Записка вместо сигарет

Солнце начинало выходить из-за зданий многоэтажки, пробиваясь сквозь утренний туман новыми, почти робкими лучами. В их сиянии не было тепла — лишь безмолвное напоминание о том, что наступает новый день, который всё равно ничего не изменит. Джаст стоял, опершись о холодную перегородку балкона. Тёмные, словно обугленные пальцы цеплялись за шершавый бетон, будто боялись отпустить. Глаза его, глубокие, цвета густой зелени, устало блуждали по силуэтам многоэтажек напротив. В этих строениях не было ничего нового, всё казалось одинаковым, застывшим, словно город намеренно лишал его возможности найти хоть малую искру интереса. В голове всплывали воспоминания. Сначала обрывками — улыбка, дыхание, неуклюжий смех, руки, пахнущие чем-то свежим, зимним и в то же время тёплым. Затем — яснее, будто он вновь возвращался туда, в прошлое, где каждый день имел значение. Как же это было прекрасно, и как же безжалостно настоящее выдёргивало его из этих картинок. Руки невольно потянулись в карман. Нащупали не пачку сигарет, как прежде, а сложенный вчетверо клочок бумаги. Джаст замер. Вытянул бумажку, медленно развернул и позволил глазам вчитаться в корявый, но удивительно живой почерк. Каждая буква, будто вырезанная из чужой, более светлой жизни. Сердечки и звёздочки по углам заставляли сердце сжиматься. Он перечитывал записку снова и снова, пока пальцы предательски дрожали, а в пустых глазах отражалось лишь одно — потеря. Подпись внизу доставляла нестерпимую боль. Он оторвал взгляд от бумаги и вскинул голову к небу. Солнце уже наполовину поднялось, освещая верхушки домов и робко пробираясь в этот мир. Джаст ещё постоял так, слушая собственное дыхание и далёкий шум улицы. Потом вновь вернулся к письму, прижал его к себе и вдохнул запах, что всё ещё хранила бумага. Родной, узнаваемый — запах зимы и лёгкой мяты. От этого аромата хотелось плакать, но слёз в его глазах давно не оставалось. --- Похороны. Для кого-то — момент, чтобы отдать дань уважения, проститься и отпустить. Для Джаста же это слово всегда было словно приговор. Он надеялся, что в своей жизни посетит их лишь однажды — и уже не вернётся. Но жизнь распорядилась иначе. Чёрный цвет окружал его повсюду, вязкий и липкий, будто сама тьма пыталась задушить. Он никогда не любил этот цвет, хоть сам и был тёмным, рождённым из бездны. Белый был ближе ему, белый означал свет в конце тоннеля. Но сейчас этот свет угасал. Джаст — чёрт, тёмный грешник, созданный для мрака, — потерял единственного, кто был для него ангелом. Алфёдов. Тот, кто умел нести свет, даже если сам был странным, сотканным из льда и плоти. Гибрид, рожденный наперекор законам, но куда более живой, чем тысячи других. Он умел смеяться так искренне, что даже каменные стены будто оттаивали. Он умел любить так чисто, что у Джаста, привыкшего к греху и безысходности, впервые появилось ощущение, что, может быть, в этом мире для него тоже есть место. Но свет всегда недолог. Тьма рано или поздно поглощает всё. Теперь остался лишь холодный камень, фотография и выбитые буквы с инициалами. --- В тот день всё было слишком обыденно. Джаст сидел за компьютером, как всегда, работая над заказом. Погружённый в код, он забывал о времени, о сне, о еде. Алфёдов всегда напоминал ему о простых вещах: «Встань, отдохни, поешь». Он вышел в магазин, всего лишь за хлебом, чтобы Джаст не остался голодным. Простое действие, ничто особенное. Но именно это и стало последним. Джаст потом часто думал: может, если бы он оторвался от монитора и пошёл вместе с ним, всё сложилось бы иначе. Но реальность не знала сослагательного наклонения. Машина, бешено вылетевшая на красный свет, прервала всё. Последний вечер, последняя встреча с ним живым, с бьющимся сердцем. Потом — лишь холод и тишина. --- Вернувшись из воспоминаний, Джаст вновь уткнулся в текст письма. В нём говорилось о том, что лучше него, Джаста, никто ему и не встречался. «Как мило и романтично», — подумал он, хотя от этих слов грудь сдавливала так, что трудно было дышать. На бумаге остались следы — капли его собственной крови, будто письмо стало не только символом любви, но и свидетельством боли. Он вышел с балкона и повесил записку на стену, прикрепив её кнопкой. Теперь она висела, словно кадр из кино: бумага, милые сердечки и звёздочки, слова, от которых в равной степени хотелось жить и умирать. Словно сцена из романтической драмы, но гораздо страшнее, потому что это было по-настоящему. --- Иногда Джаст думал, что город стал другим после того дня. Трещины на асфальте будто шире, воздух тяжелее, даже небо над ним мрачнее. Но, может, это просто его взгляд изменился. Мир потерял краски вместе с Алфёдовым. Белый снег теперь казался серым, а весёлый смех прохожих раздражал. В нём не было того единственного голоса, который он хотел бы услышать. Каждый вечер он возвращался к письму. Разворачивал его, вдыхал запах зимы и мяты, и в эти мгновения казалось, что Алфёдов всё ещё рядом. Что если протянуть руку — можно будет коснуться. Но стоило моргнуть, и оставалась лишь пустота. Он пытался работать, погружаться в строки кода, но буквы на экране сливались в бессмысленный хаос. Мысли возвращались к нему, к тому последнему вечеру, к крику тормозов и оглушающей тишине после. --- В глубине души Джаст понимал: тьма всегда будет с ним. Он был рождён для неё, она текла в его венах. Но рядом с Алфёдовым он верил, что можно найти дорогу к свету, пусть и узкую, пусть хрупкую. Теперь же этот путь обрушился. Осталась лишь привычка держать в руках листок бумаги с чужим почерком. Всё чаще он замечал, что разговаривает с письмом. Иногда шептал: «Ты бы засмеялся, если бы увидел, как я снова забыл выключить плиту». Или: «Сегодня опять был дождь. Ты любил дождь, помнишь?» Слова растворялись в воздухе, но давали ему иллюзию, что он не один. --- Однажды, на закате, Джаст снова вышел на балкон. В руках у него была та же записка. Солнце садилось, окрашивая небо в красноватый цвет. Он смотрел вдаль, будто ожидая, что вот-вот из-за угла появится знакомая фигура. Но никто не пришёл. Он прижал бумагу к губам, словно целуя. И тихо произнёс: «Ты был моим светом. И даже если тьма поглотила тебя… я всё равно буду хранить тебя здесь». Его пальцы коснулись груди, там, где когда-то горело сердце. Над городом опустились сумерки. Записка висела на стене, словно немой свидетель любви и потери. Мир продолжал жить своей жизнью: машины спешили по дорогам, люди смеялись и разговаривали. Только Джаст стоял в тени и знал — его мир остановился в тот вечер, когда Алфёдов перешёл дорогу. Но всё же, в каждом холодном порыве ветра, в каждом снежном узоре на стекле, ему чудилось его присутствие. И это было единственным, что удерживало его от того, чтобы самому шагнуть в небытие.

Это было как в кино. Но слишком больно, чтобы быть выдумкой.