Жетон

Кучным шагом я забегаю в комнату, имитируя на полпути спокойную ходьбу, что в спешке выглядит нелепо. А он сидит на моей кровати, ковыряясь своим армейским ножом в ногтях, счищая еле заметную грязь из под них. Возможно под ними находится недельная земля или кусочки чужой кожи, может там потемневшая кровь мутанта или врага Красной линии. Он спокоен, не поднимает глаз ни на меня, ни на мои неуклюжие ноги, что топчатся у прохода. Может мне показалось? Может мне все такие удалось замести следы и моя неуверенность вызвана параноией и непонятными выпадами памяти? Но сердце опускается с небес, на землю, на ноги, и почва как никогда тверда и терниста, что не сказать о смятой подушке, которую явно кто-то деформировал. Все подозрения сразу сводятся на моего товарища Павла, а тот и не скрывает своей причастности, наоборот, дает понять, что я провинившийся мальчишка что не успел спрятать от мамы дневник со злосчастной двойкой. По моему лбу начинает выступать пот, а в груди поднимается жар из утроб моего беспокойного сердца. Я мог бы спутать этот жар со стыдом, что кроется в моих глазах, стоит на минуту дольше думать о своем красном товарище или неповозволительно грубо смотреть на него более пристанно.       Но Павел помогает моим метания и сомнениям прекратиться стоит ему только медленно поднять на меня взгляд и как волшебник достать из ниоткуда мой жетон " Спарта". Я не удивлен, мой взгляд слегка тупится, я чувствую вину, будто предал своего товарища, но стараюсь твердо стоять на ногах, в надежде что еще есть шанс вытянуть жетон обратно и получить желанное прощение. Я тяну руку, а он преграждает ее ножом, злиться, но не как подполковник разведки, а как обычный Паша, мой Павлик. Друг, который узнал, что я еще недоконца отбросил свои чувства к рейнджерам и к их стилю жизни, друг, который считал меня уже частью своей красной семьи и сторонником комуннистической идеи.       Я сжимаю руки в кулаки. Меня охватывают эмоции, а разум мутнеет. Не зная зачем, я бью первый, ровно направляя кулак прямо в переносицу, но в последний момент засомневавшись, попадаю в нос. Я не рассчитывал на то, что если помедлю Павел ударит меня, он никогда меня не бил. Но даже зная, что угроза мнима, я все равно предпочитаю его бить. Это было неожиданно для него так же, как и для меня. Удар срабатывает больше на неожиданности, чем на боли, Павел сильно качается в сторону, чуть не падая с кровати. В обычной ситуации будь перед ним враг он бы устоял перед ударом и незамедлительно бы нанес ответный, ножом прямо в горло. Но его бдительность нарушена его доверием ко мне и он роняет из рук нож на пол. Он пытается вставать, но голова его тянет вперед и он пытается устоять на ногах. Головокружение не вызвано контузией от удара, а скорее шоком, что он произошел. Когда он начинает приходить в себя проходят секунды, он начинает понимать что произошло и заметно злиться, сжимая в руках сильнее мою стальную оплошность. Но перед тем, как получить сдачи я его валю на пол и сжимаю пальцы на горле. Он быстрее приходит в себя и очевидно сопротивляется, пытаясь убрать мои руки. Он царапает мои запястья, пыхтя и еле слышно матерясь под себя. А я держу руки на месте и пытаюсь задушить своего товарища. Пальцами ощущаю его позвонки и кости под тонкой кожей, на пальцах пульсирует его артерия и я пугаюсь.       Пугаюсь, но рук не отпускаю, только заметно ослабляю хватку. Теперь удушье становится пошлой манипуляцией, чем попыткой донимировать над ситуацией. Это становится заметно и Павлу, у которого из ноздри струйкой идет кровь. Мы начинаем немного успокаиваться, но мое сердце бьется лишь с большей силой. У меня дрожат губы, дрожат от того с какой силой мне стоит держать позывы наклониться к его губам. От бессилия я лишь потираю большим пальцем по его щеке и слегка размазываю кровь. Глаза мокреют от осознания, что даже под страхом расстрела на Красной линии я не могу его убить. С силой разжимая губы я жалко шепчу:"Прости..." Его глаза прикованы ко мне, и я принимаю этот укор, стараясь невозмутимо смотреть в ответ. Мой взгляд мягкий и мокрый, внушает раскаянье, мне стыдно, я все больше хочу стать похожим на щенка, в надежде, что это поможет мне вымолить прощение или исчезнуть прямо сейчас, чтобы не испытывать его гнев на себе. Моя рука тянется к его сжатому кулаку, подушки пальцев скользят по выступающим костяшкам. Пытаюсь протиснуться в щели между пальцев без силы.       Сопротивление было секунды две, но потом он поддается мне и немного раскрывает ладонь. Я просовываю пальцы в его кулачный узел и зацепляю пальцем жетон. Но Павел берет меня за руку и, скрещивая наши пальцы, сжимает ее в своей. Жар из груди поднимается к лицу, словно горячий пар из открытой печи. Я чувствую себя более провинившимся из-за того что поддался злости и ударил своего дражайшего друга и помимо этого, стыд. Между нашими руками нагревается жетон, он становится заметно горячим от взаимодействия нашей плоти, но горячее его только рука Павла. Я краснею пытаюсь вырваться из схватки и встать, но тот лишь другой рукой хватает меня за бедро, сильно сжимает и безмолвно приказывает остаться на нем. Градус под моей одеждой растет, глаза уже пытаются спрятаться, но с каждым позывом посмотреть тому в глаза, оторвать взгляд все сложнее. Он все еще злится, его взгляд спокоен но видно некую нервозность в бровях.       - Я прощу тебя, только если ты навсегда избавишься от этого жетона. Если бы его нашел не я, тебя бы уже вызвали на трибунал, идиот.- Паша разрушает давящую тишину и хмурясь смотрит мне прямо в глаза. От его взгляда было сложнее держаться и из моих век выступают пару маленьких бусин слез, что прятались там долгое время. Он уже практически меня простил, не злиться и считает меня своим другом, раз уж все еще заботится обо мне! Я шмыгаю носом и сжимаю его руку, теперь жетон обжигает мне кожу, словно плавя ее. Он отпускает мою ладонь а вместе с ней и жетон, что я вытягиваю из его пальцев. Я с облегчением вздыхаю и смотрю с маленькой улыбкой ему в глаза. Я хотел встать и уже доконца смириться с хорошим решением проблемы, но Павел все так же держал на себе. Другой рукой он обхватывает мою руку, что уже просто лежала на его шее и с усилием сжимает ее на своем горле. Он хочет чтобы я закончил начатое и убил его? Но в его глазах появляется искра, некое вожделенное желание, понять которое мне удается почти сразу. Проверяя свою догадку я сжимаю пальцы и Павел еле слышно хмыкает, уже не от боли или от дискомфорта, а от удовольствия. Я роняю жетон под кровать, у основания ножки чтобы больше его не терять и второй рукой поджимаю его шею. Чем больше воздуха я преграждаю Павлу тем краснее и жарче становится его лицо. Он держится за мои запястья, но не отрывает их от себя, а лишь надавливает сильнее, умоляя тем самым увеличить давление. Я чувствую как пар идет у меня из ушей, а крышу просто сносит. Я предпочитаю не давить его сильнее, а наклониться, ощутить его горячее сдавденное дыхание на своих губах. Я аккуратно касаюсь его губ своими, Павел чуствует мое дыхание и заметно плавится под моими руками. Его пылкие пальцы хватают меня за затылок и наклоняют сильнее, он углубляет поцелуй, еле сдерживая внутреннее возбуждение. Я чуствую то, как в Павле терпения меньше чем во мне и неуверенно поддаюсь ему, гладя рукой по бокам и пытаясь протиснуть под одежду руку. Бесцеремонно он облизывает и кусает мои губы, его напористость сводит меня с ума. С желанием взять контроль в свои руки я сильно надавливаю на горло своему товарищу, тому приходится отстраниться, чтобы хоть каплю кислорода вдохнуть. Хрип Паши пробуждает во мне новые чуства, он вздыхает в точности так же, как если бы остался без противогаза на поверхности. Я вспоминаю случай на разбитом самолете, может умирающие люди тогда испытывали такую же удушающие эйфорию, как ее испытывает Павел? Товарищ заметно уже слабеет, не в силах даже открыть глаза и я резко отпускаю руки, дав чужим легким резкий приток воздуха. Павел кашляет и делает резкие вдохи, комбинируя это с отдышкой. Я встаю и поднимаю вместе с собой разгоряченного Павла. Ноги друга плохо слушают его самого и подкашиваются, он мертвым грузом садится на кровать, а я сажусь рядом. Как мне казалось этот недосексуальный акт окончен на попытке удушья своего партнера, но Павел, не успокоившись кладет руку мне на бедро, гладя внутренню часть и ближе подбираясь к моему сокровенному. Своего возбуждения он же не скрывает, а я все же пытаюсь противиться его напористости. Может это мой удар на него так подействовал? Или долгожданная удовдетворенность его пошлости быть задушенным? Тем временем Павел уже добрался до особо чувствительных мест, подразнивая и потирая их через одежду. Желание раздеться никогда не было таким востребованным и я в конце концов сдавшись начинаю стягивать с него одежду. Одежда с торса поддается легко и я уже скоро касаюсь рукой упругой мужской груди. Я не раз видел Павла полностью голым в общем душе, но теперь это ощущалось куда иначе сейчас. Интересно, какое будет осуждение солдатов, зная про мою такую связь с нашим подполковником? Павел вцепляется мне в губы, одновременно сжимая в руках мой возбужденный орган сквозь штаны, и я могу лишь промычать. Руками я чувствую негустую растительность на груди, а сквозь нее, кожу и плоть, ритмично качающую кровь сердце. Мне кажется, что если еще сильнее вцепиться ему в грудь я смогу просунуть руку сквозь его физическое тело и достать его неосязаемое сердце, сжать душу. Пока мои грезы дурманили мне голову, Паша вполне реально сжимал "другую" часть моей души. Он намеренно меня дразнит, заставляет сойти с ума, и я не преграждаю ему это. Мы вместе валимся на постель, Павел усаживается мне на бедра, а я опираюсь спиной о стену. Я чувствую то, как чужие пальцы шекотно изучают мое тело под одеждой, возбужденно сжимая и иногда растирая кожу большим пальцем. В свою очередь я тяну ему руки за спину, поглаживаю поясницу, пробираясь ниже, сжимаю упругие ягодицы и слышу вдох у своего уха. Мы присланяемся висками и я все понимаю без слов, растегивая свои брюки. Наездник зеркалит мои действия и звонко снимает ремень и мне на живот плюхается толстый пенис. Я неловко тяну к нему руку, мне никогда не предстояла касаться чужого члена. Горячий стержень в моей руке немного подрагивает и я медленно провожу по головке пальцем. Смазка обильно выделяется, от чего пенис больше похож на масленок, не зная почему, меня возбуждает эта ассоциация. Павел умоляюще мычит и вздыхает мне в ухо, всем своим видом, показывая как сильно он желает большего. Мои пальцы уже уверенно сжимают ножку "гриба" и я наблюдаю за лицом Павла. Он ерзает на мне сильнее возбуждая. Я же в свою очередь достаю свой член, прислоняя к его органу. В этом есть некое чувство единства и коммунизма, в том, как мы вместе и одновременно хотим достичь удовольствия. Паша хватает мою кисть руки и прислоняет к шее, я послушно, сжимаю его горло, а он сжимает наши члены вместе смешивая общее возбуждение и смазку. Немного я удушаю своего товарища и он стимулирует наши члены, как единый орган. Это приятнее обычной мастурбации из-за пары факторов: ощущения чужой шершавой руки и прямого контакта с членом Павла. Я вздыхаю и с каждым стимулом сильнее сжимаю пальцы на чужой шее, что в дальнейшем становится мотивацией страстнее стимулировать Павлу. Его голос хрипит, он сильно краснеет из-за отсуствия воздуха, но улыбается. Я чувствую как учащается его пульс и от этого мое сердце радуется и готово само себя разорвать. Движения чужой руки становятся все быстрее и грубее, я стараюсь сдерживать стоны и сильнее сжимаю шею. Кажется у Павла кончаются вдохи, ему тяжело держать открытыми глаза, а рука слабеет. Я отпускаю горло и слышу глубокий вдох, со вдохом по моему животу приходится жидкое тепло. Я поднимаю глаза и вижу на шее товарища пару еле заметных синячков. Паша без сил падает рядом, а я невзначай бросаю руку за пределами кровати, тянусь к жетону, убеждаясь что он все еще там. В следующий раз я буду его прятать лучше.