Несовершенная форма

1. «Федорович Андрей Игоревич», и ниже годы жизни: «16.12.1973 — 20.06.1995». Андрей созерцал надгробие и грыз ногти с непроницаемым выражением лица. — Иди в машину, — устало сказал отец. Мать все еще ровняла садовыми грабельками вычищенную от сорняков землю. — Я с ней поговорю. Разговоры не помогали, но Андрей возражать не стал; год за годом, каждый раз она убирала могилу с таким рвением, будто собиралась докопать до гроба и сделать из костей алтарь. Темнело. Пора было ехать домой. А дома Андрея ждало как две капли воды похожее на него фото в рамке, наискось перечеркнутое черной лентой. Две полки чужих вещей в шкафу, к которым ему запрещалось даже прикасаться, потому что «ну это же память». Настоящим, кроме Андрея, в этой семье никто не жил. Он спал на его кровати, пил из его кружки, что всегда невзначай оказывалась на видном месте, как бы Андрей ее ни прятал в недрах остальной посуды. Помним, скорбим. Вот уже двадцать лет они занимались только этим; пересматривали семейные видеоархивы, листали альбомы, вспоминая, как морозной зимой, на следующий же день после выписки из роддома понесли укутанного в пуховую шаль Андрея на кладбище, знакомиться с Андреем-старшим. Чтобы маленький Андрюша, которому было никогда не стать их ненаглядным Дюшенькой знал, на кого стоит равняться. Маленький Андрюша быстро понял, что на генеалогическом пьедестале ему не светит даже третье место, а вместо медальки за старания на шее болтается булыжник размером с сизифов камень. — Поехали, — мать плаксиво поджала губы. Андрей на заднем сиденьи постарался стать как можно более незаметным, чтобы ее эмоции не выплеснулись на него. Она провожала взглядом голубую оградку, пока отец выруливал за периметр обители вечного спокойствия. Андрей никогда не видел брата живым, поэтому для него он и не умирал. Постоянно был рядом, затмевая его даже так: золотой медалист, бюджетник с красным дипломом, староста до мозга костей и прожженный зожник. «Активист», — причитали родители, перебирая грамоты и награды в коробке; кубков было несколько, и они стояли на «памятном» месте в комнате Андрея. «Затычка в каждой бочке», — на пределе вежливости думал Андрей. Подлиза. Лицемер. Брат физически не мог быть настолько идеальным. Андрей до выдуманного образа не дотягивал. Учился в той же школе на одни тройки — «О родителях бы подумал, — то и дело высказывали ему учителя. — Они ведь у тебя пожилые. Вот то ли дело Дюшенька…», а дальше шло перечисление регалий брата — кое-как поступил в универ, но ни о каком бюджете речи идти не могло. А значит, весь свод правил под названием «Пока мы тебя содержим, ты должен…» был негласной настольной книгой Андрея. Пункты, подпункты и сноски мелким шрифтом постоянно менялись, дополнялись и переписывались, о чем Андрей узнавал в последнюю очередь. Шахматы, бассейн, музыкалка, внеклассные занятия, репетиторы, студенческая самодеятельность — нужно было наверстать все то, чем горел брат. Он был гуманитарием с филфака, а Андрея угораздило родиться технарем. За это его почти не клевали дома. Родителям нужно было высшее образование. Андрею нужно было как-то выживать. Он никогда не был старостой, не ходил в походы с палатками — тут мать не возражала, поддаваясь эгоистичному желанию привязать сына к своей юбке — и из-за частых простуд быстро забросил плавание. За этим последовала истерика с запахом валокордина и вызовом скорой: «мы не можем потерять и тебя тоже» — «мам, от пневмонии тоже можно умереть». Они думали, что снаряд непременно попадет в ту же воронку. Они боялись, что Андрей повторит судьбу первенца, но от него с болезненной настойчивостью требовалось прожить его жизнь до определенного момента. До двадцати одного года. А потом — стать осовременненой версией с новой прошивкой, раз процесс передачи памяти постоянно лагал. — Что по хвостам? — спросил отец, чтобы хоть что-то спросить. Андрей сильнее сполз под сиденья. — Разберусь. — Давай уж, — отец изо всех сил игнорировал, что чем дальше позади оказывалось кладбище, тем больше грустнела мать. — А то до сессии не допустят. — Еще вылететь с последнего курса не хватало, — поддакнула она. И не позорь нас. Со старшим сыном таких проблем и разговоров не возникало. Зубрила мог пересказать все лекции слово в слово, выглядел и одевался как пай-мальчик, и дружил со всем преподавательским составом. «Мог договориться с кем угодно», — восхищались родители. «Любитель попиздеть», — переводил на человеческий Андрей. — Сказал же: разберусь, — повторил он. Ему то и дело говорили: «так на него похож — жаль, что не мозгами» и считали весьма косноязычным. На всех фото брат щеголял уложенной на правый бок русой челкой, так что Андрей принципиально зачесывал ее налево, обесцвечивался, а не так давно и вовсе выкрасил волосы в ярко-розовый, чтобы свести в минус всю презентабельность. Отец был категоричен: «смывай», но Андрей клялся на кресте и Библии, что краска не смывается, а сам втихую обновлял цвет. Мать грозилась побрить его налысо, пока спит, но тогда он перестал бы так сильно походить на Дюшеньку. «Все равно никуда в приличное место не возьмут, с твоими-то наколками», — припечатала она. На татуировки Андрей заработал сам. На лето устроился кассиром в «Пятерочку», и по скидке начал забиваться у подруги, которой нужно было на ком-то оттачивать свое мастерство. А оказалось, брату нужно было ставить новый памятник, и от Андрея ожидали «посильный вклад». Аргументы, что он, Андрей, вот он здесь, живой, и ему тоже чего-то хочется только подкинули дров в кострище очередного семейного скандала. После этого и без того напряженные отношения с матерью стали и вовсе никакими. С отцом было немного проще. Андрей уговаривал себя, что осталось потерпеть лишь до конца курса, а там он найдет постоянную работу — Дюшенька вот до последнего работал в библиотеке и был карикатурным интеллигентом — и съедет. Куда-нибудь подальше, например — в Петербург. Ему говорили, что и брат грезил жить в Ленинграде, а потом и в переименованной северной столице. В этом Андрей с ним был полностью солидарен, кто бы мог подумать. Петербург манил. Андрей был там дважды: первый раз на экскурсии в школе, и второй — уже в универе, на втором курсе по зову сердца и после той самой ссоры из-за памятника и татуировок. Заработанных за несколько месяцев в «Пятерочке» денег хватило только на билеты на поезд туда-обратно, койку в хостеле на три дня и пару походов в бар в честь совершеннолетия. Хотел откладывать на съем, но сорвался и сбежал из дома, чтобы очистить мысли. Дюшенька бы так не сделал. Он бы извернулся и сначала вложился в недвижимость — подальше от Невы или Мойки, конечно; брат был не силен в плавании и воды боялся — и заехал бы уже в собственную трешку, не меньше. Андрей мечтал, но не так глобально. За Дюшеньку теперь мечтали родители. Например, как воплотить его амбиции в младшем сыне, который по их же словам, был ни на что не способен. Выгнали из музыкалки, потому что сломал руку — а как сломал? с качелей прыгал? — сам виноват, да еще накануне отчетного концерта! В гостиной стояло фортепиано. Фортепиано Андрей ненавидел. Руку, впрочем, сломал тоже не специально, и было это очень больно, и заживало очень долго. Уже потом, спустя несколько лет, сам научился играть на гитаре — паршивенько, потому что он все в жизни делал на этом уровне — что мать немного утешило. Дюшенька ведь тоже играл, даже песни писать пытался, и на турслетах потом их исполнял. Андрею полагалось только учиться жить со своими комплексами в одной комнате и ценить родителей — в конце концов, они столько всего для него сделали. Потому что родителей тоже нужно было принимать, как комплексы. И любить. Тяжело нести крест «ребенка на замену», когда твой полный тезка — желанный, единственный сын — лежит под буквальным. Сначала под деревянным, а потом придавленный памятником, чтобы уж наверняка. — Ты что, опять куришь? — вопрос из зеркала заднего вида отрезвил Андрея от мыслей. Он быстро спрятал желтую зажигалку, которую крутил между пальцами, в рукав. — Нет, — пришлось соврать. На кладбище очень уж хотелось, аж легкие свело. Теперь придется ночью, в форточку. — Тогда отдай, — мать требовательно протянула руку между сиденьями. Андрей вздохнул и положил зажигалку ей на ладонь. — Дома все карманы проверю. Конечно, ведь брат не курил. Андрей начал чисто из протеста лет в шестнадцать и втянулся. Потом долго врал, что это было только несколько раз — те самые, за которые родителей вызывали в школу. Они все еще ехали, машину трясло на ухабах, Андрей хотел спать. Завтра нужно было к первой паре, но для родителей — ко второй.

***

Родители Андрея отличались особым талантом: делать детей, будучи максимально к этому не готовыми. Так, Дюшенька родился, когда они, на тот момент еще студенты, едва сводили концы с концами; он был фактически отдан на попечение бабушки, но об этом в семье говорить было не принято. Они и сейчас были крепким «средним классом»: мать — бухгалтер в строительной компании, отец — архитектор. О том, что мать беременна во второй раз, она узнала на следующий день после похорон — ранний срок, солидный возраст, но слишком много символизма; сначала «почувствовала», а там и подтвердилось — и Андрею это преподнесли как чудо, будто он был реинкарнацией брата. Они еще успели всей семьей послушать сеансы Кашпировского и поставить воду у телевизора во время выступлений Чумака, чтобы она стала целебной. Они еще успели побыть вне себя от счастья, что их сын вернулся ровно в тот же день. Вскоре оказалось, что сходство было только внешним. Андрей рос болезненным, неусидчивым, с проблемами концентрации и внимания и, наверное, с парочкой диагнозов, но психологов в семье не жаловали. Мы вот и без психологов нормальными людьми выросли, и со смертью Дюшеньки справляемся на отлично — так соседи говорят — у тебя-то что может идти не так? Андрей не знал. Но что-то шло не так. Он не успевал сделать уроки за воскресенье, а у брата или было по тридцать шесть часов в сутках, или он был гребаным Электроником. Дюшенька со своей тургруппой мог на неделю уйти в экспедицию, не страшась непогоды, а Андрей, бывало, по часу стоял и мерз в подъезде «всего лишь» в минус двадцать, не решаясь попросить у родителей денег на такси, чтобы доехать до универа, из-за чего безбожно опаздывал. Это припоминали ему при каждом удобном случае. Вся его жизнь была бесконечными поминками. Хотелось свободы, которой не могли дать участившиеся ночевки у друзей-подруг — «мам, да мы честно диплом пишем, нет, не заплетается у меня язык» — а настоящей. Главное — отделить от себя образ брата. Чтобы родственники-мракобесы наконец перестали этим тыкать, «ну надо же, одно лицо!»; гены со стороны Федоровичей были той еще ложкой дегтя в пустой бочке. Без меда, потому что у бедного Дюшеньки была на него аллергия. Андрея отправляли на занятия с застуженным коленом, потому что «ты не можешь позволить себе прогуливать со своими долгами». И вообще — не болит, не выдумывай. В сердцах брошенное «я так с братом встречусь раньше положенного» только спровоцировало поток слез. Проще было уступить и весь день шататься по ТЦ вместо пар, потому что и в аудиториях холодрыга была адская. Колено болело сначала только в мороз, потом еще и на смену погоды, а потом и просто так. Финальный рывок в универе вытягивал все силы, а на грани отчисления Андрей был с самого первого семестра. Дюшенька с учебой не напрягался. Андрей почти не спал, питаясь лишь энергетиком, чтобы пóтом и кровью защитить свой несчастный троечный диплом, отдать его родителям — пусть в их коллекции будет два — и сказать: — Я все. — Ты пьяный, — с укоризной отметила мать. Отец очень по-отечески усмехнулся в усы, но выгораживать его не стал. — Да, — согласился Андрей. Обмыли, как полагается. — Но еще: я — все. Материнское «ну молодец» прозвучало очень сдержанно и снисходительно, но хвалили Андрея только за первые места на олимпиадах по физике и за случайно проскакивающие в универе отметки «отлично» в зачетке. То есть, за пятнадцать лет учебы в среднем — раз в пятилетку. Потому что: а теперь нужно искать работу, вот тут теть Олин муж предлагает в свою контору пойти для начала, а там, глядишь, с их дочерью квартиру купите, а там… Дюшенька-то до определенных событий не дожил, так что хоть ты давай, живи за двоих, раз уж пришел на землю бренную. И смой с себя весь этот ужас, сведи, оденься по-человечески, угомони свой пубертатный бунт — пора, сын, пора. Пора взрослеть. А вот каким разумным и состоявшимся был бы твой брат в сорок… Иногда Андрею казалось, что Дюшеньке, черт бы его побрал — хоть о мертвых так и нельзя — несказанно повезло. Иногда Андрей его, скромно говоря, ненавидел от всей души. Как сейчас. — Иди проспись, — дал отмашку отец. В диплом никто из родителей даже не заглянул. Андрей проглотил обиду и ушел к себе в комнату, которая по праву все еще принадлежала брату.

***

«П.С. вредные привычки обязательны.» Так заканчивалось одно из многочисленных объявлений о сдаче квартир в Петербурге; ровесник Андрея искал сожителя, о чем нескромно заявил в своем посте. «Откликнись, мой напарник по выносу мусора и оплате счетчиков; со своей стороны обязуюсь приносить тебе хавчик с работы (не каждый день)». Двушка, коммуналка в одну персону стоит «как моя почка», район не самый благополучный, но Андрея этим было уже не напугать. У него прямо над кроватью красовался мемориал и иконостас в одном флаконе, ему было бы лучше где угодно, только не в этой душной комнате. Ссылка вела на почти пустую страницу некоего Федора Игнатьева с Букером из «Биошока» на аватарке. У Андрея был псевдоним вместо фамилии и фото профиля без лица в стиле «тамблеровский софт-гранж»; он решил, что если Федору приспичит пробить его подноготную, то он сможет покопаться в альбомах, но личных снимков там было негусто. Зато сохраненки отражали всю широту его души, и коллекцией этой он втихую гордился, потому и не скрывал. Было полчетвертого утра, но он все равно рискнул написать. «привет я люблю выносить мусор и много курю», на что практически сразу пришел лаконичный ответ: «Поздравляю», и следом: «Питерский?» Андрей поудобнее устроился с ноутом на кровати. Что-то наклевывалось. «из краса» «Не поздравляю» «от родителей свалить хочу. куда подальше» Думал, что Федор этот сейчас его пошлет, потому что тот что-то подозрительно долго набирал. «Штош. Понимаю. Неделя на сборы, ок? И номер свой скинь, Пирокинезис. По возможности надо и по скайпу заобщаться, чтоб вопросики обсудить. Работа есть?» Андрей нервно сглотнул. «нет» «Найдем» Звучало обнадеживающе. Андрей быстро отправил Федору телефон и спросил: «когда позвонишь?» «Давай завтра часа в три. Я в ночную сегодня. Офик, бля» Отлично, Федор начал материться первым, значит можно было не строить из себя невинную деву. А там можно будет и про «Доту» задушевно поболтать, и про другие игры — Федор явно увлекался. Ник Андрей придумал еще в школе и менять его отказывался наотрез, чтобы для самого себя хотя бы в сети не ассоциироваться с набором букв на могильном камне. А так — гори оно все синим пламенем. Или пирокинезисом. Федор еще немного поторчал в онлайне с телефона и с радаров пропал. Андрей первый раз за много лет заснул с надеждой.

***

Ему действительно позвонили ровно в три. Голос чуть уставший, с первым вопросом: — Тебе точно двадцать? — Да, — Андрей мельком взглянул на себя в зеркало. — Паспорт покажу только при личной встрече. Федор на том конце провода рассмеялся. — Верю-верю, не кипишуй, — и уже бодрее: — К труду и обороне в «Скайпе» готов? — Готов. Как будто на собеседовании. Вебка у Андрея на ноуте была слабая, но куда деваться; он и этот купил с рук, потому что для учебы требовалось, да и в игры играть очень уж хотелось. Часть денег родители подкинули, часть пришлось добивать самостоятельно, чтобы рубиться не на самых минимальных настройках. Федор вещал из той самой двушки, в которой им предстояло жить вдвоем. Выглядел он весьма внушительно: с двухнедельной щетиной, с собранными в хвост волосами, достаточно крупный и высокий, судя по тому, как он то и дело выпадал из кадра, пока на связи с Андреем ходил ставить чайник и делал кофе. — Знакомому в книжный магаз продавец нужен, пойдешь? — деловито спросил Федор, сдувая поднимающийся над кружкой пар. — Обстановка там… толерантная, — он заправил за ухо выбившуюся из-под резинки прядь. — Хипстеры, нефоры тусуются. Винишки. Ты впишешься. — Пойду, — Андрей с беспокойством смотрел на дверь комнаты. В гостиной мать с отцом обсуждали то, как они видят его будущее. «Во-первых, свожу его к Машке в парикмахерскую, пусть приведет в божеский вид. Во-вторых…» — Я куда угодно пойду, хоть улицы мести. Ты про неделю на сборы говорил, — он машинально потер ноющее колено. — Можно быстрее? На завтра в плацкарт билеты есть еще, я проверял. Нужно было действовать на опережение. Оставаться в Краснодаре Андрей не хотел и не мог — даже у друзей на первое время, даже если он найдет себе отдельное жилье, его все равно найдут, подошлют знакомых, которые не дадут ему существовать спокойно. — Тебя там бьют, что ли? — насторожился Федор. Андрей быстро помотал головой. Клеветать он не собирался, потому что его действительно никогда не били дома. Наказывали более изощренно: тотальным игнором и «когда поймешь, в чем был неправ — разрешим извиниться». — Ладно. Можно, конечно. Мне так даже лучше, да и книжный простаивать не будет. — Заебись, — с облегчением выдохнул Андрей. — Тогда я прямо сейчас куплю. В один конец, ага. И пулей вещи собирать, пока маман еще че не придумала. Батя во всем ей потакает, — пожаловался он. — Я так скоро окончательно сопьюсь. — Куда лучше окончательно спиться в Питере, — согласился Федор. Андрей улыбнулся. — Шаришь. Он пил, потому что хотел забыться, и потому что «надо было». Пробовал и что поинтереснее, чтобы усилить концентрацию для учебы, но от «батареек» его настигали жесткие отхода, а от дорог сильно жгло в носу. А еще: и на то, и на другое не было денег, так что Андрей иронично полагал, что смог выйти сухим из воды. Об этом родители не знали. После сольной поездки в Петербург на пару с одногруппником несколько раз закидывался фармой, но мазало от нее слишком уж неприятно; от травы накрывало жуткой депрессией, хоть ему и клялись, что будет наоборот. Оставались старые-добрые энергетики, и круг замыкался на алкоголе, как Уроборос, пожирающий собственную печень. Печень у Андрея пока что функционировала куда лучше, чем многострадальное колено, так что из спорта в его жизни присутствовал только литрбол. Андрей был легкой мишенью для обсуждения бабульками у подъезда; некоторые из них еще помнили Дюшеньку. «Так похож, а так порочит память брата», — шептали ему в спину. Бедная семья, такое горе, такое горе! Конечно же, его разговор с Федором подслушали от первого до последнего слова; высказали сначала за мат, а потом авторитетно сообщили, что никуда он не поедет и точка. Какой Петербург, ты чего удумал? Тебя же там прикончат еще на вокзале, да еще и возраст почти как у Дюшеньки, переждать надо. Он собирал вещи, хаотично скидывая с полок шкафа самое необходимое в рюкзак и одну большую сумку, пока мать, скрестив руки, стояла в дверях как вкопанная. — Я ведь сказала: нет. И Андрей решил разложить самую выигрышную комбинацию, до которой смогла додуматься его отчаявшаяся двадцатилетняя голова. — Он всегда хотел жить в Питере. Трагическая минута молчания тянулась целую вечность, за которую Андрей едва не словил паническую атаку. Он сжимал в руках лямку сумки и ждал, куда ляжет запятая в «казнить нельзя помиловать». — У Дюши ведь тоже был друг Федя, — сказала вдруг мать. — Этот, как его? Помнишь? — спросила она с небрежным притворством. — Логвинов, — «подсказал» отец из гостиной. — Логвинов, да, — с некоторым презрением повторила мать. — Соболезнования выразил, и теперь вот поминай как звали. На этого персонажа, видимо, в семье таилась какая-то обида, раз его разблокировали для Андрея только сейчас. Он решил не углубляться в очередной виток семейной драмы, которая в кои-то веки больше его не касалась. На него вдруг посмотрели другими глазами, будто осознав что-то. Первый раз за много лет мать первая сделала к нему шаг и взлохматила пересушенные краской волосы — и надо оно тебе, так внешность портить? — Спасибо, — сказал Андрей. — Хоть бы фото положил, — мать кивнула на полку с семейными альбомами. — На память. — У меня есть зеркало. — Юморист. Смеяться только что-то не хочется. Андрей так торопился, что купил билет на поезд, подходящий на станцию в четыре утра; ему сказали: «будешь уходить, не буди». Вот так просто. Отец загодя пожал руку и попросил приезжать по возможности. И правда ведь — Дюшенька мечтал перебраться в Ленинград, все на словах да на словах, деньги копил вот. А накопил себе на похороны. У Андрея по спине шли мурашки от таких историй. Волновался он и из-за Федора, и из-за работы, но усталось от того, что он был лишним в собственной семье перевешивала; им нужно было остаться наедине с благоговейными воспоминаниями о первенце. И чтобы запасной сын своим присутствием постоянно не напоминал, насколько с ним все не сложилось. «Так будет лучше», — говорил себе Андрей, пока отсчитывал время до поезда. Так будет лучше. 2. Он вышел из дома в полночь, потому что перед отъездом нужно было заскочить на кладбище. Пожилой таксист несколько раз спросил, а точно ли все хорошо, и точно ли Андрей назвал адрес. — Да, — пьяно согласился Андрей. — Мне брата навестить. Таксист как-то стушевался. — Соболезную. — Не стоит. Дальше ехали молча. Андрею нужно было протрезветь, чтобы с проводницами проблем не возникло; ночь была душной, футболка под рюкзаком липла к потной спине, нагруженная вещами сумка при каждом шаге ударялась о больное колено. Дорогу до Дюшиной могилы Андрей знал как свои пять пальцев. Были тут едва ли пару недель назад — опять, по сто раз за год — а обложенный гранитом холм уже успел порасти сорняками. И как мать ни билась, как ни пыталась засеять все семенами цветов, но приживались только сухоцветы-многолетники. Наверное, Дюшенька цветы не особо любил. Дюшенька любил горы и море, засиживаться допоздна в библиотеке и выискивать на барахолках раритетные книги. — Лежишь, — Андрей снял с плеч рюкзак и вместе с сумкой бросил на землю чуть поодаль от оградки. — А я вот в Питер еду. Навязанным себе шестым чувством Андрей понимал, насколько важно это было для брата, что раз его самого не стали удерживать дома. Наверное, Андрей должен быть ему благодарен, ведь все, что ему оставалось — скрываться в тени мертвеца, партия которого остинатной нотой проходила через всю его жизнь. Андрей старался никогда не смотреть на эмалевый овал в центре памятника, потому что видел там себя. Еще не до конца спавшие детские щеки, чуть ехидная однобокая улыбка, искорка в глазах — все те черты, которые со временем терял Андрей. Он худел, отпускал сначала пушок на скулах, а потом и настоящую щетину; у висков пережженные осветлителем волосы обламывались и торчали в разные стороны. Кем бы Андрей ни был, он совершенно точно не был Дюшенькой. Он достал из рюкзака початый тетрапак с дешевым вином, с самой нижней полки алкомаркета, и сделал щедрый глоток. «Трезветь» откладывалось. И что дала брату его напускная идеальность? Ничего. «Оборванная жизнь», — говорили на семейных посиделках. Вода забрала. Младшего-то берегите. — А ты зарос, — Андрей присел на корточки и выдернул несколько стеблей полыни. — И куда только родители смотрят? — иронично спросил он. Ему не было страшно, совсем не было; отбоялся свое, когда родители говорили, что старший брат за ним присматривает, и нужно вести себя хорошо, чтобы он не расстраивался. Дюшеньку хотели сделать героем для Андрея, примером для подражания, но лишь слепили из него уродливый снежный ком, состоящий сплошь из положительных качеств. Ком этот катился на Андрея с бешеной скоростью, а у него не было ни варежек, ни лопаты, чтобы его остановить. — Тебе ведь даже этого не надо уже, — Андрей непроизвольно начал шмыгать носом, копаясь в земле как наркоман в поисках клада. Корни полыни легко выходили из рыхлой почвы, но будто бы тут же прорастали снова. — Дурацкий культ смерти, — он выдергивал траву и мокрицу, складывая их в кучку возле могилы. — Ебаный Крас, скажи?! Андрей натянул рукав на ладонь и протер запылившееся фото. Потом встал и снова приложился к тетрапаку. — Ну, по одной, что ли, — вздохнул он. — Не чокаясь, — и вылил немного вина на чистую землю за упокой души; будто в трансе около получаса выпалывал весь сор. — И до встреч. Надеюсь, что не скорых. Под ногти забилась грязь, на вокзале нужно будет привести себя в порядок. А пока — вызвать какого-нибудь смельчака-таксиста на кладбище, который подберет его, покрытого землей и с соцветиями полыни в волосах.

***

На поезд Андрея никто не провожал.

***

Федор, как и обещал, встретил его на вокзале. Вживую он оказался внушительнее и выше, чем Андрей себе представлял; с крепким рукопожатием, даже, может быть чересчур. Андрей после полутора суток на боковушке чувствовал себя так, будто всю дорогу грузил уголь, чтобы состав двигался. Да еще и любимое кольцо где-то потерялось — серебряное, в форме сколопендры. Наверное, на кладбище посеял, пока Дюшенькину могилу по пьяни чистил. Вот ведь, брат и тут не преминул ткнуть, кто из них главный. Дождь в культурной столице накрапывал совершенно не культурный. Пахло мокрыми рельсами и шлейфом еды из вагона-ресторана. Смеркалось водянистой взвесью, как брызги «Невской палитры». — А ты, я вижу, знатно накидался вчера, — с уважением поприветствовал Федор, взвалив на плечо сумку Андрея. — Раз сразу с бодунища приехал. — Ага. Чтоб спалось слаще, — Андрей зевнул и потер затекшую шею. — Но не сработало. — Все верно. Соседка сверху то и дело шуршала пакетами, а в пять утра растолкала Андрея, чтобы пересобрать его полку в столик, потому что у нее режим питания и чаепития. Он искренне надеялся, что поспит у Федора. Если его сразу же не припрягут к домашним делам. — И правда ведь — пригнал, — дивился Федор, закидывая багаж Андрея в подъехавшую машину. — Щас комнату покажу тебе, отдохнешь, — и толкнул в плечо, чтобы не дремал. Андрей не мог поверить, что вырвался из-под влияния родителей. Позвонил отцу, сообщить, что хорошо добрался, на что тот отозвался сухим «отлично, сын». Он не считал, что их бросил, он не знал, что ему нужно сделать, чтобы его приняли так, как принимали Дюшеньку. Наверное, изобрести машину времени и повернуть время вспять, и чтобы Дюшенька никогда не умирал, а Андрей никогда не рождался. — Спасибо, что не наебал, — Андрей посмотрел на свои руки. На пальцах все еще была засохшая грязь. Федор заметил, но ничего спрашивать не стал. — Да не за что. По дороге он для разрядки атмосферы травил питерские байки-страшилки, часть из которых Андрей уже знал, но все равно был рад небольшой обзорной экскурсии из окна такси. Обводный канал в ожидании новой жертвы затаился Левиафаном, готовым вот-вот разинуть зубастую пасть и заживо проглотить неугомонных чаек. Хотелось горячего кофе и залезть под плед. В первый вечер они пили водку. Прямо на кухне, под банку соленых огурцов и рассказы о себе; Федор вот — местный до мозга костей, только-только отстрелялся на философском и понял, как «ебись оно все конем». Зато память натренировал, теперь позиции меню легко учить — бесценный навык. А ты-то технарь, Андрей, у вас там мозг по-другому устроен, вы на формулы и точные рамки дрочите и денно, и нощно, и вприсядку. — А нихуя, — Андрей погрозил ему пальцем. Он время от времени почитывал книги из Дюшенькиной домашней библиотеки; тайком, чтобы родители сгоряча не начали восхищаться сходством вкусов. Тогда Андрею бы из принципа пришлось перейти на бульварные романы в мягких обложках. — Все вы, гуманитарии, думаете, что смысл жизни нашли, ну или проебали, тут уж как посмотреть. А в то же самое время человечество греет жопу на пороховой бочке, и однажды она рванет: сегодня, завтра, через сто лет — да неважно. И что останется? Философия? Не философия динозавров погубила, как и нас, — он со стуком приземлил пустую стопку на столешницу. — Наука погубит. С Федором было приятно иметь дело, раз за душные разглагольствования Андрею еще не дали по лицу и не выгнали из квартиры. Ну прямо человек-кремень. — Разница между мной и тобой в том, что во время ядерного взрыва я подумаю, что вот она, моя самоцель — увидеть как Вселенная схлопнется, а ты, — он плеснул обоим еще водки. — С технической точки зрения опишешь процесс. — И мы оба сдохнем. — И мы оба сдохнем, — согласился Федор. — И еще семь миллиардов человек. За компанию, значит — не так страшно. Поллитру на двоих — не так уж много, но с дороги с ног валило нещадно. Они умудрились сойтись во мнениях в точке «мы все умрем» и принятии этого факта; главное, что не подрались за знакомство. Федор сказал, что он вообще человек мирный. До поры до времени, но рассуждения Андрея ему нравились, так что этап «ты меня уважаешь?» был пройден с отличием. Следующую часть лекции Федора Андрей пролежал лицом в стол, пока его не окликнули: — Андрюх. — М? — А что, если смерти не существует? Андрей с трудом поднял голову и изрек: — Не попробуешь — не узнаешь. Смерть существовала, совершенно точно. Он сам видел, вот вчера буквально — смерть была в засохших раньше времени многолетниках, в начавшем выцветать фото на эмали — к декабрю родители поменяют на новое, а то негоже. Смерть была в цифрах, в девяносто пятом, когда появилась и жизнь Андрея в которой смерти было куда больше, если пытаться составить пропорцию. Но для Федора — только сегодня — можно было притвориться, что он согласен. Завтра нужно было рано вставать; Федору — на работу, Андрею — на собеседование, но они были идиотами и наивно полагали, что успеют протрезветь за четыре часа сна.

***

Снился Дюшенька. В голове вдруг возникло более пацанское «Дюха», хоть так на памяти Андрея брата никто не звал. Он стоял в их комнате возле полки с книгами и фотоальбомами и кривил губы в усмешке. Той самой, «не трогайте меня», саркастической «да ладно?», думаешь, выбрался? Да я быстрее из могилы вылезу, чем ты из этого дерьма, братишка. На правой руке блеснуло кольцо — слабо обвивающая указательный палец сколопендра. Во сне было очень не по себе, потому что часть Андрея навсегда осталась заперта в стенах родительской квартиры. Было не по себе и наяву, потому что за все двадцать лет жизни брат ни разу ему не снился. Это все впечатления от пережитого, переезд, и плюсом прогулка на кладбище. Да и кольцо жалко, потеря все никак не шла из головы. Вот и сублимировалось в единый образ. Он не звал к себе, никак не контактировал, он просто… был. В движении, как голограмма, проекция чужих воспоминаний, смешанная с внешностью Андрея. Советская, списанная с конвейера модель без татуировок и пирсинга в ухе, в старой отцовской джинсовке с закатанными рукавами. Был таким, каким Андрей никогда его не знал. Обычным, неидеальным, с прыщами на подбородке и порезами от бритья под скулой. Живым. С кухни тянуло запахом кофе. Федор, как трудолюбивый хозяин, готовил завтрак; Андрей негласно решил, что завтра его очередь. Они ели бутерброды вприкуску с аспирином от похмельной головной боли, наперед уговорившись «получше состыковывать графики» для попоек. — Как спалось? — нарушил молчание Федор, которого начало потихоньку отпускать. — Пойдет, — Андрей не стал врать, что спит великолепно. Проблемы были и в детстве, и чуть позже, и до сих пор. Иногда мог проворочаться всю ночь и заснуть за полчаса до будильника, а потом форменным образом помирать на учебе. Или заснуть днем за книгой. — Скорее бы отопительный сезон. Ну а что, раз платить за него теперь они будут пополам. Федор задумчиво хлебнул еще кофе. — Ну да, тебе тут не Майами. — Краснодарские зимы — говно полное, — с чувством выпалил Андрей. Даже если сырость северной столицы окончательно добьет его колено, первопричина все равно останется на юге. — Верю, — Федор вздохнул и посмотрел на часы на экране телефона. — Собираться пора. Тебя еще до книжного проводить нужно, чтоб не заблудился. А там запомнишь, на метро не самый сложный маршрут. Почему-то Федор был так уверен, что Андрея возьмут туда на работу, что даже волнение отступало. «Я ведь сказал — челик из Краснодара едет, так работать у тебя хочет». На что Андрей пообещал, что будет «своим человечком» по краснодарскому краю, если что. Пользы от него было немного, но он знал, где на улице можно культурно отдыхать так, чтобы не отделаться потом штрафом. На руках больше не было следов могильной земли, но ощущения не отпускали. И то, что пальцы были худыми, а кольцо чуть великовато. Вот и у брата во сне оно болталось, а если и он потеряет? Андрей постарался прогнать навязчивые мысли от греха подальше и пошел в ванную, смывать остатки сна.

***

Его действительно взяли, в уютный магазинчик на углу, с узкими окнами, драить которые ему предстояло по очереди со сменщиком. Раз в полгода. Два раза в неделю — уборка, а мытье полов — по мере загрязнения, но «слякоть сейчас начнется, сам понимаешь». Вызывать клининг не хотели, но обещали платить исправно и сильно в душу не лезть. Главное, чтобы касса сходилась, а тревожная кнопка — под столом, и пульт охраны — рядом с дверью. С восьми до восьми, два через два, «а то второй продавец там вешается уже». Второй продавец, действительно, выглядел так, будто готов сигануть с табуретки, накинув на шею петлю. — Максим, — представился он. — Плакин. Не «Плаксин», и не «Палкин», Боже упаси. — Андрей. Если бы моего батю звали Федором, было бы очень смешно, — не остался в долгу он. — По отчеству можешь не звать. Максим с гордостью сказал, что издал аж целых две книги стихов. Андрей сказал, что его статью как-то напечатали в каком-то захолустном научном журнале — для зачета требовалась публикация — но за это пришлось отвалить почти пятнадцать тысяч. Деньги дали родители, а потом мать сделала вырезку и сложила в коробку с достижениями брата. Но даже так Андрей едва не расчувствовался до слез. Максим тоже едва не расчувствовался, но по другой причине. — Меня на шестидневку ставили, с восьми до шести, — жаловался он. — И так четыре месяца. — А предыдущего продавца куда дели? — Ушла работать в сеть покрупнее. Андрей пожал плечами. Ну ушла и ушла, молодец. Ему без пересадки ехать около получаса на метро, по столичным рамкам — просто песня, и даже не лебединая. Максим пообещал помочь Андрею освоиться за смену и уйти на заслуженных два выходных, оставив его на растерзание книголюбов. Кофейня, если что — напротив, а подружишься с бариста, так она и сиропа двойную порцию нальет, и скидку сделает. Но не наглей, будь джентльменом, ага. Делай им выручку, они нас прорекламируют потом. Андрей кивнул. Будут деньги — будет и доход кофейне. Местную экосистему он понял быстро. Приемка товара, оприходование, сверка накладных — тут опыт работы на кассе в «Пятерочке» шел только на руку; там порой было часами не присесть и не отойти, так что в книжном стресса обещалось быть чуть меньше. Максим сказал, иногда бывает совсем скучно. Зато можно в свободное время читать книги, которые не были в силу возрастных ограничений запечатаны в пленку. Сам магазин был не особо большой, и стеллажи стояли достаточно тесно, как в районной библиотеке; у Андрея екнуло сердце, и Максим даже спросил, чего он завис. Андрей сказал, что у него шок от прекрасного, и коллегу это успокоило. Работали и как комиссионка — для старых изданий был отведен целый угол. — Книги не должны лежать без дела, — сказал Максим. Фраза показалась смутно знакомой. В конце концов, в семье Андрея был полноценный библиотекарь; Дюшенькиными репликами то и дело перебрасывались родители. Конкретно в этой не было ничего особенного, но Андрея как будто ударило током. Он прищурился, разглядывая потрепанные корешки, потер глаз и наклонился поближе. Хорошо, что Максиму было не с кем его сравнивать. Хорошо, что в этом городе никто не знал скелетов в его шкафу. После странного сна Андрей вспомнил еще об одном. Зрение у брата было не самое лучшее. Его очки для чтения так и лежали в ящике стола — квадратные «ботанские», какие сейчас так иронично вошли в моду. В последнее время у Андрея тоже начала развиваться близорукость, но он всеми силами старался этого не показывать, и как-то дотерпеть до конца универа, чтобы ему не всучили те злосчастные очки. Он лишь однажды из интереса их примерил, с отвращением отметив, что диоптрии подошли, и мать совершенно точно бы сказала: «а зачем тебе другие?», но если уж выбирать — то самостоятельно. Ходить в очках постоянно Андрей не планировал. А вот побольше читать — вполне себе. Ознакомительная смена прошла быстро — вот тебе и «собеседование»; а что, ему сказали: молодые яркие ребята нам тут нужны. Ты вот приветливый? Андрей самозабвенно кивнул. Замечательно. И не студент уже, на сессии сбегать не будешь. И приезжий, значит деваться особо некуда, ха-ха-ха. Принят. Да он был только рад, такая головная боль с подлету отвалилась. В семье Андрея не было культа «ты должен жить за двоих»; в семье Андрея было только культивирование горя. Куда тебе за двоих жить, ты и за одного-то кое-как вывозишь. Так живи не за себя, а за брата. Ты мне не брат, но скажи — в чем сила? Дюшенька молчал. Дюшенькины голосовые связки сгнили два десятилетия назад. Домой Андрей ушел в приподнятом настроении; погода начала налаживаться, и сквозь дымовую завесу туч забрезжило солнце. Окна книжного магазина были чистые. У него в запасе оставалось еще полгода. 3. Они с Федором очень быстро притерлись друг к другу. Тот и вправду частенько приносил с работы упакованную в контейнеры еду, особенно после корпоративов. — Хорошо, что ты не брезгливый, — искренне радовался он, выгружая Андрею на тарелку кусочки шашлыка из фольги. — Но все свежее, если что. Тот только пожимал плечами. Подарок судьбы, не иначе. Федор прощал ему моменты бытовой импотенции, хотя Андрей вынужден был признать: до его появления в квартире не было такого бардака. За пределы собственной комнаты он выплескивался редко, но иногда проскакивало. Иногда — чаще, чем «иногда». Грязная посуда валилась из рук, прилипали к дну кастрюли забытые пельмени, и прочие мелочи. — Я очень невнимательный, — то ли оправдывался, то ли предупреждал он. Закрытую дверь и у родителей всегда проверял по десять раз, то и дело возвращаясь, а утюгом и вовсе не пользовался, чтобы точно не забыть выключить. — Распиздяй, так и запишем. Федор был педантом и чистюлей, но как-то они уживались, приведя свои полярно разные привычки к среднему арифметическому. Расписали дни уборки и готовки, радовались корпоративам как родным. Осень подкралась незаметно, запустила холодные пальцы за воротник, заставляя кутаться в свитера и толстовки; Андрей урвал только хвост лета, отброшенный серым Петербургом, как ящерицей. Редкие звонки родителям, редкие звонки в ответ — дежурные, чтобы не забыть, что они все еще есть друг у друга. Что Андрей — не Дюшенька — уехал покорять северную столицу и покорился ей сам. Упрямо подкрашивал розовые пряди, которые то и дело норовили вымыться в персиковый; раз уж Краснодар стерпел его всплеск эксцентричности, то стерпит и город на Неве. Вскладчину денег хватало даже на походы по барам, и можно было немного выдохнуть. В тот день у Андрея снова разболелось колено. Он еле слез с кровати и варил кофе, подогнув правую ногу и навалившись всем весом на кухонную столешницу. У Федора тоже была утренняя смена, и грузить его своими болячками не хотелось совершенно; сейчас решит еще, что Андрей планирует свалить на больничный вместо того, чтобы работать. — Утро доброе. Ты чего фламинго косплеишь? — раздалось со спины. Ну да, волосы же розовые. Дитя заката, будь оно неладно. Когда-то Андрей плотно сидел на кетонале. — Утро, — Андрей выключил конфорку. — Задумался. Это от холода, так уже бывало. Промозглая сырость вкупе с ветром сделала свое дело, как он и ожидал; где-то в шкафу валялся эластичный бинт, но искать его сейчас времени не было. По рассказам родителей, у Дюшеньки никогда ничего не болело. Андрею в детстве было стыдно признаться даже в том, что он простудил горло и терпел до последнего. А потом — ангина за ангиной и «гланды тебе вырежем, если не перестанешь болеть». Андрей надеялся, что закалится и привыкнет. Отека пока не было, вроде. Он успел разлить кофе по чашкам и сесть на табуретку прежде, чем Федор спросит что-то еще. Тот все равно был слишком сонным, чтобы во что-либо вникать, и уходил на работу первым. Так и сегодня: он быстро поблагодарил за кофе и ретировался. Андрей тоже кое-как собрался и выдвинулся на работу, проверив дверь дважды. С честью пережил поездку на эскалаторе и толкучку в метро; ногу отдавили не слишком сильно. Смена была скучной: покупатели шли неохотно, дождь продолжал накрапывать, колено продолжало болеть. Кофе заканчивался, и Андрей подумывал доковылять до кофейни еще разок; зависимость от кофеина перевесила ростки финансовой грамотности и даже боль. Уже около двери услышал душераздирающее мяуканье, а потом в распахнутую наскоро щель прошмыгнула рыжая молния. — Эй! На полу остались грязные следы от кошачьих лапок. Андрей прошелся по цепочке, которая обрывалась возле стеллажа с детской литературой; тот стоял почти вплотную к стене, и из этого проема доносилось сосредоточенное сопение. — Кис-кис, — Андрей со скрипом опустился на корточки и заглянул в темноту, откуда на него блеснули зеленые глаза. — Вылезай, ну, — он осторожно просунул руку между стеллажом и стеной, чтобы ее могли понюхать в качестве знакомства. — Я тебя не обижу. Кот забился в самый угол. Значит — не уличный. Топорщил усы в защитном жесте и мелко дрожал то ли от холода, то ли от страха. Нужно было как-то его выманивать, желательно — едой. Еще желательнее — кошачьей. Ближайший зоомагазин находился на соседней улице; вроде бы, не так уж и далеко. Нужно было только рискнуть и закрыть кота внутри, и сбегать туда как можно быстрее. С «быстрее» у Андрея сегодня были проблемы, но и кот натерпелся, так что его страдания были в приоритете. — Я скоро приду, — пообещал Андрей. — Кушать будем. В ладонь ткнулся мокрый нос. Контакт налаживался. Оставалось надеяться, что в одиночестве кот не запаникует еще сильнее. Бедолага весь вымок, нужно было скорее уложить его поближе к батарее, пока он не простыл на холодном полу. До закрытия магазина оставалось каких-то полтора часа. Андрею повезло управиться без больших очередей и ливня; действительно быстро, хоть он и всю дорогу думал — а как там кот? Кот времени даром не терял, и без Андрея начал по-своему изучать магазин. Одна книга была вывалена с полки и лежала на полу раскрытой, а поверх нее растянулась эта рыжая бестия. Он даже мурлыкнул в знак приветствия. — Еда, — оповестил Андрей, выкладывая кошачий корм на картонку и придвигая ее поближе к стеллажу. А сам отошел, чтобы кот не подумал, что он покушается на его обед. Он лежал на раскрытой книге о древнеегипетских богах, а именно на страницах, посвященных богу солнца Ра. На запах куриного паштета кот все же поднялся, зыркнул на Андрея и стал есть, постепенно оттаивая; был он не слишком взрослым по первому впечатлению, но и не совсем котенок. И совсем не худым, что было странно — неужели выкинули? Или сбежал? И что теперь, размещать объявления или мониторить посты о пропаже рыжих котов? Это казалось более логичным — если хозяевам не плевать, то искать будут всеми возможными способами, а так… Андрей задумчиво потер шею. Кот был цветом, как солнце. Почему бы так и не назвать? Ведь надо же было как-то его звать. — Ра, — позвал его Андрей. Доев, кот разрешил себя погладить и замурлыкал уже громко, будто принимая новое имя. А может быть, у него и не было никакого имени. — Скоро домой поедем. Ра возражать не стал.

***

— Это что? — Кот. — Ясно. Федор после смен ненавидел все живое и неживое, и постоянно бурчал. Так и встретил Андрея с видом «твою мать, Людмила, где тебя носило», потому что тот нехило задержался, пока обходил все близлежащие зоомагазины с котом в охапку. Из полурасстегнутой молнии толстовки выглядывала рыжая мордочка; Ра удобно устроился за пазухой, и Андрей придерживал его одной рукой под лапки, а в другой тащил пакет со всем необходимым котячьим. — Надеюсь, у тебя нет аллергии, — Андрей расстегнул молнию и выпустил кота в прихожую. Тот замер и принюхался. Федор явно принес с работы запеченную рыбу. — Оставим? — спросил чисто из вежливости. — Оставляй, — Федор пожал плечами и наклонился, чтобы почесать кота за ухом. — Аллергии нет. У Андрея вот тоже не было аллергии на кошек, а у Дюшеньки она была. Поэтому — никаких усатых-полосатых дома в знак уважения. Андрей потихоньку складывал в отдельную папочку памяти слабые места брата: плавание, зрение минус сколько-то там, непереносимость меда и кошек. В принципе, брат был таким занудой, что кошки бы его не вынесли. — Его Ра зовут, — представил Андрей. — Он сам тебе сказал? — Были знаки. Федор коту был представлен со всеми почестями, вот он — кормилец семьи, ему в тапки мы гадить не будем. — Ладно. Не буду смущать, — Федор еще раз погладил Ра по спинке и ушел к себе. Нужно было записаться к ветеринару. Нужно было более рационально распределять бюджет, чтобы Ра ни в чем не нуждался; Андрей был очень рад, что Федор так его принял — о животных они не разговаривали, но человеком тот был понимающим. Если бы он решил собаку завести, например, Андрей бы тоже впрягся помогать ее выгуливать. Животных он любил. В их холостяцкой берлоге теперь нужно было разместить вещи и третьего жильца, его миски для еды и воды, и лоток. И игрушки. Бардака, наверное, еще больше станет теперь. Андрей вздохнул и отнес кота себе в комнату. Мытье откладывалось на завтра — сегодня у них обоих было слишком много стресса. Когда лег, под кошачье мурчание вспомнил о больном колене, и оно сразу же отозвалось привычным нытьем. Или не обращал внимания, или психосоматика, и внимания обращать действительно не стоило. — Вот тут ты будешь жить, — ворковал Андрей, пока Ра рыжим калачиком сворачивался возле подушки. — Как хорошо, что ты теперь у меня есть. Он эгоистично надеялся, что не увидит нигде постов или объявлений по типу «разыскивается за вознаграждение», потому что не собирался никого никуда возвращать. Он моментально привязался к Ра, а тот привязался к нему. Наверное, они оба были очень одинокими, но почувствовали это только сейчас.

***

Андрей ненавидел свой день рождения, потому что всю сознательную жизнь видел шестнадцатое декабря выбитым на могильном камне; с совершеннолетия старался и вовсе не находиться дома в эту дату. Приходили родственники и считали, сколько лет исполнилось бы Дюшеньке, пока Андрей напивался в сомнительной компании сверстников, падал в сугробы и отогревался в подъездах. Потому что брат совершенно точно не стал бы вести себя так, а Андрей не знал, что еще сделать, чтобы отделить его от себя. — Да забей ты, — говорили друзья. Выпей еще — полегчает. Забудешь, если повезет; но Андрею отчаянно не везло, и он помнил, и слушал обрушившиеся на его похмельную голову лекции. Мать даже не звонила, когда он пропадал — знала, что утром объявится. В ее поведении не было постоянства или логики, но она совершенно точно не желала ему зла. Добра, впрочем, тоже. Андрей должен был прилежно учиться и ценить то, чего лишился Дюшенька, а в остальном он был предоставлен самому себе. За все загулы влетало потом, и чувство вины вываливалось на него как из мешка с мукой. — Собираешься куда-нибудь? — спросил его Федор. У него на день рождения Андрея выпала ночная смена, и он как будто немного жалел. Подарил Андрею бутылку неплохого такого вина, бенто с одной свечкой и набор кошачьих шампуней для Ра. Андрея проняло до глубины души и он в порыве чувств полез обниматься, потому что не ожидал. — Нет. Буду просто лежать и смотреть всякую херню. Одному идти в бар не хотелось. И вообще никуда идти не хотелось. Он показательно задул свечку и загадал желание, какое-то пустяковое, потому что знал, что ему все равно станет тоскливо к вечеру. Краснодарские друзья писали всякие стандартные вещи, на что он отвечал таким же стандартным «спасибо». На странице матери появился пост: «с днем рождения, сынок», который Андрей тут же лайкнул, и тоскливо стало еще до того, как наступил вечер. Фото прикреплено не было, но Андрей подсознательно чувствовал, что если бы хотели поздравить его — его бы поздравили. Они немного посидели с Федором, честно поделили бенто на двоих и откупорили бутылку; бокальчик для здоровья можно, даже перед ночной сменой — не за рулем ведь. — Ты теперь можешь покупать бухло в Америке, — сказал Федор. Андрей улыбнулся. — Ага, — и подумал, что с этого дня будет стареть вместо Дюшеньки. К тридцати переберет все цвета волос, возмужает от резкого выброса тестостерона и отрастит бороду с усами, а тот так и останется пацаном с овального фото. В сравнении со смертью жизнь пугала куда больше. Двадцать один год. Дюшеньке дни рождения отмечали в широком кругу родни, мать показывала фото и снятые на пленку видео — его жизнь документировалась куда более скрупулезно, чем жизнь Андрея. Он втайне всегда мечтал остаться один в этот день — чтобы никто под ухом не оплакивал брата, чтобы не нужно было шататься по впискам и нажираться в умат — а боль все не уходила. Пустота, непонимание; он должен был эволюционировать от эмбриона до совершенной формы — образа брата, за что так старательно жглись лампадки перед образáми. Бремя дня рождения навалилось еще ощутимее, когда Федор ушел, шутливо пожелав Андрею «сильно не напиваться», на что Андрей скромненько ответил, что ничего не обещает. Вина в бутылке оставалось еще три четверти. Ра действовал на него как обезболивающее, лечил душу все эти месяцы; они перезимовали осень и теперь собирались так же вместе перезимовать и зиму. Самое тяжелое — пережить сегодня, и Андрею хотелось, чтобы больше никто не напоминал. А к сумеркам раздался звонок, и они с котом вздрогнули, начав засыпать перед сериалом на ноуте. Он знал, что резьбу сорвет на полной скорости, как только увидел имя абонента. — Да, мам. — Андрюш, — она уже успела поплакать, влага сочилась с первого вздоха в трубку. Осуждать ее чисто по-человечески он не мог. — С днем рождения тебя, — поздравление далось нелегко. — Там папа тебе денег на карту перевел. Тяжело в столице, как-никак. — Спасибо, — Андрей отключил все уведомления еще несколько часов назад и перевода не видел. — Спасибо большое. Я скоро тоже… постараюсь помогать. К новогодним обещали премию — продажи чтива резко рванули вверх, а клиентопоток ровно шел по схеме «кофейня-книжный» и наоборот. Ехать к родителям на праздники Андрей не собирался; краснодарскими зимами на кладбище было очень, слишком, невыносимо холодно. — Освоился? — после всхлипа спросила мать. Мама, расстояние сглаживало острые углы слов. Ра смотрел на него с волнением. Андрей старался говорить ровно, чтобы тоже не разреветься. — Ага. Кота вот завел. — Я видела на аватарке у тебя, красивый. На Барсика бабушкиного похож. Бабушку Андрей не помнил; такова была участь позднего ребенка — к сознательному возрасту большая часть родственников уже мертвы, а те, что живы, вовсю вбивают в голову советские установки. Андрей хотел просто жить, находиться среди живых, а не крестов и памятников, отмечать обычные праздники, а не церковные дни, когда отпеваются умершие. А дальше: ниочемные «как вы там?» — «а как вы?» — «с соседом живешь? а чего не с соседкой?» и прочее, и прочее, и прочее. И напоследок: — Помяни там Дюшеньку. Так заканчивался самый долгий их разговор с лета. — Хорошо, — а в горле стоял ком, как будто опять заболели гланды, и нельзя сказать матери — заругает, что шарф не наматывал. — Помяну. Короткое «спасибо», а в альбоме на странице появилось новое фото — обновленного эмалевого, где Дюшенька был уже чуть постарше. Сделанное незадолго до смерти, Андрею не раз его показывали. Он все так же хитро улыбался, на лоб падала та же зачесанная на правый бок челка. Родители старались изо всех сил притворяться, что он тоже взрослеет. Вот так, по справедливости: живому сыну — деньги, мертвому — новое фото на памятник и добавление в альбом, который мать назвала просто: «семья». Андрей там тоже фигурировал, хоть и просил себя не отмечать, но она все равно отмечала. Он несколько раз удалял страницу, но потом восстанавливал. Сейчас вот снова захотелось исчезнуть из сети, и он не сдержался. Кому надо — номер знают. Он правда думал, что сегодня так не накатит, а потом этот звонок перечеркнул весь прогресс. Крепко обнял Ра, а потом потянулся за вином. Такая вот вечеринка, все пьют в одиночестве; Андрей не понимал, нервный срыв это или так, капризы. Настоящий нервный срыв произошел у него лет в семнадцать, когда он кричал, как ему все осточертело и выкидывал Дюшенькину одежду из шкафа в мусоропровод. Ему не хватало места, не хватало воздуха, он случайно прожег сигаретой занавеску, все началось с нотации, а потом в мозгу что-то щелкнуло. А там, Андрей с матерью припомнили все грехи с обеих сторон, ему грозились вызвать скорую и вколоть галоперидол. Он почему-то очень плохо помнил тот день; одни обрывки того, как отец обнимал его за плечи и гладил по спине, как слезы уже не шли, и как сильно болела голова. Все вещи брата были выстираны, высушены, и аккуратно сложены обратно в шкаф. Больше Андрей к той злосчастной полке даже не прикасался. Он уяснил: Дюшеньку любили, потому что он попросту не успел накосячить. Он не успел выбесить родителей, и уже не причинит им неудобств; ему не разобьют сердце, и он не будет плакать ночью в ванной, он не будет купаться по пьяни в фонтанах и смотреть «вырвиглазное» аниме. Не будет нарушать зонирование соседа по квартире и рассекать по городу с кошачьей шерстью на джинсах и худи. — План «Б»: в говно, — оповестил Андрей кота. — Сейчас тебя покормим и приступим. По времени, чтобы не сбить режим. Ра довольно захрустел кормом, а Андрей попытался выгнать из памяти очередной неудавшийся день рождения. Он допил вино и принялся за водку — без закуски или сока, ведь так было надежнее; прямо из холодильника, и вообще-то она принадлежала Федору, «на черный день», и Андрей решил: пора. Потом рассчитается. — С праздником меня, — ехидно сказал Андрей и запустил программу алкогольной самоликвидации. Организм сдался быстро.

***

Андрей лежал на койке лицом вниз, свесив руку на пол к бутылкам, а Ра игриво гонял по комнате винную пробку. Водку вчера он так и не осилил, а она его осилила весьма успешно; уложила в нокаут прямо поверх одеяла, даже не дав раздеться. Сквозь ватную пелену он слышал, как вернулся с работы Федор и громко спросил, почему Андрей не отвечал на его сообщения, да еще и страницу снес, но у него не было сил пошевелиться или отреагировать. Вопрос повторили. Андрей снова промолчал. В дверь деликатно постучали, после приоткрыв. — Дюх, — случайно вырвалось у Федора. Как тогда, во сне; Андрей начал забывать, но и тут их смешивали, имя-то одно. Он со стоном оторвал голову от подушки. — Что? — Живой? — уточнил Федор. Андрей слабо кивнул. — С прошедшим. У матери бывали периоды, когда она давала ему второй шанс и называла Андрюшей; эта форма имени постиронично и стояла у него почти во всех соцсетях. Кажется, он вдобавок деактивировал их все. — Спасибо. Видимо, выглядел Андрей совсем не празднично, потому что следом Федор спросил: — Что случилось? Андрей не хотел об этом говорить. Он сейчас в принципе жить-то не особо хотел, только если ради Ра, который уже проголодался и смотрел на него с ожиданием. Федор тоже. Что ж, сам напросился. — У меня брат умер, — начал совершенно не с того места Андрей. Федор побледнел, спешно подбирая слова соболезнования. — Да не сейчас, ну. Двадцать один год назад. Андрей нехотя сел на кровати, чтобы Федор мог плюхнуться рядом. Они по очереди задумчиво погладили кота. — Родился в день его смерти? — предположил Федор. — Хуже. В день его рождения. — Бля. — Пойдем на кухню, там расскажу, — Андрей поднялся, и Ра тут же затопал по вожделенной траектории. — Если хочешь. Могу зарыдать, потому что я сопля. Дюшенька вот плаксой не был, потому что «через реки горы и долины», и всякие там «вместе весело шагать по просторам»; от этих песен веяло хтонической безысходностью, и слушать их Андрей не мог. Он хотел переехать от воспоминаний, но сработало бы только если бы его переехал грузовик. А так — пришлось снова впустить брата в свою жизнь. На кухне Ра с аппетитом уплетал завтрак, пока Андрей выговаривался чаю в кружке, потому что смотреть на Федора покрасневшими глазами было стыдно. — У него вот новое фото на памятнике, — Андрей нервно постучал пальцами по кромке стола. — А у меня новая жизнь, но это не так важно. Я заебался искать одобрения, понимаешь? А родители продолжали создавать иллюзию, что Дюшенька все еще живет, но ненормальным был именно Андрей. Это угнетало, но и оборвать все контакты с родными он не мог. Он думал, что вдали от дома рана начала заживать, но когда вновь расковырял ее для Федора, гной полился вперемешку со словами. Андрей рассказал ему все, даже немного лишнего, потому что до этого мог излить душу только клавиатуре в диалоге с самим собой; ни один пост из черновиков на удаленной странице так и не был опубликован. Андрей не знал, как и с кем ему это пережить: ни тогда, ни сейчас. А у Федора и самого с родителями все было не совсем гладко, потому что: традиционная семья с пьющим отцом и работающей на трех работах матерью. «Унаследовал все лучшее», — как он сам выразился. — «Отцовский алкоголизм и материнское трудолюбие». Андрей в своей семье трезвенников был нулевым пациентом. Они чокнулись за это кружками с чаем. Ра присоединился к посиделкам, запрыгнув Андрею на колени, и громко замурлыкал. — Я надеюсь тебе, ну… стало полегче, хоть немного, — сказал Федор. Ему бы отсыпаться после ночной смены, а он тут сидит и нытье слушает. — Стало, — соврал Андрей. И решил пока не восстанавливать профиль. 4. Брата не стало в июне. Для Андрея пересидеть годовщину его смерти вдали от надгробия стало своеобразной вехой, хоть крестик в календаре ставь. С самого утра позвонила мать, напомнить, это ведь не его, не их день рождения. — Я знаю, — ответил Андрей. — Я не забыл. Забыть дату, которая маячила перед глазами целых двадцать лет было невозможно. — Я думала, ты приедешь. Он сидел в пустом книжном, и после ее фразы тишина зазвенела в ушах подвеской «Музыка ветра». — У меня работа, мам. А еще: кот и половина платы за квартиру. И бытовые обязанности, и еще… просто не хотелось возвращаться в Краснодар. Этот город был драконом, с которым Андрей сражался каждый день, год за годом, без возможности заточить меч или сменить ржавый доспех. А зеваки ходили вокруг да около, тыкали в него пальцем и говорили: а вот другой рыцарь бы точно справился, если бы не упал во всем снаряжении в реку. Справился бы, да поймал свой паром на Стикс. — Понятно, Андрюш. Не болеешь там? — Не, мне некогда болеть, — и тут он не врал. Даже насморк схватил только один раз за зиму, хотя обычно в это время из носа текло неделями. Они поговорили еще немного, в кои-то веки про Андрея, в основном; но он чувствовал, что мать так и тянет сменить тему — снова сказать: «помяни», потому что она навсегда застряла в том страшном дне. И Андрей бы помянул, по-своему. Он все эти годы задавался вопросом: зачем брат вообще полез в реку, если не умел плавать? Официальной версией всегда был несчастный случай — быстро нахлебался воды и не смог выплыть, да только мать в это не верила. Поднимала на ноги и на смех местную администрацию и судмедэкспертов, но те не хотели возиться; так историю представляли Андрею, а о самой смерти брата мать говорила очень, и очень мало. Как будто и сама умирала раз за разом, вспоминая. — Я так хочу помнить его живым, — снова сказала она. — Как он улыбался, как говорил, а не… его бледную копию под простыней, — тут связь прервалась помехами, будто она в паузу вытирала слезы. — Я думала, Федьку смогу додавить, а он… трусом оказался. Андрей поежился от пробежавших по позвоночнику мурашек. То ни разу за двадцать лет не упомянула, то дважды за год. — Того самого Федьку? Логвинова? — Да, — ответ матери утонул в шагах вошедшего в книжный покупателя, и Андрею спешно пришлось сказать: — Мне пора, мам. Давай потом? — Пока, — неохотно попрощалась она. Что-то все так же грызло, не давая сосредоточиться. — Хоть ты не пропадай там. — Не буду, — и он тут же положил телефон экраном вниз. Занял руки книгой Паланика, не вникая в суть, краем глаза посматривая на девушку, которая стояла перед стендом с мангой. Что-то бодихоррорное посоветовал на автомате, а мысленно и сам находился не здесь, а близ брезентовой палатки; даже запах хвои ударил в нос, а в уши залился плеск волн. Смена выдалась беспокойная, в основном из-за числа на календаре. Как будто Андрею было дико просиживать его не на кладбище. Как будто отец никогда случайно не проговаривался про синяки на теле и алкоголь в крови. Потому что Дюшенька не пил. Потому что нельзя все было списывать на это, а теперь всплыл еще и этот Логвинов. Андрей тогда подслушал что-то, чего не должен был, а после все стало как раньше. То есть — как всегда. Дюшенька мертвый, но идеальный, а Андрей живой, но. Просто «но», в котором суммировались все его недостатки. Бывали дни, когда ему становилось жалко брата, чья жизнь так вот по-дурацки оборвалась, но себя было жальче все равно. И от этого как-то коробило. Над семьей висело какое-то проклятье, что связывало их вместе и не давало разбежаться, как прутьям в венике. Домой Андрей шел через ставший уже родным алкомаркет; молча поставил бутылку на стол перед Федором и сказал: — Сегодня. Тот понял, потому что случай Андрея был слишком уж странным. Достал стопки и сок из холодильника. — Вы бы подружились? — спросил вдруг он, и Андрей сказал: — Ни за что. Дюшенька на всех смотрел немного свысока, насмешливо. «Себе на уме был мальчик», — говорили бабульки, которые знали его лично. «Выебывался дохуя», — слышал Андрей. Знал себе цену, потому что его ценили. Дома, на учебе, на работе, в кругу друзей — как будто у него не могло быть врагов, и его жизнь была диснеевской сказкой. Или — адаптацией, в которой старшие сестры не отрезали себе пальцы на ногах, чтобы влезть в хрустальную туфельку. Они с Федором сидели на кухне, и Андрей явно представлял уже других Андрея и Федора, сидящих так же, только не за бутылкой водки, которую он был должен еще с дня рождения, а за партией в шахматы. И даже кожу на шее закололо от ворота шерстяного свитера, типичного для заучки. — Ты три раза меня обыграл, — сказал Андрей. — А ведь я призер районного турнира. То ли воспоминание, то ли медали так сильно глаза мозолили. Как елка обвешался в восемьдесят восьмом. А в старших классах уже, на тесной кухоньке нещадно проигрывал Федору, но как будто кому-то другому, и тот смеялся, мол — гуманитарий, что с тебя взять. Как это тебе так повезло? А Андрей сказал: «повезло, и все тут». Мне ведь всегда везет. В момент его шахматного триумфа они даже не были знакомы. Федор-сосед его не понял. — Че? Андрей понял, что запутался. — Мне хватит. А обычно тормоза не срабатывали. Он закрыл лицо ладонями и с силой потер глаза; на секунду будто и правда перекинуло в начало девяностых. Поступление на носу и нервяки — сначала ты работаешь на медаль, потом ты пашешь на медаль, а потом она нихрена не окупается. — Ты прям… завис, — Федор склонил голову к плечу, пытаясь поймать стеклянный взгляд Андрея. Ра громко мяукнул из комнаты, зазывая его спать. — Я пойду лягу, — в висках начало пульсировать, как при перепадах давления. — Спасибо, что посидел за компанию. — Да хуле нам, философам, — пожал плечами Федор. Андрей, по пятам преследуемый котом, быстро сходил в ванную умыться и залез под одеяло. На груди тут же устроился пушистый калачик и сладко засопел. К Андрею сон не шел, а кинопленкой вокруг шеи, будто петлей, шли воспоминания. Самой жуткой записью семейного архива была та, где Дюшенька под собственный аккомпанемент фортепиано в гостиной исполняет «Прекрасное далеко» в вольном прочтении, потому что ему катастрофически не хватало голоса, чтобы вытянуть высокие ноты. Куплет он зачитывал на полувыдохе, а в припеве менял слова. Прекрасное далеко, напрасно и далеко. Бессмысленно, жестоко, дорогу забудь. — Дюш, ну чего так заунывно-то, — материнский голос за кадром звучал встревоженно. До его смерти оставалась неделя, и пересмотреть оцифрованное видео в их семье полностью не мог никто. На лакированной крышке пианино стояла шкатулка с балериной, которая давно не заводилась, и хрустальная ваза с чуть подсохшими георгинами. — Так там и оригинал грустный, — парировал Дюшенька, не прерывая игру. Примитивно, по паре аккордов на строку для оттенка. — Без выхода и входа, — в мотив завывал он, излишне карикатурно, как попытка сбавить градус пафосности. Андрей очень хорошо запомнил эту переделку. Строки то и дело четками перебирались у него в голове, и он не мог отделаться от ощущения, что «в напрасное далеко ты не пройдешь свой путь» — это про него. Его никогда не заставляли играть эту песню, считая ее дурным знаком. Будто Дюшенька что-то предчувствовал и изо всех сил старался дурачиться, чтобы скрыть, а в углу комнаты на видео можно было заметить его рюкзак, который он собирал для того самого похода. Андрей ненавидел это видео еще больше, чем самого Дюшеньку. Ненавидел за то, что оно показывало какую-то хрупкую и ранимую сторону брата, его скромный вокальный талант, и начинало казаться, что родители ему, Андрею, безбожно врут. Дюшенька — обычный. Он лажает на субтоне и едва попадает по нужным клавишам, и будь это исполнение таким же идеальным, как и его образ в семье, оно бы не вывернуло Андрею душу так сильно. Наверное, последним фото на памятнике брата станет один из скриншотов этого гребаного файла смерти — тот, где он ненадолго замирает, глядя в пленочную камеру. Дальше Андрей смотреть не смог. И не решился бы уже никогда, жалея, что и первый раз случился, потому что его попросили проверить качество и запустить видео на своем ноуте. — Оригинал и так грустный, — повторил Андрей. — Но ты его превзошел. Было иррационально страшно от того, что он слышал это неказистое выступление непосредственно, будучи в утробе матери, но о его присутствии как зрителя тогда еще никто не знал. И какой трепетной и любящей она была в тот день. А неделю спустя стала совершенно другой женщиной. А дальше все было совсем не прекрасно. Дюшенька ему не снился, но когда Андрей проснулся утром, то глаза нестерпимо жгло, а вся подушка была мокрой от слез.

***

Андрею теперь казалось, что он проживает чужую жизнь параллельно со своей. И даже не то чтобы «чужую» — Дюшенькину. Раньше думал, что он живет «вместо», а оказалось — «вместе с». Очки он купил себе совершенно другие — прямоугольные, в тонкой оправе, чтобы не ассоциировать их с теми, что лежали в ящике стола по соседству с кошмарами из детства. Его то и дело перекидывало в омут воспоминаний, и особенно тяжело давались те самые несколько часов перед сном. Спал он плохо, скорее — лежал в полудреме, и ему казалось, что мошки вот-вот заберутся под брезент; чувствовал запах костра и закопченного походного котелка. А потом Ра начинал тереться ему о щеку и прерывал видение; но с каждым разом Андрей погружался все ближе ко дну. После годовщины в нем что-то надломилось, загнило, распространяя черноту ностальгии по кости. Оно проскакивало, как разряд боли по натруженной мышце. — Я работал в библиотеке, — вдруг выпалил он, когда одна из покупательниц отметила его начитанность. — Это круто, — оценивающе кивнула она. — И заметно. Андрей пробил ее стопку философской литературы и потом долго еще не мог прийти в себя. Зачем он это сказал? Чтобы впечатлить и свести разговор к дежурному обмену номерами? Или не выспался настолько, что забыл самого себя. Он бы растаял, назови она его Дюшенькой, но это бы ничего не дало. Он ненавидел эту форму имени. Андрей никогда не боялся показаться странным, он просто казался странным. А в воздухе пахло речной свежестью, веяло прохладой от мокрых камней. Течение не такое уж и быстрое, но если поскользнешься и рухнешь с самодельного мостика — мало не покажется. Андрей никогда не выбирался на турбазы, максимум — на чью-то дачу за город. Отец одно время увлекался рыбалкой, но чувствовалось, что в память о старшем сыне. А потом забросил, потому что было слишком больно ездить на озеро одному. Андрею же было слишком больно ездить взамен. А спутанность сознания прогрессировала. Так, он пытался внушить Федору, что где-то посеял свою желтую футболку с олимпийским мишкой. Бабушка подарила почти сразу после трансляции — пять колец и крупные красные цифры. Андрей помнил ее настолько четко, что напугал и себя, и Федора, потому что перевернул все вещи в их шкафах. — Приснилось, может? — Федор для успокоения держал на руках Ра, почесывая ему пузико. Он так и норовил запрыгнуть на антресоль. — Да нет же. Точно была. Андрея затягивало все глубже, и длились «провалы» все дольше. Как хрономиражи, описанные в эзотерических книгах шарлатанов-парапсихологов. Как будто он в музее, шагнул за красную бархатную ленту прямо в реконструкцию интерьера, и за это полагался штраф. В случае Андрея штрафом были его нервные клетки, которые гибли под гнетом времени как бактерии от антисептика. — Из секонда, что ли? От этого вопроса Андрею будто горсть льда за шиворот сыпанули. Резко заболело колено — настолько резко, что он не удержался на ногах и с размаху сел на кровать, выдав что-то абстрактно-матерное. — Я не сошел с ума, правда, — Андрей с силой зажал глючащий сустав. Боль пропадала, когда появлялся запах леса и приготовленной на открытом огне еды. Турбаза «Радуга» — металлические буквы на вывеске были иронично пыльными и потертыми, «где-блядь-фазан» — кто-то из их компании раскошелился на цветную пленку. Дюшенька, в той самой желтой футболке «Олимпиада-80», где у мишки текла из глаза одинокая слеза. Как будто — на будущее. За ним — прутья забора, едва удерживающего взаперти буйную зелень. Из полуразвязанного рюкзака на земле выглядывала крышка синего термоса. Андрею в детстве нравилось это фото, и его необъяснимо к нему тянуло, а потом мать сказала: — А через два дня он утонул. Это фото уже готовым передал кто-то из друзей, сразу после похорон; а потом оно куда-то пропало из альбома. Наверное, отправилось к «Прекрасному далеко», в архив последних зарубок на древе Дюшенькиной жизни. Была еще одна пленка, которую родителям отдали тогда же, и Андрей знал, что ее проявили. Что все фото с того заезда хранились в отдельном альбоме, который не показывали Андрею, но над которым раз в несколько лет рыдала мать. Они не называли место, но после дождя всегда смотрели в окно, ожидая увидеть акварельную дугу, которая была такой монохромной от времени на даже цветной фотографии. Федор и так знал слишком много, Андрей не хотел тянуть его на первые ряды в театре семейной трагедии. Федору и так досталось, когда Андрей начал вдруг вспоминать, как тот варил джинсы в хлорке. Как в том выпуске «Ералаша». — Матушка твоя потом никак кастрюлю отдраить не могла, потому что они дико полиняли, — а ведь Федор несколько лет их носил потом. Андрей улыбнулся. — Помнишь? Ему б в оцинкованном ведре «варенки» свои делать, которое было в каждой семье — для кипячения белья. Федор был неистовым креативщиком. Федор-сожитель отвлекся от игры на телефоне, явно раздумывая, не использовать ли его, чтобы вызвать санитаров, и сказал: — Я никогда не варил джинсы. В нулевые-то, ты че. У нас и денег-то на них не было класса до седьмого. Судя по фото, в институте и после Дюшенька носил дефицитные «левайсы», несмотря на всю борьбу с западной пропагандой. Андрей никак не мог понять, почему имя Федора так метко вяжется с разнообразными историями, которых с ними не происходило. И «Ералаш» из киножурнала давным-давно стал кинопомойкой. А как будто все случилось буквально вчера. Случилось не с Андреем.

***

— Дюш, ну мамка-то узнает, что ты куришь — ай, наругает! — Твоя-то мамка? Меня всегда в гости ждет, хоть с куревом хоть без. Выпившего Андрея заткнуть было тяжело — мысли свои излагал он громко, раскатисто, с усилившимся округлым кубанским говором. Потушил сигарету в пустую консервную банку, ну а что — сгорел сарай, гори и хата. Однокашники на первом курсе еще научили зажевывать амбре перегара корнем петрушки и проносить водку в термосе в общежитие к девчонкам. Как и тут — в пятый раз пустили по кругу наполненную горячительным крышку, чтобы и палатку разбивать было веселее, и костерок ярче полыхал. А главное — свобода и вся жизнь впереди. Институт окончил с красным дипломом, а значится, цепь на шее ослабят еще чуть-чуть, добавив плюсик к кредиту доверия. Как сейчас вот — пожалуйста, с пацанами на свежий воздух; хорошие ребята, из благополучных семей, Федька вон, вообще как родной. «Как родной» семафорил, что Андрею уже хватит и услужливо совал в руки гитарку. Специально для походов купили за копейки на «блошке», чтобы было чем занять себя под мухой. — Давай нашу. Про хуйню. Компания залилась хохотом, а Андрей румянцем; писать студенческих шлягеров он не планировал, но: — На заборах пишу, что искусство — хуйня. Нейлонка явно была расстроена, да и шестой колок барахлил, но слуха в тесном интеллигентном кругу не было ни у кого, включая Андрея. Пару седых прядей в музыкалке он точно заполучил, а то ли дело здесь — горланить простецкие песенки для единомышленников. Они невпопад перекрикивали слова, сбивали с ритма и аккордов, только раззадоривая, ведь эту хуйню он сочинил сам, а где она — там искусство. Девчонкам в общежитии песня тоже нравилась, особенно после водки. — На-на, на крышах, на стенах… Голос неумолимо затихал, в общем-то спокойный и монотонный, с придыханием, а Андрей цеплялся за петельки сна, распуская их со спицы реальности — он хотел дослушать, и чтобы песня не обрывалась так. Но отчего в душе тускло? Он проснулся, а казалось, что его закрыли в одиночную криокамеру, перелистнули календарь на два десятилетия вперед и выкинули его в совершенно другой вселенной. Попутно протащив через световой туннель, потому что после пробуждения голова болела так, словно в висок прилетело хоккейной шайбой. Хотелось задернуть шторы, накрыться одеялом и перестать существовать, но Ра проголодался и настойчиво сообщал об этом с пола. — Подпеваешь, да, — Андрей с трудом выдавил улыбку. Без очков зрение никак не фокусировалось; а казалось, до тех, что в ящике стола — рукой подать. Внутри после тяжелого сна было очень муторно и тоскливо, как в дни рождений или годовщин, что были сродни. Как и переделанное «Прекрасное далеко», песня из сна накрепко заедала в мозгу, который грецким орехом кололся в черепе. Андрей не помнил всего текста, и почему-то тянуло восполнить недостающие куски; тогда получилось бы, что «Хуйню» они создали вместе, чуть запачкав искусство отпечатками пальцев в чернилах. В последнем заезде что-то произошло, и знаки если не сыпались на Андрея как из рога изобилия, то дорожными — белым кирпичом — требовали остановиться. Требовали того и вертиго с дереализацией. Как будто он сам тонул — время от времени снилось и это, и за рябью волн было видно что-то, что Андрей никак не мог уловить. Недосказанность, которой была окутана Дюшенькина гибель. Он просыпался, задыхаясь, с закрученной вокруг шеи простыней и сидящим на подушке недоуменным Ра. Звонила мать, говорила, что «Дюшенька снится часто очень». И Андрей отвечал: — Мне тоже начал. Но это были уже не сны. Андрей был одновременно тем парнем — своим братом — но к тому же видел себя со стороны. Ломал четвертую стену и тут же замазывал трещины цементом. А Дюшенька оставлял на ней свои постмодернистские лозунги и кровь от сбитых до кости кулаков. 5. — Молодой человек, паспорт. Кассирша была непреклонной. Андрей был и оставался конченным дураком; выложил из рюкзака вчера и забыл на столе. А значит — сегодня он не спит. «Снотворное» в тетрапаке так и оставалось стоять на ленте. За Андреем собиралась очередь. — Пробейте, мы вместе, — раздалось из-за плеча. Кто-то подумал, что неформальный вид Андрея обязывает его закатить скандал, если алкоголь не продадут. Он вздрогнул, в поле зрения уловив худощавого мужчину чуть выше него ростом; тот будто рассматривал его куда дольше положенного. И слишком пристально, темные глаза продолжали сверлить затылок, когда Андрей отвернулся. «Монастырская трапеза» смиренно отправилась на сканер, а затем в рюкзак Андрея; он торопливо направился к выходу, даже не поблагодарив своего спонсора, у которого из покупок была одна только шоколадка. От него не убудет, видимо, а Андрей на работе растерял весь запас социальной батареи. Далеко уйти он не успел. Мужчина из очереди так старательно его нагонял, что аж запыхался. — Андрей? — Да? — Охуеть. Прости. Надо было соврать. Совершенно точно надо было соврать. — Вы кто? — Андрей резко развернулся, едва не врезаясь в преследователя. И тот снова посмотрел на него так. Смесь недоверия, восхищения и страха. — Ты… ты очень похож на моего друга. — Дайте угадаю: он умер. Ответом стал тяжелый вздох, а очередная случайность — не случайностью. Они оба шли по направлению к метро, гонимые неловким молчанием. — Вы знали моего брата, — сказал наконец Андрей. — Я — не он, не его реинкарнация, я просто на него похож. И назвали меня так же. В честь него, — уже на эскалаторе распалялся он. — И спасибо за вино. Его выслушали. — Федор, — представился незнакомец. Они пожали руки; выглядел Федор молодо, но по логике ему было уже за сорок. — Федор… — Андреевич, — с кислой улыбкой сказал тот. — Ненавижу это имя. — Понимаю. И предложил Андрею поехать к нему и поговорить. Андрею абсолютно точно было не о чем с ним разговаривать; он просто хотел, чтобы сны-видения от него отцепились. А ведь это был тот самый, сомнений не оставалось: тот, кого мать пренебрежительно звала Федькой Логвиновым, а до этого — «как родной», и отправляла Дюшеньку на дачу к его семье, помогать копать картошку. — Я не маньяк, не бойся. — Маньяки так и говорят, — и Андрей позволил утянуть себя на совершенно другую станцию подземки.

***

Федор сказал, что приехал в Петербург читать лекции в одном из вузов. Психиатр, второе высшее получил уже под тридцать, потому что нужно было в первую очередь потравить своих тараканов. И остановился у их последнего общего с Дюшенькой друга: вся компания развалилась после его смерти. Андрей прямо спросил: — А при чем тут я? Факт всплывшего на горизонте друга совсем не радовал. Но от осознания, что не он один всю жизнь прожил в тени той трагедии, становилось немного легче. Тут вон — аж двое. Самоироничные шутки Андрея про беды с башкой были уже вовсе не ироничными и вовсе не шутками. Федор предложил чай с мелиссой. Дела были плохи. Чашка обжигала руки, а Федор резко ссутулился и сник; Андрей же просто устал, что один его вид вызывает у всех такую реакцию. Как будто он должен скорбеть вместе со всеми на их частотах, а ведь они и не знают, как долго он варится на медленном огне мнимого сострадания. Его усадили на диван, как для сеанса, на который у него все равно не было денег. Андрей вполне мог стать уникальным экспонатом в паноптикуме пациентов Федора. — Давай так: для начала ты перестанешь пить свой винный ширпотреб вместо снотворного. — Вот так сразу? — Андрей недоверчиво поднял бровь. — Разве психотерапевт может навязывать мнения? Федор улыбнулся с какой-то мрачной радостью. — А я это не как психиатр говорю, а как страдающий от бессонницы собрату по несчастью. Так не работает. Глаз у Федора был наметанный. В зеркале насмотрелся, не иначе. — А Вам-то чего не спится? — Питер не дает, — пожал плечами Федор. — И мысли. Он был опытным: знал, что если будет давить, то Андрей закроется в себе, как трудный подросток-максималист, и будет дерзить и отвечать сквозь зубы. Да и что он мог сказать? Это ведь Вы, Федор Тезкович, были Дюшенькиным лучшим другом, Вам и играть первую скрипку. — Что произошло той ночью? — Андрей разом смахнул метафорические ноты с пюпитра, чтобы Федор импровизировал. Заготовленные речи он не воспринимал. Федор стушевался, будто это Андрей вел прием, постукивая ручкой по исчирканному блокноту. — Я не знаю. — И ради этого притащили меня сюда? — Андрей подался навстречу, переходя на полушепот. — Думали, я хочу вспоминать о нем? Что меня научили его любить просто за то, что он был? Так вот: нет, — чай в кружке опасно плеснулся, едва не доходя до кромки. — Я не уверен, ясно? — перефразировал Федор. Поднялся со стула и нервно зашагал по комнате. — Я так же, как и ты, хочу это отпустить, но оно не отпускает меня. Потому что я виноват, понимаешь? Перед твоим братом, перед вашей матерью, да даже перед тобой, — он, наверное, уже сто раз пожалел что стоял в той чертовой очереди. — Ну вот. А лучше б выпили, — философски подметил Андрей. — Я не умею успокаивать людей в истерике. Федор засмеялся, но не безумно, как стоило того ожидать, а очень и очень устало. Прошелся по комнате еще пару раз и снова сел на стул. — Вот и Андр… он так же. Как выдаст перл, и хоть стой, хоть падай. Андрей чувствовал, как некомфортно становится Федору под его взглядом, поэтому смотрел на него, не отрываясь; глаза у них с Дюшенькой были разные. У того — серо-голубые и почти прозрачные, а у Андрея левый отдавал заметной зеленцой. Родня по материнской линии пыталась видеть в этом что-то мистическое, но никаких паранормальных способностей у Андрея так и не развилось. Если не считать странных снов, но сны не возникали просто так — это был лишь отработанный мозгом визуальный материал, который генерировался в случайные сюжеты. — У меня ни дня в жизни не было, чтобы мне не ткнули тем, насколько мертвый… он лучше живого меня. Федор то и дело собирался оговориться и назвать имя с надгробия; это было до жути обидно, потому что Андрей — это Андрей, с оттенком волос «экс-герл», в красно-белой полосатой футболке и оверсайз толстовке поверх. Федор сказал: — Я расскажу, если захочешь. Федор сделал что-то, из-за чего впал в материнскую немилость. Он забросил невод, но все еще держал его в воде, чтобы рыба могла дышать жабрами. В случае Андрея — захлебываться. — Рассказывайте. Иначе зачем это все. Мелисса не успокаивала. От истории Федора Андрея снова «перекинуло», но уже наяву.

***

Они познакомились в кружке по туризму. Отца-хирурга по долгу службы забросило в Краснодар, а мать устроилась туда же в горбольницу медсестрой. Федору нужно было как-то социализироваться и заканчивать школу — последний год ощущался пыткой. Для Андрея пыткой было просто находиться дома, поэтому он сбегал легально. Родители одобряли. А у этого вот, с одноклассниками не срослось, по-видимому, раз начал общаться с ним, годом младше. Федор в сердцах бросил, что Краснодар — полное говно, и погода тут соответствующая. Андрей на правах местного очень громко согласился. — Зиму переживешь — и с почином, — язвительно добавил он. Федор не менее язвительно сообщил, что он, вообще-то из Сибири, а потом в первую же зиму заболел так, что Андрею пришлось приносить ему домашку, предварительно узнав ее у учителей. Федор не сошелся характерами даже с соседом по парте, и близких знакомств ни с кем не имел. Андрею просто было интересно. Андрею просто было нужно, чтобы кто-то объяснил ему логарифмы. Взамен был готов делать черчение до одури, так что это был справедливый бартер. Чертить Федор ненавидел. И очень хорошо играл в шахматы, зараза. Этого Андрей ему простить так и не смог. От подаренного бабушкой свитера спина чесалась даже через майку, но он был очень теплым, а Андрей — очень мерзлявым. — Вот весна будет, и с палатками в лес пойдем, — обещал Федор, сипя от простуженного горла. — Мы с отцом ходили всегда. Ему сейчас некогда, а у вас тут курортный край. — Пойдем, — просто соглашался Андрей. Он два раза ходил уже, с группой. Даже со «старшаками» брали, и на спортивном ориентировании медальку дали. — Потом запишемся на скалолазку — и в горы. В горы они так и не пошли. Началась учеба, и на скалолазку не оставалось времени; а так — лишний повод вырваться из родительского дома они очень уважали. — У Дюхи с матаном проблемы были, а я тогда уже поступил, — Федор неосторожно кашлянул и вновь вернул Андрея в реальность. Под ногами был холодный пол, и от сквозняка мелко трясло изнутри. — Он на золото шел, бывало, ночевал у меня, — это было проверкой, но на лице Андрея не дрогнул ни один мускул. — Я за него задачи решал, пока он отсыпался. Наутро он с черновиков скатывал, а я объяснял. И так, по мелочи. Дюшенька жаловался Федору на трудности в семье, и это стало неожиданным твистом. — А я думал он этакая Мэри Сью, бля, — не сдержался Андрей. Он случайно выпустил слово «был», и его передернуло. — Твой брат был непростым человеком, — Федору прошедшее время тоже давалось нелегко. — Но и родители ваши давили на него будь здоров. — Ну надо же. Как так, мать с отцом давили на Дюшеньку, их золотого ребенка? Андрей не мог себе этого представить; в его голове тот подрывался исполнять все поручения еще до того, как они были озвучены. И программу в школе и универе осваивал наперед, и на работе ударником труда был. Был. Мозгом Андрей понимал, а сердце все упрямилось. Федору вот светило пойти по стопам отца — в медицинский, но он не переносил вида крови и стать хирургом бы никогда не смог; так, получил инженерную специальность и успел поработать на заводе. Потом подался в психиатрию. — А я до сих пор думаю: отучился бы в меде, смог бы его спасти. Тут Андрею крыть было нечем, и утешать тоже. — Мать говорила, у него два ребра были сломаны, — в грудной клетке вдруг заболело, будто из нее что-то рвалось. — От реанимационных мер. Федор дернул кадыком и побледнел. Андрей все понял. Глупо было надеяться, что он, как deus ex machina сейчас поделится с ним инсайтами. Но Федора будто и самого «перекидывало», и в этом было что-то по-своему удивительное. Как смерть одного человека могла так сильно повлиять на других людей, что он и по сей день продолжал жить в них. Андрей отказался от таблеток, предпочтя отдаться во власть вина. И вины, которой стало в два раза больше. Он не мог волочь на себе этот груз, но окружающие все продолжали и продолжали вываливать на него свое «мне так тяжело», будто не замечая, что перед ними — человек, который в глаза не видел первопричину их вселенской скорби. Хотелось плакать. Федор жалел в первую очередь себя, потому что был не на работе. — Когда нас всех начали допрашивать, хотели добиться, чтобы мы сказали, что он сам это сделал. Спрашивали, были ли знаки, а не слишком ли много достижений — тяжко ему было этот имидж держать, наверное, — Федор нервно перебирал пальцами, вспоминая. — Я сказал, что точно — нет. Дюха жизнь любил. Они намекали, что у нас проблемы будут, если дело не закроют, так не хотели с этим разбираться. Несчастный случай. Мать его так и не поверила. — А Вы? — Я ничего не видел, правда, — Федор измученно потер лоб и виски. — Мы выпили. Самогон ядреный оказался, по дороге на станции купили у бабульки, и нас с Дюхой вырубило почти сразу. А после было только его тело. Иногда, проснувшись с похмелья и смотря на свое белое до синевы отражение, Андрей представлял, что примерно таким мать видела брата в последний раз. И Федор, пытаясь завести мертвое сердце и выдавить воду из отяжелевших легких; до хруста в грудине, с прекардиальным ударом, все надеясь услышать влажное дыхание. Рядом были еще люди, вмиг ставшие бесполезными кусками картона. Они были серой массой, такой же серой, как кожа лежащего на земле парня. Федор что-то умалчивал, но по-своему. Может быть, боялся, что Андрей захочет поддержать мать и впрячься в это дело, но скорее — хотел оставить часть воспоминаний нетронутой. Ту, что не была опорочена допросами. Андрей спросил, можно ли покурить, и Федор указал ему на балкон. Вышел вместе с ним, и чуть стыдливо произнес: — Я его курить научил. За гаражами, в школе еще. Он все к нам, старшеклассникам, лез, ну вот не было ему интересно со сверстниками. Пацаны стебались поначалу, потом привыкли. Федор вот бросил, а Дюшенька втянулся. — До рака легких довести хотели, а он, лох такой, утонул, — в тон ответил Андрей. — И научился как-то курить, не вынимая сигареты изо рта. — Ничего себе, — оценивающе сказал Андрей. — Я тоже так умею. В условиях суровой краснодарской зимы еще и не такие фортели освоишь. Андрея вдохновил Клинт Иствуд в фильме «Хороший, плохой, злой». Но вот оно как — жизнь Дюшеньки не была такой простой, как казалось. Андрея бы это удовлетворило, если бы он не был так выжат. Он очень эгоистично хотел поговорить о себе, что работает почти без косяков, квартиру оплачивает пополам с адекватным Федором, как звезды сошлись. Они не были похожи, но и тут находилось тысяча сходств. — Знаете, чего мне хочется? — Андрей стряхнул пепел тлеющей сигареты. — Чтобы вот вы, вы все, скорбящие по идеальному Дюшеньке собрались как-нибудь одной сектой, съебали в поля и никогда больше меня не трогали. Все его учителя, друзья, бабки с подъезда, родственники во главе с моей матерью. Его распирало от злости. Федор уловил лишь главное для себя. — Он был далеко не идеальным. — Но Вы считаете это достоинством. Андрей знал, что ему станет так же страшно, как только он выйдет отсюда. Он не хотел дожидаться еще одного друга и выслушивать очередную порцию баек о прошлом — потому что поверх вышколенного портрета проскакивали трещины, меняя образ брата. Андрей не был готов к тому, чтобы чувства хлынули в- и из него как в той задачке про бассейн. — Прости еще раз, — Федор вздохнул. Под его оболочкой тоже все гноилось и болело, потому что он не успел. Отчасти, Андрей даже понимал свою мать. Он достал из кармана телефон — писал Федор-сожитель. В мессенджере, который Андрей не удалил, скинул фотку Ра: «котофей скучает». Андрей ответил: «скоро приеду». — Меня кот ждет, — сказал он уже другому Федору. Дюшиному. Федор вдруг спохватился. — Давай такси вызову. — Я на метро, — покачал головой Андрей. — Еще успеваю. Подхватил рюкзак и направился к двери; уже на лестничной клетке нос к носу столкнулся со светловолосым мужчиной в очках, который шел к квартире, откуда он вылетел. Пробормотав «здрасьти», Андрей побежал вниз по ступеням, потому что в горле все скрутило, захотелось ударить стену или себя. Нужно было срочно восстановить соцсети и влезть в какой-нибудь срач.

***

— Меня нашел его Федор, прикинь? — А не многовато ли совпадений? Андрей только развел руками. Многовато. Они разлили по кружкам тот самый «винный ширпотреб», который так просили не пить. Андрей не стал объяснять, что давать себе карт-бланш на колеса с легкой руки психотерапевта он не мог. Слишком большим был соблазн обожраться ими до потери пульса, хоть и наклонностей у Андрея не было, но тяга к саморазрушению регулярно поднимала голову. Ра возился возле ног, выпрашивая кусочек куриной котлеты, но Андрей оставался непреклонным. — Через полчаса будешь кушать, — сказал он коту, а потом Федору: — Ебанутый был у него друг, конечно. Брат умел притягивать людей, управлять ими как кукловод куклами вуду. И вот его паства как мушки все еще барахтались в сетях. Но самым странным было то, что Дюшенька будто бы и не испытывал от этого особого кайфа, а просто пользовался дарами матушки природы: харизмой, подвешенным языком. Выбивал головой монетки, как Марио, складируя их на личностном счету. Андрей никак не мог взять эту планку, и тем более — ее перепрыгнуть. Его то и дело кусали растения-пираньи, а замок принцессы и вовсе казался миражом. 6. Андрея «перекидывало» уже бесконтрольно. Он вспоминал и видел сцены из школьных времен, из университетских — не своих. Как на отработке перед летними каникулами мыли полы в кабинете, как забыли ведро в раковине и оно переполнилось; сапоги географички не пережили потоп, отправившись в плаванье. Как пришлось врать про сорванный кран и героическое спасение пресловутых сапог; она даже похвалила тогда, вот ведь Дюша молодец — заметил. У него была незапятнанная репутация, и ему верили безоговорочно. «Пей с нами, за знакомство» сразу после поступления, а потом к Федору ночевать экстренно, потому что пьяной дикции хватило ровно на один звонок: «мне к парам готовиться». Иди, конечно иди, Дюшенька, к Федору-то — завсегда. Федор часто был один ночами из-за родительских дежурств. Так что — контрастный душ, аспирин, и наутро снова в строю. А мать не знала, мать многого о нем не знала. Потом Андрей приходил в себя с ощущением, что куски его души намотали на холодную водосточную трубу. Вместе с его кишками. Он плохо спал, под трель будильника вставал как зомби и спускался в метро. Главной задачей было дожить до первой чашки кофе, а там становилось чуть терпимее. К вечеру Федор обещал принести горячие — холодные, но если разогреть, то горячие — закуски. Бытовые мелочи стали спасательным кругом, и Андрей обычно чувствовал себя чуть спокойнее среди людей. Среди живых людей, ведь он так привык видеть их в комплексе: памятник-фото-дата смерти. Андрей все еще был в полусне, как его расплывчатому взгляду померещился до зубовного скрежета знакомый силуэт. Высокий, худощавый, в своих квадратных очках и с книгой — что-то из Стругацких. Он в такт ходу рельсов покачивался между пассажирами, держась за поручень, и его указательный палец оплетало кольцо-сколопендра; сначала видение шло через призму старой кинопленки, но вдруг — щелчок и обрыв артефактом — и Андрея выдернуло в современный цифровой мир. Вагон тряхнуло перед остановкой, и он не удержался на ногах, налетев на пожилую женщину и толкнув ее к дверям. — Сдурел?!.. — начала было возмущаться она, а Андрей начал было извиняться, все еще не понимая, где он находится. Его бросило в липкий пот, закружило во временнóм вихре. — Пойдем, пойдем, — вдруг смягчившись, женщина подцепила его под локоть. — Мне не здесь выходить, — от гула подземки и шума в ушах он не слышал, что говорит. Стучало в правом виске, за глазом, и Андрей зажал его ладонью, пока его выносило в вестибюль с потоком пассажиров. Он вслепую цеплялся за женщину, а та вела его к лавке. — Потом доедешь, куда ты там ехал, — строго сказала она. — Я… на работу. Надеялся открыть магазин вовремя, если его прямо здесь не хватит сердечный приступ или инсульт. Он сел, прислонился спиной к прохладной стене и запрокинул голову. Никак не мог отдышаться, было одновременно душно и зябко, и на внутренней стороне век накрепко запечатался призрак брата. Или это был просто так похожий на него парень? На них. Они ведь были как близнецы, рожденные с разрывом в двадцать лет. — Хочешь, воды тебе куплю? — женщина опустилась рядом. Она не осуждала, не говорила, что раз с цветными волосами и с татуировками, значит, точно наркоман. Искренне за него волновалась. — Нет, не надо. Он потихоньку начал приходить в себя. — Точно доедешь? — ко лбу по-хозяйски приложили ладонь. — Горячий. Два дня как в бреду, и за свой недообморок было стыдно. Андрей едва слышно пробурчал: — Доеду, — и еще тише: — Спасибо. «Вечно всех подводишь», — раздалось в голове, но никогда не отвечать голосам было первым правилом. Мать в детстве устроила ему выговор за то, что у него поднялась температура прямо в день — рождения — поездки на кладбище, как будто это не она накануне выпихивала его в школу с недомоганием. — Осторожнее там, — женщина поднялась и направилась к лестницам. Андрей пропустил два состава и зашел в третий.

***

Дина сказала, что у каждого уважающего себя петербуржца должна быть история о том, как ему стало плохо в метро. Андрей и не собирался рассказывать ей о подземных злоключениях, но она сама заметила его помятый вид; а в голове проскакивало и другое женское имя на Д., но оно не было частью истории Андрея. Если бы о жизни брата делали видео в формате «айсберга», он уходил бы ледяными корнями до самой Атлантиды. Даша. Но Дашей ее никто не звал, чтобы не путали с Дюшей. Андрей теперь боялся оговориться и назвать бариста не ее именем. Пялился на бейджик, приколотый к лямке форменного фартука. — Подарить? — она щелкнула ногтями по ламинированному уголку. Андрей неловко улыбнулся. — Заказ твой пришел. Можешь забирать. Дина училась на искусствоведа и биографии выдающихся личностей скупала тоннами. А еще играла на басу в местной группе. И, по скромному мнению Андрея, делала лучший кофе в городе, тестируя на нем все новинки и сезонные напитки. Он увидел стоящего возле двери книжного покупателя из окна через дорогу и сорвался с места, поспешно прихватив стакан «на вынос». Поблагодарил уже на бегу и сделал вид, что не слышал брошенного в спину: — Не за что, Дюш.

***

А река ведь была неглубокой — где-то по грудь, достаточно для того, чтобы в солнечном сплетении сперло дыхание. Мокрая одежда тянула к покрытым илом камням, от холода стремительно выветривался весь хмель и подгибались колени; выпрямиться в полный рост Андрею не дали, набросившись на него сзади. Грубо и крепко схватили за шею, тыча носом во взбаламученные волны. — Хорош, — Андрей отплевывался, жадно ловя воздух ртом, когда его голову подняли над водой. — Хва… — три секунды, и его снова пихнули вперед. На этот раз держали дольше, и он непроизвольно сделал вдох. По легким резануло обжигающей мутью, и Андрей как-то оказался лицом вверх, а чужие руки на плечах не давали ему добраться до поверхности. Вода пузырилась у его носа и рта, и в мозгу вспышками рубцевались татуировки на жилистых предплечьях. Дракон и стрела. Киты, погибающие в пресной воде. Пальцы Андрея слабели на выпирающих костях запястий, и вода становилась штилевой гладью. — Ихтиандр ебаный! Андрея резко вздернули наверх под руки. Грудь ломило так, будто оттуда сейчас вылезет ксеноморф, и из носа и рта вдруг хлынула вода. Он захлебывался, а кто-то кулаком лупил его по спине, от чего легкие ходили ходуном; болела голова, горло, когда он начал судорожно выкашливать какую-то слизь и вино. Красное, как кровь, прямо на кафель, рядом с пустым тетрапаком, помятым под чьей-то подошвой. — Дыши, дыши, придурок, — приободряли его. Татуировки на руках были уже другие. Из ванны от выдернутой пробки утекала вода, а голову Андрея удерживали над бортом, чтобы он не откинулся — назад и в буквальном смысле. — Вот, — Федора не заботило то, что он весь мокрый, что Андрея только что выполоскало как половую тряпку. — Молодец. Андрей был полностью одетым, даже в обуви, и он совершенно не помнил, когда успел напиться в драбадан и залезть в ванну. Он даже говорить пока не мог, так сильно колотило от пережитого; он мог только изо всех сил податься вперед, обнять Федора и зарыдать ему в плечо. Обеспокоенный Ра сидел тут же у стены, мяукая в тон слезам Андрея. — Он тебя и спас, — говорил Федор, его тоже трясло. — У двери орал, я как раз только с работы пришел. Стучал, ты не открываешь, пришлось щеколду к хуям выбить. И тут… ты, — у него голос дрогнул, и Андрей прижался к нему еще сильнее. — Думал, ребра все переломаю тебе, — он погладил Андрея по отбитой спине. — Пиздец ты тощий. Его будто сворачивали в оригами как лист бумаги. Андрей просипел: — Я так больше не могу. — Слышь, — Федор предупреждающе сдавил его плечи. — Если подсел на что-то, то так и скажи. Или на бабки попал? Разберемся. Андрей потряс мокрыми волосами. Сидеть в ванне было холодно. Федор как-то нетвердо поднялся на ноги. — Ладно. Давай пока переодевайся, я чай сделаю. — Лучше водки. — Лучше, — легко согласился Федор. Потому что хуже быть уже не могло. Придется теперь вытирать тут все, стирать одежду и полотенца; Андрею было слишком плохо, чтобы думать об этом сегодня. Если бы Федор не успел… Слезы снова подкатили. Мать бы этого не пережила. Мать была права, к своему ужасу осознал Андрей. Дюшенька утонул не сам. Андрей кое-как переоделся и вошел на кухню в одних трусах и футболке, хоть вся кожа и покрылась мурашками; он подумал, что может заснуть, если согреется. А спать он боялся. Федор действительно налил водки. Им обоим, чтобы в равной степени сбросить стресс. Андрей махнул свои пятьдесят не глядя и не чокаясь, профессионально, на выдохе. Федор последовал его примеру и плеснул еще. — Ну? — он выжидающе посмотрел на Андрея. Тот поежился. — Прости, — Андрей ойкнул, когда Ра запрыгнул к нему на колени, вонзая коготки в голую кожу. — И ты прости, — прошептал он, прижавшись подбородком к кошачьему лобику. — Я не хотел. Повезло, что Федор «скоряк» не вызвал. А то бы точно за попытку суицида упаковали. — Ты не дышал уже. У тебя губы посинели, — Федор истерически поболтал водку в стопке и разом опрокинул в себя. — Я кое-как, блядь, вспомнил, куда там надо давить, чтобы вода вышла. Это пиздец. А другой Федор вот в гонке со смертью глотал пыль на старте. Даже искусственное дыхание рот-в-рот Дюшеньке делал, а потом лет пять не мог ни с кем целоваться, потому что чувствовал только прикосновение мертвых губ. Жесткий диск в мозгу Андрея постепенно подгружал информацию пропорционально тому, как прояснялось его сознание. — Ты ведь знаешь, что у меня брат утонул, — начал он. Федор медленно кивнул. — Я видел, как это случилось. — Может ты по пьяни башкой ударился вдобавок, хуй знает, — совершенно не по-философски рассудил Федор. — От предсмертных приходов еще и не такие глюки бывают. У Дюшеньки были сломаны два средних ребра, а у Андрея на них уже наметились синяки. — Я татуировки видел. Чувствовал, как меня… его топят, понимаешь? Это не было несчастным случаем, ему не давали вылезти из воды, — и даже водка не брала уже. — У меня есть какие-то зацепки. Тонуть было очень страшно и очень мучительно. И почти так же больно, как ломать руку, как застудить опять колено — оно сразу же разнылось. Как ныло под ложечкой от тоскливого любопытства, когда мать запиралась в спальне с тем самым альбомом. Андрея вдруг снова кольнуло, как тогда, и он потянулся к телефону. В этой цепи случайностей смысл был у каждого, и одно из казавшихся слабым звеньев вдруг затянулось и перекрутилось, как надорванная связка. «Радуга’95». Так назывался новый альбом на странице матери, и обложкой было то самое фото, к которому у Андрея в детстве была такая трогательная симпатия. Теперь он знал, что в термосе был совсем не чай, и что Дюшенька неспроста улыбался так хитро. И футболка эта. Им обоим шел желтый цвет. — Ты точно выдержишь? — спросил Федор. И Андрей сказал: — Не знаю. И отвернулся, листая дальше. Федор через плечо не лез, в одинокого философа попивая списанную корпоративную водку. Качественную в кои-то веки. Семьдесят две фотографии, две пленки по тридцать шесть кадров; так вот сколько их было всего. Если Дюшенька не попал в объектив, значит, фотографировал он. Если в кадре не было Федора — значит он снимал. Все просто, селфи тогда еще не придумали. Мать подписала, что все фото были сделаны на пленочный «Панасоник»; хоть и «мыльница», но оригинал достать было не так-то просто. Было и групповое фото, а значит — «Панасоник» перекочевал в руки какого-то незнакомца. «Дюша, Владик Беседин, Кирилл Лермонтов, Федя Логвинов», гласила подпись. Они, совсем еще молодые — Андрей вспомнил, что и Беседина уже видел. Это был тот самый светловолосый мужчина, с которым он столкнулся у Федора. Двадцать лет были к ним вполне благосклонны; Беседин только отрастил волосы, а Федор наоборот, сбрил виски и затылок. Кирилл Лермонтов. Он был и на других фото, иногда в кадре с братом, и в этом чувствовалось какое-то напряжение; вот Дюшенька наклонился, забивая колок палатки, а Кирилл стоит рядом и искоса смотрит в камеру. На фоне — Федор с коробкой спичек и котелком. Беседина нет в кадре, значит, фоткал он. — Что там? Компромат? — Федор все-таки подвинулся к нему с табуреткой. Андрей покачал головой. На одну пленку снимать свой культурный досуг и пьянки они бы точно не стали. Фото ожило, проигрывая для него короткий клип с эффектом присутствия. — Так-так, сигарету выкинул, выпрямился, как пионер на линейке, — подтрунивал Беседин, пока Андрей копошился в рюкзаке, зажав в зубах полуистлевшую «Мальборо». Их найти было тяжелее всего, так что один блок разделили поровну и тянули, перемежая с «Беломором». От него потом воняли руки и волосы, и гулять, чтобы проветриться, приходилось долго. — Мамина радость, папина гордость. — А у тебя на тему мам какой-то прям особый фокус, — не остался в долгу Андрей. — Вы со своей хоть в разных комнатах спите? Кирилл замолчал и передал Андрею молоток. — Тяжелее ручки ничего не поднимал. — Мать твоя тяжелее, хоть и полторашка, — Андрей со смешком отскочил, когда Кирилл замахнулся на него полотенцем. Кирилла было вообще очень весело доводить, потому что у него не было чувства юмора. Полторашка. Сиська пива. Ну просто шутка же, а Кирилл весь раскалился, как кипятильник. А Федор говорил: «нехер волгоградских в бизнес брать», но те обещали обеспечить «крышу» за скромный процент, и с ними мирились. Кирилл говорил, что женится вчера-сегодня-завтра, а потом давал накопленное приданое в оборот, и это от раза к разу становилось все комичнее. Андрей же просто не умел держать язык за зубами. — Ну хоть сделайте вид, что любите друг друга, — Беседин припал на одно колено, чтобы уловить выгодный кадр. Три и так уже засветили, но невелика потеря, потому что на один из них попала бутылка водки. Если что, решили сказать, что это «Ессентуки». Федор замер, не определившись, кому он хочет надеть котелок на голову: Кириллу или Андрею. Один постоянно жаловался на свою пассию два-года-как уже невесту, а второй категорически не затыкался, прощупывая новые горизонты дозволенного. Возле палатки валялся окурок, но конечно же — это не их. Андрею был нужен красивый фотоотчет для библиотеки, а Беседин просто не хотел зря переводить дорогую пленку. И вообще — это был его фотоаппарат. Засвеченное фото с туристическими припасами действительно выглядело трезво и невинно. Просто «Ессентуки» в стекле, и почти ничего не видно. У Андрея свело челюсть от очередного «перекида», и он, отложив телефон, закрыл лицо руками. — Ты что? Они потратили всю пленку на первый день заезда, приготовления лагеря, а что происходило после — никто, кроме людей на фото, не знал. И больше всех говорил мертвый. — Ничего. Качество некоторых фото было подпорчено сканером — то слишком ярко, то слишком темно. На одном из них Кирилл и Дюшенька сидели на поваленном бревне; Дюшенька с видом роденовского мыслителя чесал в затылке и пялился в блокнот, а Кирилл строгал какую-то палку. Рукава его клетчатой рубашки были подвернуты, и Андрей чуть не выронил телефон, когда пригляделся к замыленному кадру. — Что видишь? — он увеличил фото и повернул экран к Федору. Тот пьяно прищурился. — Че-то типа дракона со стрелой. Или это змея, — он задумался. — Киты. Недавно киты нехило так хайпанули, что из-за любого их упоминания посты сносились быстрее, чем их успевали публиковать. Почему-то это сработало триггером для матери Андрея, и она то и дело спрашивала, не «в игре» ли он. Он отшучивался: «возраст не тот, мам». Я тебе-то не нужен, почему ты думаешь, что я буду нужен кураторам? Иногда Андрей смотрел на бритву дольше положенного, но кто так не делал? Киты. А Дюшеньку выбросило на берег уже мертвого. — Я завтра поеду к Федору, — Андрей потер покрасневшие глаза. — А мне с утра завтра. Оно и хорошо, подумал Андрей. Не хотел, чтобы его провожали. Федор собрался идти спать, несколько раз уточнив, нормально ли Андрей себя чувствует. Тот соврал, что — да, живой-здоровый. Дышать было больно от помятых ребер, и в легких как будто все еще булькало. Ра согревал колени пышным калачиком, и у Андрея на стуле дико затекла спина, но он не мог пошевелиться. Нужно было долистать альбом до конца. Даже после самого последнего фото на пленке Дюшеньке вечно оставалось еще два дня жизни.

***

Андрей проспал все будильники и открыл глаза от шума дождя. Время клонилось к полудню; Ра уже успел съесть весь сухой корм из миски — утром его покормил Федор, не став будить Андрея. С одной стороны — не его забота, но с другой стороны — спасибо. Видения отнимали слишком много сил, они становились слишком подробными и объемными, и им было тесно в рамках разума. Нужно было собираться и ехать, хоть и чувствовал он себя совсем разбитым — как граненый стакан после поминок. Ливень не переставал, а ветер был настолько сильным, что и зонт было брать бестолку, и до метро Андрей перемещался короткими перебежками. Думал, что плохо ориентируется в подземке и городе, но внутренний навигатор как-то вывез, и Андрей просочился в домофонную дверь, придержав ее для какого-то дедули с авоськой. В дверь Федора Андрей колотил уже с неприкрытой яростью. Решил, что если того нет дома, будет ждать в подъезде, хоть спать там будет, но дождется. Федор был дома. Открыл дверь и, как показалось Андрею, едва не перекрестился. Тот в полумраке лестничной клетки, с мокрыми бесцветно-розовыми волосами и стекающими с него ручьями дождя выглядел, как вылезший из реки Дюшенька. И на нем была желтая футболка, но без рисунка. Ногу прострелило уже где-то на отметке «нестерпимо». — Ты чего хромаешь? — охнув, Федор машинально подхватил ввалившегося в прихожую Андрея. — Колено болит, — выдохнул он. — Там что-то воспалилось. Или не воспалилось. Не знаю. Еще в Краснодаре началось. — Ясно, — Федор выровнял его возле стены. — Если решишь отключиться от болевого шока, хоть предупреди. Андрей мужественно проигнорировал все подколы. Ну правда. Когда-нибудь он точно потеряет сознание от боли, с этим нужно было что-то делать. Но сначала: — Кто такой Кирилл Лермонтов? Ему было холодно так, что стучали зубы; за ворот ветровки нахлестал дождь и казалось, он вымок до трусов. В квартире тоже было сыро и серо, и Федор снова был один. Он выглядел сонно и помято, и слегка как будто выписал самому себе что-то по блату. — Откуда ты знаешь про Кирилла? — Мать отсканировала фото с того заезда, — Андрей достал из кармана чудом не успевший промокнуть телефон и сунул его Федору в руки. — Листайте. Вы ведь ей последнюю пленку отдали. Родители не делали фото с похорон, это Андрей знал точно. Считали, что плохая примета и душа так не упокоится. Хотели запомнить сына живым, послушным отличником. А кто-то помнил его еще и пубертатной язвой с острым языком. Зайти не приглашали; Федор просто развернулся и пошел в комнату, а Андрей повесил свою мокрую ветровку поверх чьих-то сухих пиджаков и рубашек. Ну и поделом им. От мокрых носков по полу оставались следы, и Федор молча кивнул ему на войлочные тапки и включенный обогреватель в углу: располагайся, гость незваный, у нас самообслуживание. — Что за бизнес? — нарушил тишину Андрей. — И да, я все еще не умею успокаивать людей в истерике. — Бизнес? — переспросил Федор. — «Не брать в бизнес волгоградских», — процитировал Андрей. — Вы так сказали. Вам не нравился этот Кирилл. Где он сейчас? После того, как утопил моего брата, ага. Хорошо ему живется? А я вот и не жил почти. Поговорить бы с ним на равных, раз он был таким любителем за базар отвечать, или как там у вас было принято говорить. — Кто тебе рассказал? — не сдавался Федор. Андрей понимал, что его обыгрывают, и ему придется расколоться. — Я вижу… странные сны, — он сел на знакомый уже диванчик. Ну сейчас только лечь, сложив руки на груди, и понеслась сессия под названием «Пять тыщ за час». — Они даже и не сны как будто. Я потерял кольцо на кладбище, на его могиле, — он потер голый палец. — А в годовщину гибели все и стартануло. В конце концов, если Федор накачает его чем-нибудь, от чего это все закончится — это тоже будет результатом. Андрей уже не отличал реальность от «перекидов», но он не мог выдумать детали и междусобойные истории. Те джинсы, что были на Федоре в кадре — именно их он варил в материнской кастрюле, и она потом никак не отмывалась. И эффекта обещанного не было, но он все равно их гордо носил потом. Федор ходил по комнате взад-вперед как детектив в нуарных фильмах. — Не брать в бизнес волгоградских, — со смешанной эмоцией усмехнулся он. — Я бы многое отдал, чтобы быть неправым. Андрей боялся, что сейчас свалится с очередным припадком; липкий ужас щекотал затылок, как лапки насекомых. — Вы тоже думаете, что его убил этот Кирилл? — У «них», — Федор показал кавычки пальцами, — ничего на него не было. А вскоре после переезда в Питер его вообще признали невменяемым. — Что? Он думал, что ослышался. Надеялся, что ослышался. — Скажем так, лихие девяностые никого не пощадили, и нас, долбо… дураков, тоже. В общем, — Федор сел рядом и перестал, наконец, так раздражать. — Про спекулянтов слышал? — повернулся он к Андрею. Тот кивнул. По сей день процветают, что в сети, что в реале. — Ну вот. Мы. Даже у местного забулдыги гараж выкупили под штаб-квартиру, думали, потом там склад сделаем. «Гараж» — это, конечно, громко сказано. Так, ржавая жестянка с навесным замком с тремя дубликатами ключей. Им хватало как раз. Обустроили, как могли: с дач притащили тяжелые вязаные пледы для подобия уюта и даже кухонный гарнитур с помойки. И кресло, чтобы «банкир» мог с важным видом сидеть перед столом и считать нал. «Банкиром» обычно был Беседин, зато к Андрею охотнее шли покупатели. Федор и вовсе в дело втянулся после долгих уговоров, потому что опасался, что отца могут «попросить» с должности, если узнают, чем занимается его сын. — Я в первый раз в Европе побывал еще в пятом классе, — не хвастался Беседин. — Папаню в Вильнюс пригласили, он взял меня с собой. — А я в пятом классе давал списывать домашку за деньги, — Андрей не глядя сел прямо на разложенные на столе купюры и мелочь. — Ой, кто-то довыпендривался и теперь снова будет все пересчитывать. Андрей был ботаником и заучкой, но типичная судьба плачущего в углу изгоя его как-то миновала. С ним обычно считались и договаривались, потому что он умел дать отпор. Словами. Драться приходилось всего пару раз, а потом петь в уши матери, что это на физкультуре мячом по лицу прилетело. А так, Федор все удивлялся: «как тебя еще не выловили?», и Андрей отвечал своим обычным: «да просто мне везет». Отец Беседина привозил из-за границы какие-то товары для личного пользования, как бы «случайно» в двойном-тройном экземпляре, но так, чтобы на таможне не заинтересовались. На некоторых пунктах работали «свои» люди. А потом цепь и без него как-то наладилась; питерские перекупщики продавали краснодарским, а те искали — и находили — покупателей в своем кругу общения. — Да я на два дня приехал всего, — Беседин дернул стол, чтобы стряхнуть с него Андрея. — Шило в жопе, слезь, а. Тоже — турист. Ценитель красот краснодарского края, потому что на природе так легко и приятно обсуждались дела. Студент-ударник, будущий специалист по связям с общественностью, пошел по отцовским стопам, а значит — больше риска. И связей тоже больше, когда в одной из питерских контор для тебя уже греют кожаное креслице. — А главное — что? Чтобы походы не стали ходками, — Андрей спрыгнул со столешницы и потянулся за бутылкой, припрятанной в клетчатой челночной сумке. — За это надо выпить. — Он тогда вообще дебет с кредитом не сведет, — кивнул на зависшего Беседина Федор. — Нам еще этот крéдит на троих делить, — пробурчал тот. В общем, «растаможка» уже тогда стала волшебным словом. Федор с Андреем собирались податься в Петербург после института, но Федор все чаще ездил в Иркутск к матери, потому что после двадцати пяти лет совместной жизни родители почему-то решили, что им не по пути. Он из-за их развода и дележки всего нажитого и его самого съехал на тройки, и Андрею иногда приходилось его как-то подпинывать. — Хватит меня спаивать, — сказал Федор уже после того, как отпил из горла. Главное, чтоб не паленая, как в прошлый раз. Андрей тогда чуть в прорубь не свалился, и потом долго еще смеялся над «заочными крещенскими погружениями». — Ладно, давай еще. С тобой на трезвую голову невозможно. Продавали так, по-мелочи, потому что были молодыми и зелеными. Но с определенной предпринимательской жилкой, потому что какая-то копейка в карман шла. Одежду — понемногу и очень под заказ; джинсы, в основном, или колготки с лайкрой: Даша вот хотела черные. «Банк обнести собралась?» — спросил Андрей, на что его справедливо назвали идиотом. Даша на гитаре играла, край которой был сколот в щепки, и из-за этого на колготках в районе бедер постоянно оставались «стрелки». Они потом долго не выходили из головы. Пластинки тоже были в чести, практически поштучно. Техника, но это без Бесединского отца и то раз в год. И процент за нее отбирался сразу же. Ерунда типа жвачек, монет и значков улетала в миг, и чем-то особенным уже не считалась. — Че по ювелирке? — в который уже раз спросил Беседин. — Я за ювелирку на панель пока не готов, так и скажи, — чистосердечно выпалил Андрей. Золотом торговать было себе дороже; или продавай почку, чтобы дать на лапу «кому надо», или потом отобьют сразу обе. Без внушительного капитала на этом рынке делать было нечего. Беседин с каждым словом мрачнел все больше. — Если я поставлю тебя и «панель» в одно предложение, они тут же сауну арендуют, даже в суть вникать не будут. — Скажи: «Андрей не готов, но огласите всю сумму», — после третьего глотка Андрею смешным казалось уже все, что угодно. Особенно то, как он не захотел становиться бухгалтером «в мать» или проектировщиком «в отца». Скандалом или ссорой это не было, но посмотрели на него в две пары глаз и поверх одних очков с явным холодком. — Дипломат, блин. — Ну хоть не барсетка, и на том спасибо. Андрей копил на самостоятельную жизнь, да хотя бы просто на переезд. Он тратил себя на все, что можно, лишь бы пореже появляться дома и поменьше быть «в образе». Обожал пионерлагеря: сначала ездил туда по путевкам на две смены минимум, а потом уже как вожатый, ведь так можно было вырваться из духоты к «своим». Ему хотелось читать запрещенный самиздат, ходить в кино на вечерние сеансы и гулять под фонарями, пока они не погаснут. Мать хвасталась его золотой медалью, а он смолил стрельнутого у физкультурника «Петра I» и знал больше пошлых анекдотов, чем сторож в женской общаге. Тот говорил: «нормальный ты пацан, Андрюха, хоть и выглядишь как эти самые». Это из-за «левайсов» по размеру и интереса к Энди Уорхолу. Это из-за того, что он все еще откликался на «Дюшеньку». Сначала звали иронично и с издевкой, но с каждым разом оттенок бледнел, оставляя лишь форму имени. Волгоградские «челноки» вышли на них неслучайно. Рыбак рыбака на крючке держит, засадив по самые жабры, а все началось с общего турслета на третьем курсе. «Крыша» нужна? А то как это вы так, вольные торговцы. Пролетарии, а давайте общую сеть сделаем? — И сразу с транспарантами под мигалки побежим, — отбрил Андрей. — Ссышь? — Ну да. Федору все не понравилось с самого начала. Их даже поняли, будто бы; «окей, братик, я тебя услышал», а потом на общей попойке как бы невзначай травили истории про «счетчики» и тазики с цементом. — Без малинового пиджака не узнал, извиняй. Андрей нарывался уже в открытую, но Бесединские «откупные» сигареты сработали трубкой мира. Да и куда им — некоторые кубанские и сами могли заточить зуб на чужаков. На тот момент все улеглось. — Андрей говорил, что Киря прилип к нему, как печеночный червь, — голос Федора резанул по слуху как нож по бумаге. — Андрей, — другой уже, встрепенулся. — Ты слушаешь? Андрей слушал так внимательно, что даже смотрел. С двух перспектив одновременно — Дюшеньки и наблюдателя — с крупными планами. Знал даже, какие наклейки-вкладыши из жвачек были налеплены на внутреннюю часть стола. Даша бы точно не оценила. Даша, наверное, даже втюрилась, как говорили тогда. И ясным становилось только одно: Дюшенька не был святым. Он просто филигранно умел врать. Частично был тем еще мудаком со своими тайнами, но это уже говорила обида в Андрее. Столько лет ему тыкали пальцем в идеал, до которого он никак не мог дотянуть, просто чтобы он понял, что все это время был похож на их сына больше, чем кто либо. Андрей хотел бы узнать об этом как-то более… безболезненно. Федор вдруг вскочил на ноги и распахнул шкаф, доставая оттуда строгий костюм на вешалке. — Высох маленько? — деловито осведомился он. Андрей намертво прилип к обогревателю и начал уже потихоньку поджариваться. Так что скорее «да», чем «нет». Федора это вполне удовлетворило; он накинул белую рубашку прямо поверх домашней футболки и на немой вопрос в глазах Андрея ответил: — Собирайся. В ПНД поедем. — Чего? Ну правильно. Был слишком откровенным с психиатром — получай по башке кармой. — Это не совсем ПНД, это… — Федор щелкнул пальцами, подбирая слово. — Скорее как пансионат. Не будешь копаться — как раз к вечернему посещению успеваем. Тон у него как-то изменился, стал мягче, учтивее. Так разговаривают с «буйными», прежде чем отправить их на вязки. У Андрея была фаза в жизни, когда он засыпал под подкасты определенной тематики. Ладно. Главное — выбраться из квартиры; там он тоже далеко не убежит из-за проблем с коленом, но может, хоть что-то придумает. Он в прихожей ждал, пока Федор переоденется и приведет себя в порядок. При полном параде Андрей его еще не видел, так что нехило удивился; тот приосанился и как-то в целом посвежел. Усталость пробивалась только в голосе и потертых временем чертах лица, но теперь это был моложавый энергичный мужчина. — Я практику в «остром» проходил, — сказал вдруг Федор. — А потом еще четыре года батрачил там санитаром, пока на себя работать не начал. Чего я там только не насмотрелся. Андрей и не сомневался. От некоторых историй в подкастах аж передергивало. Федору бы свой начать, раз он такой разговорчивый. Они почти уже вышли в подъезд, но дверь вдруг открылась, едва не вытянув наружу Андрея, который держался за ручку. — А вы куда такие красивые собрались? Беседин тоже изменился не особо. Светлые волосы собраны в низкий хвост, да вес поднабрал — «раздобрел», как сказала бы мать. — В дурку, — с чувством выдохнул Федор. Андрей кисло кивнул. — Так может, вам сразу карету вызвать, чтобы с комфортом довезли? — Беседин с интересом косился на Андрея. — Второй раз, а все как в первый. И он заученной скороговоркой выпалил: — Да, похож, знаю. Брат. Андрей. — Да в курсе я, в курсе. Этот мне все уши прожужжал. — Мы Кирю навещать поехали, — Федор достал из кармана ключи. — Буду поздно. Беседин вздохнул, но отговаривать не стал. Андрея вытолкнули из квартиры.

***

Андрей неплохо вписывался в легенду Федора. «Скажем, что ты мой студент», — наставлял он. — «Главное, молчи и кивай». И Андрей молчал и кивал, потому что тренировался, и потому что не хотел стать соседом Кирилла на ближайшие годы. Пансионат находился в Ленобласти, так что теперь им порядка двух часов предстояло трястись в раздолбанной электричке. Андрей за первые минут пятнадцать уже весь извелся; наушников он с собой не взял, а беседа с Федором не клеилась. Решил черкануть пару строк «своему», мол, к ужину не жди, и покорми кота. Знал бы Федор, что Андрей едет в дурдом с психиатром, который и сам ведет себя как пациент, первым надевший халат. Но Федор-сосед верил, что Андрей с Максимом-с-работы будут весь вечер драить окна в книжном. Ведь с дождями этими они совсем забили на график. Федор писал: «Сегодня корпорат, так что несу Цезарь с креветками» «главное чтобы ра их не сожрал» «В холодосе не сожрет» От недосыпа и водочной диеты закружилась голова, стоило только посмотреть в телефон. Еще не хватало, чтобы капризная вестибулярка привет из детства передала. Телефон отправился обратно в карман ветровки, а глаза так и слипались. В Краснодаре по дороге в универ он приноровился досыпать в маршрутках с рюкзаком в обнимку, а здесь же возле оконной панели сильно отбивало мозги. Дремать, уперевшись лбом в сиденье впереди, было тоже жутко неудобно. Но Андрея все равно сморило, и проснулся он только тогда, когда над ухом раздалось: — Приехали. Он всю дорогу проспал, согнувшись в дугу и устроившись на худом плече Федора. Тот стоически терпел, вцепившись в спинку переднего сиденья. Это было неловко, но Федор почему-то его не отчитывал за причиненное неудобство. — Далеко идти? — Да не особо, — Федор протянул ему руку. — Обопрешься? Андрей помотал головой. Резь в суставе усилилась, но он кое-как брел за Федором, который дорогу знал слишком уж уверенно. Значит, навещал. Значит, и сам хотел чего-то добиться от Кирилла. — Киря пил сначала, потом уже на что-то потяжелее пересел, — вводил в курс дела он. — Типа, «не могу пережить трагедию». Ха. Тоже мне. — Вы думаете, он врет? — Я думаю, он оху… — Федор осекся под гнетом самоцензуры, — …ел, — договорил он, и в этот раз решил даже не извиняться за мат. На окнах пансионата были решетки, на всех трех этажах; частный, так что «особой жести ты тут не увидишь». Федор будто сам слишком сильно поверил в их легенду и теперь думал, что Андрей хочет узреть что-нибудь эксклюзивное для дипломной работы. Молоденькая медсестра на ресепшене встретила их с дежурной улыбкой. — Снова Вы, Федор Андреевич, — она сняла трубку телефона и быстро набрала номер. — Передать на пост, что будете вдвоем на этот раз? Она чуть задержала взгляд на волосах Андрея, но у нее самой был септум и тоннели в ушах, так что она скорее увидела в нем родственную душу. Или будущего обитателя этого места. — Да. Более насчет Андрея Федор ничего уточнять не стал. Их и не спросили. Просто указали на лестницу и коридор за ней; Федор ориентировался здесь как крыса в лабиринте, а Андрей едва поспевал, хромая за ним. Обещали, что будет без жести, но жестью было уже то, что это место было последним пристанищем для тех, кому больше не суждено увидеть мир снаружи. Таким, какой он есть на самом деле; здесь, в пропитанных хлоркой и безнадегой стенах обитали навсегда застрявшие в галлюцинациях призраки самих себя. Им попалось лишь несколько. Мужчина, обсуждающий с пустотой чемпионат мира по хоккею; женщина, баюкающая укутанную в выписной конверт подушку как ребенка. Их уже даже не навещали родственники, откупаясь за содержание, лишь бы не видеть того, что с ними стало. Молодая совсем девушка со шрамами на запястьях и диким взглядом мелом царапала что-то на стене, а рядом сухими слезами рыдала ее мать. Андрея передернуло. За каждым из этих, ставших ломкими страницами диагностической карты, людей стояла история. Целая книга под обложкой больничных пижам и сорочек. — Не бери близко к сердцу, — посоветовал ему Федор. Андрей понял, как сильно ценит свободу. Тела и разума. — Я стараюсь, — так же шепотом ответил он. — Плохо получается. Крупицы засевшего в нем сумасшествия одновременно магнитились к- и отталкивались от пациентов. Он был далек от мистицизма, пока тот не пришел к нему с доставкой на дом. О том, что это, по сути, «пансионат закрытого типа» Андрей узнал только тогда, когда за ними с Федором закрылась решетчатая дверь. У косяка со скучающим видом стоял полненький пожилой санитар, а за столом спецкомнаты для посещений сидел Кирилл. У Андрея пересохло в горле. Как будто бы он — Кларисса Старлинг, и ему вот-вот расскажут, как правильно приготовить человеческую печень с бобами. — Садись, — Федор мягко толкнул Андрея к одному из стульев. — Ну привет, — обратился он уже к давнему другу. Кирилл походил, скорее, на Уильяма Уортона из «Зеленой мили». Готовить не будет, сожрет так. И на фото бросалось в глаза какое-то холодное безумство, а вживую и через призму десятилетий оно только усилилось. — Ты только посмотри, опять пришел, — Кирилл откинулся на спинку стула, неотрывно смотря на Андрея. — Тоже теперь его видишь, да? Андрей для них был просто ярмарочным аттракционом, так скоро билеты на него продавать начнут. Тоже теперь его видишь? Стало еще страшнее. — Это его родной брат. Федор не провоцировал, но и елейным «рабочим» тоном с Кириллом не говорил. — Даже так, — Кирилл с маниакальным интересом придвинулся обратно и положил локти на столешницу. — И чего ты хочешь? — обратился он прямо к Андрею. — Признания? Тебе начать с того, как он меня кидануть пытался или с того, как он мне угрожал? И не только мне, — он рассмеялся в сторону Федора. — Ты-то не знаешь, что там случилось. На предплечьях Кирилла стало куда больше татуировок, чем было на старых фото, но киты все еще выделялись. — Андрей упал в воду. Ты его выловил, и я пытался его откачать, — ровно проговорил Федор. Он блефовал, но от этого становилось физически больно. — Это есть в отчетах. Мы были сильно пьяные. Это был несчастный случай. — Да, — с картинным оскалом согласился Кирилл. Весь образ поломанного человека вызывал эффект «зловещей долины», потому что под кожей уже давно ничего не было. — Это был несчастный случай. И его голос начал стихать, как последняя тысяча припевов песни из восьмидесятых. На первый раз это была просто пощечина; ему дали знатного такого леща всей пятерней для острастки. Кожа на скуле горела и чесалась, и Андрей то и дело тер ее ладонью. Позади размеренно шумела река, обрамленная тонкими лезвиями травы и россыпью гальки. — Еще слово — и ты отсюда не выйдешь, — предупредил Кирилл, отступая. — Это ваши проебались где-то по пути в цепочке, и товар ушел налево. — Да тебе хоть ссы в глаза — все божья роса, — простонал Андрей, задирая голову к небу в мольбах. — Хочешь бить? Ну бей, — он в приглашающем жесте раскинул руки в стороны. — Только удары считай, может хоть так научишься. Андрей был непреклонен. Ищет справедливости — пусть спрашивает с волгоградских. Платить за товары, которые до их гаража не добрались, Андрей не собирался. Тем более со «штрафными» накрутками. Кирилл засучил рукава, обнажая наколки. — Просто признай уже, что хотел меня кинуть. — Просто признай уже, что тебя кинули свои же, — парировал Андрей. Стоило бы сбавить обороты и перенести разборки на завтра, но спирт развязывал ему и без того болтливый язык. — Отымели без вазелина, а ты и рад. Не, ну кто я такой, чтоб судить, конечно, но… — за это его предсказуемо сгребли за ворот футболки. — Лучше заткнись сейчас, — Кирилл подтянул его нос к носу. Они были одного роста и комплекции, так что Андрей почти не боялся. Почти. — Счетчик — и точка. Можешь в палатке Федора порадовать новостями. Федор уже дрых без задних ног, как и Беседин, а вот Андрея все тянуло на подвиги. — Не знал, что «шестеркам» говорить положено. Его ударили еще раз, теперь уже в челюсть. Это было больнее, но пьяный огонь между ключиц все разгорался. — Да заткнешься ты наконец?! — Кирилл своими воплями мог перебудить всю их немногочисленную экспедицию, но самогон был слишком уж добротным и рубил наповал. — Я со школы их знаю! Мы в училище вместе ларьки держали, так нам даже менты козыряли при встрече, понял? В сумерках глаза Кирилла казались почти черными. — Вот когда дружки твои матери твоей драгоценной кишки выпустят, вспомнишь мои слова, — Андрей ткнул пальцем в его яростно вздымающуюся грудь. — Только я спасать никого не буду. Ни ее, ни тебя, — он шатко развернулся, намереваясь залезть обратно в палатку и договорить уже с утра, на трезвую голову. Но его схватили за шиворот и толкнули в сторону плоских волн. — Эй! — илистая вода тут же залилась в рот, а намокшая одежда потянула ко дну. За спиной с громким плеском приземлился Кирилл. Река даже не была глубокой. Последнее, что запомнил Андрей — это киты, умирающие в бензиновых пятнах, расплывающихся перед глазами. Сейчас эти киты, уже поблекшие от двух декад, расплывались от подступающих слез. — А потом уже я понял, — невпопад заключил Кирилл, будто рассказывал совершенно другую историю. — Проебались волгоградские. Андрей знал. Оба Андрея знали. Изнутри прокушенной губы вылезали какие-то медные волокна. Будто лизнул «десярик» на морозе. — Разве он заслуживал смерти? — слова цеплялись за пересохшие корки на губах. Андрея клонило завалиться на бок, но он старался держать спину ровно. Кирилл посмотрел на моргающую на потолке лампочку и моргнул вместе с ней. Раз, два, ловя радиоволну реальности. Не поймал, и сигнал ушел к говорящему с пустотой. Чехи выиграли у наших, вот черти. Кирилл тоже в своем роде говорил с пустотой, потому что двадцать лет видел во всех поверхностях только лицо утопленника. — Андрей не затыкался. Я просто хотел, чтобы он замолчал. — Ты же знаешь — его невозможно было заткнуть. Федор держал сцепленные в замок руки на столе, и его пальцы мелко дрожали. Как будто хочет ударить, подумал Андрей. Он сам нервно тряс ногой, чтобы боль в колене немного отрезвила; после видений в голове будто подожгли комья тополиного пуха, лежащего у кромки тротуара. В висках горело. И действительно — невозможно. Даже через крышку гроба достучался до брата. — Посещение окончено, — равнодушно сообщил санитар. Кирилл сам покорно подошел к нему; без истерик, без пресловутой «жести», которой так боялся Андрей. — Он уже три года так. Шизофазия. До ремиссии — как до луны пешком. Хорошо хоть Андрею не успели кататонический ступор приписать, потому что Федор смотрел на него с подозрением. Тут, при искусственном свете лампы Андрей вдруг заметил седину на его коротко подбритых висках. Возраста она не выдавала — только умудренность опытом. — А ведь он говорил, что с того света меня достанет, — между делом бросил Кирилл, когда его уже выводили за дверь. — Не соврал. Андрей боялся, что станет следующим. Думал, что боль держит его в узде, но в глазах предательски потемнело, когда он попытался встать. — Так, — Федор спокойно поддержал его под локоть, но его голос был напряжен как струна. — А теперь — в сестринскую, на укольчик. У Андрея внутри все оборвалось. — Какой? — Обезбол. Верилось с трудом. Он не был уверен, что ведет себя адекватно. — А у них есть? — Для лучшего студента с потока найдут, — пообещал Федор. Меньше всего Андрею хотелось делать какие-то сомнительные уколы в, мать его, дурке. Нет, так неэтично. Психиатрической лечебнице. — Я потерплю, — попытался он. — Дотерпелся уже. Сильно болит, я же вижу. Еле ходишь. Это было так странно. После истории о настоящей смерти Дюшеньки Федор не завис в этом, а тут же переключился на вполне себе живого Андрея с его докучными проблемами. Не говорил: «не выдумывай», не говорил: «ну что ты меня позоришь своим нытьем». И Андрей поддался. Цвета в коридоре были бежевые и серые, чтобы не провоцировать, чтобы «как в Европе»; от однотонной тоски хотелось выцарапать себе глаза. Пока они шли до кабинета, Федор спрашивал, как часто и когда именно появляются боли. Перед сессией. По дороге на кладбище. После ссор с родителями, перед переездом, после переезда; в период «перекидов» уже постоянно и уже вся нога. Как будто пилу в кость засадили. То есть: от стресса, пришел к выводу Федор. — Нервишки проверь. — Издеваетесь? — Рекламирую свои услуги, — Федор вежливо постучал костяшками пальцев в дверь. Оттуда пригласили. — Шутка. С пациентами неформально общаться нельзя. Но снимок бы сделать тоже, конечно, — уже серьезно добавил он. — Записать тебя? — Не надо. Я сам. Он знал, что опять отложит визит к врачу, как только его отпустит. А в голове засела мысль, что его сейчас вырубят транками и за периметр он уже не выйдет. Главное, чтобы стафф был позабористее и брал надежно. А болел «от нервов» он и правда очень много раз. Родители говорили, внимание привлекает так. Удивительно, что мать с работы отпросилась, чтобы в травмпункт его отвезти, когда он руку сломал. Потом долго выговаривала, что ей теперь за смену не заплатят, а у них там квартальный отчет, между прочим. А ты вот на концерте всех подвел в музыкалке. Андрей вздохнул и пошел на растерзание к медсестре.

***

Нужно было посидеть и подождать, пока после укола полностью подействует обезбол. Федор выбрал «посидеть» в буфете для сотрудников, «а то тебя уже ветром сносит»; Андрей все ждал, что уж в кашу-то точно что-то подмешают, и он овощем останется здесь. Но обошлось, в этот раз обошлось, и Федор повел его обратно на станцию. У Андрея распухала прокушенная в «перекиде» губа, но он все равно спросил: — Федор, а Вам не кажется, что мы ебнулись? — Не кажется, — уверенно ответил тот. — Так и есть. Они не знали, что предпринимать дальше. Кирилла не посадят, он даже показания дать по закону не может, хоть и фактически во всем признался. Дюшенька фактически свел его с ума, а Андрей и вовсе — добил. Расколол, как Щелкунчик орех, но толку в этом уже не было. Только в Федоре забота взыграла, сказал, что понимает, как Андрею было тяжело все эти годы. И что он рад, что Андрей смог сохранить ясность ума, насколько это было возможно. Андрей не врал насчет видений. Но так и не говорил Федору, что и сам чуть не утонул вчера. Вчера — а как будто двадцать лет назад. Он ждал, что Дюшенька проявит свою темную сторону, мутировавшую после смерти и захочет его заместить, свести с ума, уничтожить, но. Тот просто хотел рассказать свою историю, потому что — При жизни Дюшеньку было не заткнуть, но слушали его нечасто. На контрасте можно было сказать, что Андрей вырос более забитым и неуверенным в себе, даже — более скромным, в какой-то степени. Но и сходств у них было куда больше, помимо внешних. Даже друзей звали одинаково, и подруг на Д. Сомнительный образ жизни, желание заслужить любовь родителей — тут Андрей проигрывал и по сей день. И подумал вдруг: и пусть, наверное. Насильно мил не будешь. Там, где Андрей радовался, что ему не съездили кулаком по лицу, Дюшенька упорно прощупывал почву и терпение оппонента. Да и оба были в своем роде неформалами. И братьями, как ни крути. И Дюшенька тоже свою репутацию выгрызал с потом и кровью. Андрея за «просто так» любил только Ра. В электричке он сидел весь подавленный — слишком много всего навалилось за последние дни. И Кирилл этот… В его случае это были галлюцинации, убеждал себя Андрей. Из галлюцинаций нельзя узнать ничего нового, а он как будто просмотрел советскую кинопленку. А может быть — и его просто очень долго и очень интенсивно пичкали этой информацией, что она перестала усваиваться мозгом. В левом углу ринга: умница, комсомолка, красавица — Дюшенька; в правом — алкоголик, хулиган, тунеядец — Андрей. А потом живешь и понимаешь, что не было ни ринга, ни соперничества. Он то спал, то бодрствовал на пути до дома; ноге, вроде бы, стало чуть полегче, и Федор больше его не дергал. Не охал и не ахал, и не отпевал Дюшеньку с задержкой в десятилетия. Но из его движений ушла угловатая агрессия — он догадывался, что между Кириллом и Дюшенькой что-то произошло, а как понял? «Кирилл ни за что не полез бы его спасать», — сказал он. — «Это и не давало мне покоя».

***

Ра встретил его в прихожей. Вился возле ног, задирал хвост и утеплял рыжей шерсткой; мурлыкал как маленький трактор, и Андрей взял его на руки и крепко прижал к себе. — Привет, — прошептал он. — Скучал? И я. В такой позе его застукал Федор, уже порядком сонный, но трезвый. — Где был? Только не говори, что в книжном. Я специально заехал, Максим твой на меня как баран на новые ворота смотрел. Кстати, на следующей неделе вы реально окна моете, — мстительно изрек он, но видно, что немного успокоился. — Пора, брат, пора. — Я расскажу, — решился Андрей. Под кошачье мурлыканье храбрость подала вверх. — Тебя это уже мало удивит. Ставь чайник.

***

В этот раз действительно пили чай. 7. Андрей плохо спал, но в этот раз в груди ныло от необъяснимой пустоты, а не от набившейся в поры грязи. Федор слушал его рассказ, и правда — уже особо не удивлялся. Да, видения. Да, дурка. Да, у убийцы шизобред о жертве. Другой Федор, тоже тот еще кадр. В голове все перемешалось, а потом его разбудил телефонный звонок. — Да, мам? — а в животе уже все скрутилось холодным узлом. По доброй причине в пять утра звонить не будут. — Андрюш, привет, — тон у нее был… как обычно. — У Дюшеньки друг умер вот. Мать его только что звонила. — Какой друг? — Андрей резко сел на кровати. Спящий рядом Ра недовольно зыркнул на него зеленым глазом и перевернулся на другой бок. — Кирилл, — скорее равнодушно произнесла она. — Он ведь в больнице был. Сегодня ночью там на простыне повесился, и ни записки, ничего, — просто чеканила факты, пока Андрей на том конце провода нервно грыз ногти. Мать немного помолчала и изрекла: — А я ведь облегчение почувствовала от этого. Андрюш? — позвала она, уже обеспокоенно. — А? — он будто онемел от таких новостей. — Он ведь, бывало, на домашний звонил. Мы даже номер поменяли из-за этого, — продолжала мать. — Все извинялся. Сначала-то его отмазали, а как в дурку упекли, так с ним, наркоманом, было уже бестолку общаться. Вот так. Обезбол на колено все еще действовал. Остальные эмоции выкрутили на минимум, но он понимал: это и есть конец их двадцатилетней саги. Кирилл никогда ни в чем не признавался, но именно его причастность так явственно чувствовала мать. Она говорила еще что-то: о Дюшеньке, что тот бы и в галлюцинациях не стал говорить гадостей. Что Кирилл этот его и напоил в ту ночь. Андрей снова молчал и слушал, потому что голос бы начал дрожать. — Так вот получается, — ровно сказала мать. Философски как-то. Это был выбор Кирилла. Андрей не был виноват в том, что родился таким похожим на брата, и в преступнике взыграла совесть. — Я сказала ей, что знаю, каково это — потерять сына, — на линии возникли помехи. Наверное, отстранила телефон от уха. — Но у меня еще есть ты. В ее голосе пробилась едва заметная улыбка. И Андрей сказал то, что очень хотел бы услышать сам: — Все будет хорошо. — Да, Андрюша, будет. Извини, что разбудила. Он ответил: ничего страшного. Она первой повесила трубку, и он тут же набрал другой номер, ограничившись лаконичным: — Я приеду? — Приезжай, — Федор ответил и согласился подозрительно быстро. — Конечно приезжай. Пять утра, стыдливо осознал Андрей. Наверное, Федор и сам уже знал.

***

Федор знал. И вообще не ложился, судя по всему; только рубашку снял, а брюки на нем все еще были от костюма. Футболка та же, и за ночь он вновь осунулся до привычного Андрею состояния. На этот раз Андрей застал их обоих — Беседин сидел тут же за кухонным столом с лицом человека, которого подняли в свой единственный выходной за полгода. — Ты только себя в этом не вини, ладно? — сказал он и потянулся к коробке яблочного сока. Андрей сел на табуретку. Не хотелось думать четкими формулировками. Федор подтолкнул к нему стакан с соком. — Пока так. Я на áдах, мне пить нельзя. — Мать Кири и мне уже позвонила, и Федьке, ну и до твоей добралась, — Беседин посмотрел на Андрея как на отдельную личностную единицу, а не копирку их друга. — Мы запереживали за тебя. Значит, и правда ждали. Чтобы отговорить от необдуманных поступков, наверное. Только вот Андрей не собирался ничего совершать; у него был кот, ради которого стоило жить. У него был кормилец семьи Федор и кофейные эксперименты Дины. У него была своя жизнь. Но почему-то стало еще грустнее. Федор сказал, что с матерью Андрея не разговаривал уже очень давно, и говорить о том, что они навещали Кирилла ни за что бы не стал. Так что тут он был защищен. Он спросил: — Вы пойдете на похороны? — Хватит с меня похорон. Ответ Федора прозвучал резковато, и Беседин нахмурился на него, отпив свой сок. Андрей думал о том, что его будут снова ждать разборки дома, потому что он продолжал пропадать в самое непредсказуемое время. — Я бы тоже не пошел, — вбросил он для поддержания разговора. Из окна дуло. Федор выплеснул всю нервозность на бедную расшатанную ручку. — После Дюхиных похорон с вашими родителями было… нелегко, — он все равно пытался сдержать все в себе и подбирал слова очень осторожно. — Тогда еще, в Красе, я вообще не знал, как им в глаза смотреть. Сын медиков же. Пытался общаться как-то поначалу, но честно — я просто не вывез и, в конце концов, уехал к маме в Иркутск. Не спас человека, это же какое клеймо-то на весь род. И вот, мать Андрея записала Федора во враги семьи, потому что тот посмел отделить себя от их «общего» горя, а не погрязнуть в скорби. Сбежал, предал память Дюшеньки. Виноват в том, что хотел жить дальше — вот ведь эгоист. Все они бежали в Петербург, как крысы с тонущего корабля — каждый со своего — но город-мышеловка поделил меж ними кусок отравленного сыра, за который пришлось заплатить огромную цену. Один был местным и устроился не так уж и пыльно — так и работал «в продажах» по зову сердца; другой приехал по работе, третий жил в пансионате для душевнобольных, а за четвертого во всем отдувался брат. Федор сказал, что Андрей и вправду может звонить в любое время. Андрей сказал, что не будет наглеть. — Общайтесь, — Беседин хлопнул по столу пустым стаканом и ушел к себе. В кухню заливались лучи грязного солнца. — Нас ведь… — Андрей сглотнул. — Не затаскают? — Нет, мне уже дали отбой, — Федор пальцами расковыривал край пакета с печеньем. Крошки сыпались на стол. Он был не психиатром на приеме, а значит мог быть собой — и это Андрея подкупало. А в голове все так же вертелись строчки. — Мне снится одна песня, — собрался с духом Андрей. — Даже не «снится», а… как тогда. Я просто знаю, и все. Но никак не могу вспомнить ее полностью. Про хуйню, — он выжидающе посмотрел на Федора. Тот неуловимо улыбнулся. — Знаю такую. — Текст помните? — У меня есть запись. Андрею будто под дых поддали. — Запись? — Оцифровал для Беседина как-то, — Федор сгреб крошки в ладонь и, помучив еще раз многострадальную ручку, высыпал их на подоконник. Тут же прилетели голуби. — Решил не умалчивать. Андрей смотрел на птичью толкотню за окном и думал, что ему ничего не стоит сказать: «нет, не надо». Хватит с него Дюшенькиных талантов и секретов. Но… было в его мрачной лирике что-то, цепляющее своей простотой. — Скинете? — Да хоть две. Андрей опешил. — А их две? — Их две, — Федор крошил печенье уже целенаправленно. Голуби требовательно курлыкали, искоса заглядывая в окно. — Опять же: решил не умалчивать. Андрей не собирался ограждать себя от всего, связанного с братом. Потому что это было попросту невозможно; за ним тянулся след — даже цифровой вот — и целые альбомы воспоминаний. И чувства, которых фотобумаге не передать. — В личку скиньте, как время будет, — сказал Андрей. — У меня страница открытая, через материнские отметки найти сможете. Только в друзья не добавляйтесь, а то она не поймет. Федор смешливо фыркнул. — Ладно. Не буду. Андрей правда не хотел, чтобы мать знала, что их что-то связывает. Так им всем будет спокойнее. — Как думаете, — он покачнулся на двух ножках табуретки. — Он бы этого хотел? — Куда важнее, что этого хочешь ты. Андрей, наверное, наступил на какую-то больную мозоль, потому что Федор вдруг решил высказаться. — Я не любитель этой манипулятивной хуеты… то есть — тактики, а-ля «твой умерший родственник бы этого хотел», «гордился бы тобой», и так далее. За сослагательным наклонением пусть идут к философам, а в психиатрии должно быть только «здесь и сейчас», — он посмотрел прямо Андрею в глаза. Тот к философии хоть и относился благосклонно, но был согласен как никто другой. — Ради живых, а не мертвых, — Федора понесло, и, поскольку это не было сеансом, он тоже по-своему сбрасывал груз с плеч. — Может быть, я не прав, и я не претендую на новаторство, но коллеги с «а чего бы хотел твой внутренний ребенок» скриптами как под копирку порядком меня подзадолбали. Гештальты прошлого все равно нужно закрывать в настоящем, а не тянуть себя назад с «а что сделал бы…», — он налил себе еще сока. — И да, горе со временем не становится меньше, просто вокруг него нарастает оболочка. И нужно следить, чтоб не лопнула. Андрею не казалось, что у него есть какие-то гештальты, потому что они были не его. Некоторые ошибки совершил он сам, потом исправлял — тоже сам, потому что большую часть времени слышал лишь упреки. У родителей вот за двадцать лет оболочка не успела сформироваться, а Андрей плохо выполнял роль щита. — Так и есть, — он говорил это не из вежливости даже, а потому что видел, как лопается короста на поджившей душевной ране Федора. — Сколько бы ни прошло времени, а накрывать будет все равно. Нужно было ехать домой, пока тамошний Федор не начал волноваться. И Ра. Хотелось уделять ему больше внимания. — Спасибо тебе, — Федор украдкой вытер глаза, и Андрей сделал вид, что не заметил. — Надеюсь, что мы справимся. Ты. Я. Твои родители. — Я тоже надеюсь. Андрей на всякий случай уточнил, как он подписан в соцсетях. Федор сказал, что запомнит. Голуби за окном требовали еще хлеба, являя собой то еще всклокоченное зрелище.

***

Файла действительно было два. «Неизвестен — Тест 1» и «Неизвестен — Тест 2», длительностью порядка трех минут. Андрей не стал нагнетать атмосферу и накручивать себя, и сразу же включил первый. Он начинался с небольшого скита, но в девяностые их так еще не называли. — Хьюстон, прием. Раз-раз, — и какая-то возня на фоне. Говорил Федор. — Тестируем с Дюхой импортную «Соньку». Чуть поодаль неприлично громко засмеялся Дюшенька. — Тестируем «Соньку», которая даст. Интердевочку. Че, играть уже? — Да, вон же «рек» красным горит, пой, бля… блин. — А. Ща. Гитара была чуть расстроена, а Федор с Андреем явно были навеселе и этого не замечали. Андрей сидел у себя дома, со спящим на кровати котом, но душой был на студенческом квартирнике в накуренной комнате — главное завтра до прихода родителей успеть проветрить, а остатки запаха свалить на соседа сбоку. Но сейчас был только гитарный перебор. Та самая песня, которая преследовала Андрея, как серная пробка в ухе. Это было не «Прекрасное далеко», записанное сыном-отличником для матери, это было… что-то искреннее. Это и был настоящий Дюшенька. Он мазал мимо нот, а Федор подхватывал окончания строк, чтобы он не сбился с дыхания. — И я живу под девизом… — он ударил по струнам для разогрева, чуть замедляясь. — Живу под девизом… — Искусство — хуйня, — подпел уже Андрей, потому что больно уж въедливый был мотив. Он будто читал письмо из прошлого, и там, на этой пленке, где-то за кадром брат все еще жил. Они с Федором то и дело переглядывались, не нажимая кнопки «стоп», когда кто-то из них лажал. Лажал, в основном, именно Дюшенька, этот идеальный мальчик с аккуратной прической, что с таким неподдельным кайфом матерился между колющих, как мизерикорд, строк. — И все песни мои есть искусство — хуйня. Это был протест против родителей, против преподавателей и системы, что так хотела вырастить гладкий и покорный винтик. Там, за кадром и в настроении этой аудиодорожки у Дюшеньки были грандиозные планы. От него веяло задором, мальчишеством; двадцать лет — а все как ребенок. «Ну что ты как ребенок», — говорила Андрею мать. — «Все мультики свои смотришь да картинки оттуда сохраняешь». Взрослей. Учись. Вон, очередное аниме запретили, всем судебным составом пересмотрев. Им-то можно, а тебе его зачем смотреть? Мать, вообще-то, слово «аниме» презирала всем сердцем, замещая его емким «чепуха». А Дюшенька вот называл все, что ни попадя «хуйней», но обидно от этого не было. Андрей послушал запись дважды, привыкая к манере исполнения брата, и только потом перешел к другой песне. Она была еще хуже первой. Хуже, потому что Дюшенька в ней был все еще пьяным, но уже болезненно серьезным. И играл как-то… исступленно. Про любовь, про религию, потому что эта тема в их доме всегда шла отдельным пунктом. И вызывала вопросы не только у Андрея, но и у его старшего брата, которому иногда было так трудно под всех подстраиваться. — Прожил чуть больше без четверти три декады, — пел он «на вырост». Полушепотом, будто боялся разбудить кого-то в соседней комнате. До двадцати пяти Дюшенька не дожил чуть меньше половины декады. А Андрей доживет, он вдруг осознал это, и по спине пробежали мурашки. Как бы сильно ни были переплетены их жизни и смерть одного из них — Андрей должен жить дальше и отращивать панцирь поверх своей травмы. — Забывши, читаю с листа, — и за словами действительно зашуршала бумага. — Молитву, прощаясь с тобою. Андрей почувствовал уже знакомую дрожь в теле и ощущение, как будто он хочет чихнуть. Так закономерно начинались «перекиды», но в этот раз он не противился внутренне, позволив разуму уплыть по реке времени. Они сидели на даче у Федора; после успешной копки картошки их оставили в гордом одиночестве в сенях. Уставшие родители уже залегли спать в избе, а им все не спалось, хоть и вымотались зверски, и мозоли натерли везде, где только можно. — Завтра к своим опять ехать, — Андрей вздохнул и подпер щеку кулаком. — Послезавтра на нашу дачу картошку копать. Спина болит. Плечи болят, — он с хрустом отвел их назад и поморщился. — Скоро учеба начнется еще. Я в библиотеке за столом засыпаю уже, — он зевнул. — А дома лягу — сон не идет. Хотелось закурить, но перед родителями Федора было нельзя. Они не знали. И про Федора тоже, так что оба терпели последствия собственной дурости. — Давай хоть с картошкой разгружу, — предложил Федор. — С учебой потом разбираться будем. Второй курс. У Федора — третий. Андрей задумчиво пожевал губу. — Надеюсь, что если бы у меня был брат, ему бы больше повезло, — изрек он, и в ответ на удивленный взгляд Федора добавил: — Младших ведь сильнее любят. — Ты хотел бы брата? — Ну да. Я лет с пяти просил, но… — он сделал рукой неопределенный жест в воздухе. — Нет. А жаль. А потом они прокрались за баню и все-таки выкурили по одной. Андрей удивился, что в этот раз он не разрыдался. Наверное, тоже уже не мог больше. Если бы Дюшенька прожил чуть подольше, то узнал бы, что у него будет брат. А если бы и вовсе не погнал на турбазу «Радуга», они бы увиделись вживую, а не осколочно, как ранение. А так, родители подумали — последняя воля усопшего, пусть будет. Это было настолько несправедливо, что единственный человек, который искренне хотел, чтобы Андрей родился, умер от рук неуравновешенного рэкетира. — Ты ошибаешься, — с грустной усмешкой прошептал Андрей. — Младших не любят больше. Он не разочаровался в родителях, нет. Те просто не умели любить — при жизни — потому что их этому не научили, и корни уходили так глубоко в родословную, что никогда не выкорчевать. Единственное, что мог сделать Андрей — разорвать этот порочный круг. Поэтому он правда старался и хотел любить мать и отца, не понимающих этого концепта, чтобы не очерстветь как они. От Дюшеньки остался только голос и пара неказистых песен. Дюшенька не был музыкальным гением; Андрей бы даже сказал, что не понимает, почему брат больше всего любил заниматься тем, что получалось у него хуже всего. Но перлы он умел выдавать мастерски, этого было не отнять: срифмовать «Христа» с «глистой» не побоялся бы только самый отъявленный атеист. За это Андрей брата нехило так зауважал. Ра увлеченно чем-то звенел на полу; Андрей наклонился с кровати и поднял на свет серебряное кольцо-сколопендру. Точно такое, как было у него. Совпадение или?.. Андрей подумал немного и надел его на указательный палец. Страха не было, и оно все так же было велико им обоим. В чате с Федором появилось еще одно новое сообщение помимо треков и «спасибо» от Андрея. «Полет нормальный?» «пойдет» Федор написал: «Ладно» И вдогонку: «Классные сохраненки у тебя» Изучил, так сказать, пациента. У Федора в друзьях было всего тридцать человек, и Андрей из праздного интереса пролистал их всех; наткнулся на одну Дарью, которая жила в Москве и преподавала музыку. Может быть, это и ничего не значило. А завтра кофейню открывала Дина, и нужно было побриться, чтобы не смотрела на него оленьими глазами с жалостью. Другой Федор из ночной смены спрашивал, а чего это Андрей не спит так поздно, ведь им завтра с Максимом весь день чертовы окна драить. «вайфу не дает» «Спать или просто?» Андрей обоим ответил одной скобочкой и вышел из онлайна. Взлохматил волосы — корни отрасли и цвет вымылся в желтоватую муть — вытирая со лба испарину; челка легла на правый бок, и он не стал ее поправлять. В отражении монитора Андрей оставался собой.