктор взорвался вспышкой света, ослепляя все сенсоры и чары наблюдения. Гермиона, не теряя ни секунды, провела в воздухе сложнейшую узорную фигуру, вплетая в нее волос Беллатрикс и каплю собственной крови. Портал не был похож на привычную зелёную вспышку. Он был разрывом в реальности — тёмный, холодный, пахнущий хвоей и льдом. — Сейчас! — крикнула Гермиона. Они шагнули в него вместе, держась за руки. В последний момент Гермиона увидела, как дверь в комнату взрывается, и на пороге появляется силуэт Кингсли с поднятой палочкой. Их взгляды встретились. В его — шок и что-то, что могло быть... пониманием? Или сожалением? А потом портал захлопнулся. Тишина. Оглушительная и всепоглощающая. Они стояли на склоне покрытого снегом утёса, над ними пылало северное сияние, отражаясь в чёрной, зеркальной воде фьорда внизу. Воздух был таким холодным и чистым, что резал лёгкие. Они были абсолютно одни. Беллатрикс сделала шаг вперёд, к краю обрыва, и подняла лицо к небу. Её чёрные волосы развевались на ледяном ветру. И тогда она засмеялась. Это был не старый, сумасшедший, жестокий хохот, а чистый, освобождённый звук, полный изумления и чего-то дикого, почти животного восторга. Гермиона смотрела на неё, на эту сильную, невероятную женщину на фоне сияющих небес, и чувствовала, как с её плеч спадает тяжесть, которую она носила годами. Они были свободны, были вне законов, вне войн, вне прошлого. Она подошла к ней и молча обняла её сзади, прижавшись щекой к её холодной спине. Беллатрикс замолкла, смех стих. Она положила свои руки на её и сцепила пальцы. Они не говорили ни слова, просто стояли так, вдвоём на краю света, под танцующими небесами, и дышали. Впервые по-настоящему. Их будущее было туманным, полным трудностей и необходимости скрываться. Но оно было их будущим. Выстраданным, украденным у судьбы, оплаченным унижением и риском. Они были больше не Беллатрикс Лестрейндж и Гермиона Грейнджер — враги, пленники, подопытные. Они были двумя женщинами, нашедшими друг в друге и тишину, и бурю. И этого было достаточно. Больше чем достаточно.

***

Два года спустя. Тихий домик из темного дерева, примостившийся на склоне над фьордом. Зимний вечер. В камине потрескивают поленья, отбрасывая тёплые блики на стены, заставленные книгами — и старыми магическими фолиантами, и новыми, магловскими романами, купленными в ближайшем городке. Пахнет хвоей, воском и чем-то вкусным, что томится в печи — это Гермиона освоила норвежскую кухню, с её рыбой, дичью и ягодами. Она сидит в глубоком кресле, закинув ноги на пуф, и читает. В её позе нет прежней вечной собранности, готовности к бою. Она расслаблена, мягко улыбается чему-то прочитанному. Из соседней комнаты доносится негромкое ворчание. Беллатрикс возится у своего верстака — не с тёмными артефактами, а с резной деревянной фигуркой тролля. Это местный сувенир, но в её руках он приобретает странные, изощрённые черты, становится чем-то большим. Она нашла выход своей страсти к созданию и разрушению в резьбе по дереву. Иногда её творения получались пугающими, иногда — до смешного неуклюжими. Она бросала их в камин или дарила Гермионе с язвительным комментарием: «Держи, твой новый защитник». Гермиона поднимает голову от книги и смотрит на неё. Беллатрикс сосредоточена, её тонкие губы поджаты, на лбу пролегла глубокая складка. Она не носит больше чёрных платьев — теперь это простые тёплые свитера и грубые штаны, но даже в них она невероятно грациозна. Её красота, больше не искажённая ненавистью и безумием, стала другой — резкой, северной, величавой. — Получается? — спрашивает Гермиона, и голос её звучит тёпло и немного лениво. Беллатрикс фыркает, откладывая стамеску. — Это дерево упрямее, чем ты. В её глазах нет прежней желчи. Есть лёгкая, почти невесомая усмешка, игривость. Та, что могла родиться только в полной безопасности. Она подходит к креслу, останавливается позади, и её длинные пальцы с шершавыми подушечками от инструментов ложатся на плечи Гермионы. Нежно, почти неслышно, она начинает разминать напряжённые мышцы. Гермиона закрывает глаза с тихим стоном удовольствия. — Это намного лучше, чем любое заклинание. — Я знаю, — голос Беллатрикс звучит над её ухом низко и бархатисто. Её прикосновения становятся медленнее, из массажа превращаясь в ласку. Пальцы скользят к шее, касаются линии челюсти, вьются в её непослушных волосах. Гермиона откидывает голову назад, на её живот, и смотрит на неё снизу вверх. В тёмных глазах над ней нет больше ни паники, ни бури. Только спокойная, глубокая нежность и то, что заставляет сердце биться чаще — безудержная, хищная любовь, которая уже никуда не денется и никого не пугает. Беллатрикс наклоняется. Их губы встречаются нежно, без прежней отчаянной ярости. Поцелуй пахнет кофе, деревом и её — единственным, неизменным терпким ароматом, который теперь ассоциируется у Гермионы не со страхом, а с безопасностью. Рука Беллатрикс скользнула с плеча Гермионы вниз, ладонь легла на её талию под свитером. Прикосновение было твёрдым и безоговорочным. Пальцы впились в кожу, заявляя право, и Гермиона вздохнула, чувствуя, как по животу разливается теплое желание. — Пойдём, — повторила Беллатрикс, и в её голосе прозвучала хриплая нота, которую Гермиона узнавала и жаждала. Она повела её в спальню. В полумраке, под призрачным светом сияния, Беллатрикс обернулась к Гермионе. Её движения были лишены прежней резкости — теперь в них была хищная, выверенная грация. Она взяла край свитера Гермионы и медленно, с ощутимым наслаждением от процесса, стала поднимать его вверх. Ткань скользнула по коже, обнажая живот, грудь, и наконец упала на пол. Холодный воздух коснулся тела, но тут же его сменило жаркое дыхание Беллатрикс. Она прильнула губами к её шее, к чувствительной ямочке у ключицы, и Гермиона откинула голову, обнажая горло в немом приглашении. Зубы Беллатрикс легка коснулись кожи, обещая, но не кусая, лишь оставляя лёгкий, щекочущий след. Её руки скользили по рёбрам, большие пальцы провели по линии под грудью, заставляя Гермиону выгнуться. — Ложись, — приказала Беллатрикс, и её голос был низким и влажным. Она не стала ждать, уложила Гермиону на простыни и последовала за ней, покрывая её своим телом. Беллатрикс опустила голову и взяла сосок Гермионы в рот — не нежно, а с ясным, властным намерением доставить удовольствие. Язык её водил по напряжённому бугорку, зубы сжимали его с точно выверенным давлением, и Гермиона вскрикнула, впиваясь пальцами в её волосы, прижимая ближе. Одной рукой Беллатрикс скользнула вниз, по животу, чувствуя, как подрагивают мышцы пресса. Её пальцы, сильные и ловкие, нашли скрытый бугорок. Она не стала медлить — она знала, чего та хочет. Указательный палец легонько надавил на клитор, описывая твёрдые, неторопливые круги. Гермиона застонала, её бёдра сами собой приподнялись навстречу прикосновению. Она была мокрой, и палец Беллатрикс легко скользнул ниже, погрузившись в неё на одну фалангу, затем на две, наполняя её собой. — Да... вот так... — выдохнула Гермиона, и её голос звучал хрипло и неприлично громко в тишине комнаты. Беллатрикс подняла на неё взгляд, её губы блестели, а в глазах читалось сосредоточенное удовольствие от власти, от того, что она может довести эту сильную, умную женщину до потери контроля. — Ты так прекрасна, когда теряешь голову, — прошептала она, и её палец вошёл глубже, а большой продолжал давить на клитор, ускоряя движения. Гермиона не могла больше лежать пассивно. Она рванулась навстречу, поймала её губы в жадный поцелуй. Её собственная рука потянулась вниз, к промежности Беллатрикс, нащупывая застёжку на её штанах. Она справилась с ней дрожащими пальцами и просунула руку внутрь. Кожа на внутренней стороне бедра была удивительно нежной. Беллатрикс резко выдохнула ей в рот, когда пальцы Гермионы нашли её центр — горячий, влажный, уже готовый. Они двигались теперь в унисон, в грубом, идеальном ритме, который знали наизусть. Пальцы одной скользили внутри другой, большие пальцы стимулировали клиторы, бёдра встречали толчки. Дыхание спуталось, стало частым и прерывистым. Беллатрикс первой почувствовала, как нарастает волна. Её тело напряглось, спина выгнулась, и она издала низкий, сдавленный стон, уткнувшись лицом в шею Гермионы. Схватки её внутренних мышц сжимали пальцы Гермионы, и это стало последней каплей. Оргазм Гермионы накатил сразу за ним, мощной, ослепляющей вспышкой, которая вырвала из её горла беззвучный крик. Всё её тело затряслось в конвульсиях наслаждения, она впилась пальцами в спину Беллатрикс, удерживая её, чтобы не потерять опору в этом головокружительном падении. Они замерли, дрожа, обливаясь по́том, их сердца колотились в унисон. Постепенно дыхание стало выравниваться. Беллатрикс медленно, будто с неохотой, вынула свои пальцы и опустилась рядом, повернувшись на бок лицом к Гермионе. Её рука легла на её влажный живот, пальцы растянулись по коже, владеюще и в то же время с бесконечной нежностью. Гермиона повернулась к ней, их лбы соприкоснулись. Они молчали. Глаза говорили всё за них — о доверии, страсти, о том невероятном покое, что наступает после совместного, совершенного экстаза. За окном выла метель, запечатывая их в этом коконе тепла. Им не нужно было ничего больше. У них впереди целая вечность.