In the Darkness / Во мраке

Его ступни бесшумно скользят по деревянным половицам, и под тёплым сиянием софитов, как это всегда бывает, он ощущает себя парящим в воздухе. Окидывая взглядом погружённые во мрак ряды зрителей, Нэдзуми по-настоящему оживает. Здесь, на сцене, — иной мир, где на него взирают не как на отребье, а как на чудо, на диво; и это чувство наполняет его кровь чем-то, что он может описать лишь как… счастье. Счастье — нечастый гость в душе Нэдзуми. Мало что в жизни даёт ему повод для чего-то столь легковесного, как радость. Но эта работа, это странное, тайное увлечение — одна из немногих вещей, что показывают ему: он может не просто выживать, но и жить. Позволять себе наслаждаться малым. И сколь бы ни язвил он над другими за подобное, себе он разрешает эту маленькую слабость. И сколько бы ни твердил, что играет эту роль лишь по необходимости — лишняя монета в карман, возможность оплатить скромный ужин, — в глубине души Нэдзуми знает: на самом деле он получает от этого удовольствие. Сегодня вечером Нэдзуми перевоплощается в Еву. Ева другая. Не такая, как он. На её плечах не лежит его ноша — ни физически, ни душевно. На её спине нет жутковатых рубцов и вздувшейся красной кожи, на руке — следов пулевых ранений. Ева не содрогается при звуке пламени, не слышит в нём вопли сородичей, не видит, как огонь пожирает её дом, семью и прежнюю жизнь. Ева существует, чтобы дарить утешение. Её не оскверняли ужасы прошлого. Ей не довелось видеть, как рушится всё, что она любит. Ева выходит на сцену, обращается к толпе бедных, отчаявшихся душ и раскрывает уста. А вместе с ними — и своё сердце. Нэдзуми привык взирать на людей с презрением. Их умы заняты лишь собственной выгодой; им неведома ни щедрость, ни даже простая доброта. А потому — с какой стати ему о них заботиться? Но Ева, смотря на них своими затуманенными серыми глазами, видит всего лишь детей. Потерянных, напуганных и, более всего, — одиноких. Она видит, как они дрожат от холода, видит мольбу в их взорах — и изливает свой голос, наблюдая, как они преображаются. Как на их губах проступают улыбки, а глаза закрываются в блаженстве. Она дарует им утешение. Люди ценят Еву. Ценят так, как никогда не смогут — и никогда не станут — ценить Нэдзуми. Эгоистично ли с его стороны выходить на сцену в её обличье и дарить им то, чего он никогда не даст лично? Эгоистично ли — каждую ночь вновь прятаться в себе, вырывая Еву и всё, что она предлагает, из их рук? Возможно. Нэдзуми не знает ответа и вряд ли захочет узнать. Хотя Сион наверняка знает. Сион. От этого имени сердце пропускает удар — и голос Евы слегка срывается, дрожит на конце ноты. Нэдзуми — нет, Ева — открывает глаза и бросает быстрый взгляд вглубь зала. Он даже не понимает, почему её будто магнитом влечёт именно в тот угол. Какой-то потусторонней силой, что чувствует, где стоит этот юноша. Где он находится. Где он источает призрачное сияние, где серебряные волосы отливают светом, а алые глаза пронзают его сквозь темноту. В зале, полном людей, Нэдзуми внезапно осознаёт присутствие лишь одного. Его. Этого самого юноши. И внезапно его тело пронзает шквал эмоций. Мозг охватывает жаром, грудь обжигает едкая смесь: здесь и неверие, и ярость от неслыханной наглости Сиона, явившегося сюда, и смущение от того, что тот увидел Еву — этот секрет, этот образ, созданный лишь для жителей Западного Квартала… Но вот взгляд Нэдзуми выхватывает выражение лица Сиона. Его юное лицо всегда было таким податливым, таким откровенным. Любой, кто взглянёт на него, может прочесть как открытую книгу. И когда Ева видит расширенные глаза Сиона, приподнятые брови, приоткрытые губы — она видит изумление, даже восхищение, с которым он следит за её выступлением. Это выражение… В нём читается… уважение? Как всегда, спокойствие окутывает Нэдзуми, когда он смотрит на Сиона. Он ненавидит это. Ненавидит то, как вспышка раздражения всегда сменяется этим мягким, тёплым чувством. Само присутствие Сиона расслабляет его, словно шепчет, что всё будет хорошо. Хотя это не так. Хотя жизнь — это борьба, горькая и жестокая, и всё его будущее — одна сплошная борьба. Но каким-то образом Сион вселяет в Нэдзуми уверенность, что противоречит всем его убеждениям. Нэдзуми осознаёт, что он прекрасен. Озарённый сценическим светом и тенью, он похож на произведение искусства, высеченное из мрамора, которым будут восхищаться поколения. Ева делает глубокий вдох, не отрывая взгляда от Сиона, и следующие слова вылетают так естественно. Они на древнем языке — мёртвом, давно забытом— но у Нэдзуми собрана целая библиотека. Он знает их перевод так же хорошо, как родной язык: «Во тьме; Наши тела горят, Воды поворачивают вспять, Время останавливая; Что же творится с моим сердцем и разумом?» …Какого чёрта он это делает? Почему эти слова так отзываются в нём? Он должен остановиться. Должен отвести взгляд. Должен выбросить всё из головы и сосредоточиться на пении. И всё же он наблюдает, пока Сион осмысливает слова — разумеется, он тоже читал книги Нэдзуми. Переведя их, он торопливо моргает, а его бледные щёки заливает румянец. Сион первым отводит глаза, опуская голову и внезапно сосредотачиваясь на своих ботинках. И Ева широко улыбается. Теперь, думает Нэдзуми, они квиты.