Благословенный поцелуй

— Поэтому... если бы ты мог убить меня... — золотые глаза спрятались под тяжёлыми веками в попытках найти подходящие слова. Светлые ресницы дрожали от страха. Губы поджимались и размыкались. Впервые в жизни Бог чувствовал себя настолько растерянным. «Его» план казался ему безупречным от начала и до конца, но, теряя свою человечность, теряя своё «Я», он не мог умолять ни о чём, кроме собственной смерти. «Глупый, какой же глупый...» — раздавалось в его голове, пробивая остатки самосознания до желания расплакаться и упасть в руки этого несчастного Короля Ангелов... Предупреждал ли тот Его когда-либо о таком исходе? Говорил ли что-то? Аукус не помнил. Или не желал помнить. И был ли он до сих пор Аукусом? Нет, сейчас определённо было не время для таких мыслей. У него должен быть план. Он должен убедить этого Ангела убить его, пока не поздно. Пока от него ещё хоть что-то осталось... Его собственная гордыня завела его сюда, и она же теперь умоляла его убедить. Какой же стыд. Совесть должна была разъедать его изнутри, но либо её не было в нём изначально, либо она давно была поглощена душой Изначального Бога Всемогущего. — Я был премного тебе благодарен... — пробормотал он, стараясь удержать равновесие. Единственное, чего ему хотелось, — это рухнуть на землю, как падающая звезда. Их хотя бы запоминают надолго. Но ведь тогда его белоснежный костюм окажется в грязи, и при ярком свете дня для всех вокруг станет ясно, что золотые проймы его одежды давно потускнели. А ведь некогда он сам сиял не хуже солнца... — Прошу... убей. Искупи свою вину перед Древним Богом Солнца, — слова резали его глотку. Он всё ещё не осмеливался поднять глаза на Красного Ангела, но и без того прекрасно ощущал, как дух перед ним сотрясся от напряжения, услышав последнюю фразу. Чёрные доспехи тихонько заскрипели, словно он попытался двинуться через силу, но так и остался на месте. Что ж, так было только лучше. Последнее, чего ему хотелось, — видеть хоть какие-то эмоции на этом точёном лице. Сожаления он видеть не желал, а на жестокость мог и обидеться. В конце концов, он выполнил свою часть уговора, так с чего бы Медичи злиться на него? — Убей меня и искупи своё предательство, — голос его зазвучал твёрже. — Докажи, что никогда не предавал Его. Но вместо того чтобы пойти навстречу смерти, его ноги тащили его назад, в попытке найти опору сильнее, чем собственное тело. Удивительно, как на этих двоих, люди, абсолютно лишённые божественности, могли находить силы, чтобы служить Богам и при этом не забывать о своих обязанностях. Как вообще, не имея никакой поддержки, люди способны выдерживать столь тяжёлый груз ответственности? Он споткнулся о собственный подол рясы, ноги подкосились, и спина прислонилась к белоснежной колонне, медленно скользя по ней вниз на землю. Хотелось бы ему, чтобы его подхватили чьи-то сильные руки, но позволила бы ему это его собственная гордыня? Уж лучше колонна в этой церкви, залитой лучами заката, чем чьи-то доспехи, залитые кровью. Глаза его медленно открылись, оглядывая перед собой пошатнувшуюся от удара церковь. Через мозаичные стёкла проходил солнечный свет, а ветви деревьев за окном заставляли маленькие цветные квадратики плясать по старым, поросшим плесенью стенам, где некогда люди воспевали молитвы во славу Господню, молили о благополучии и урожае для своих угодий. Теперь тут висела лишь звенящая в ушах тишина. Дыхание отзывалось глухим эхом от каменных стен. Сквозняк ворошил его короткие светлые волосы, что в солнечных лучах искрились золотом. Глава его наклонилась набок, а на губах расцвела лёгкая улыбка от осознания того, сколько человеческих жизней надеялись на его могущество в пределах этого никчёмного здания. Свой дом он выбрал своей гробницей. Он не был согласен похоронить себя внутри живого тела, некогда принадлежащего ему. Взгляд его скользнул по полу, прямо к входной арке, где тёмная тень человека лежала не только на каменном покрытии, но и стояла посреди прохода, загораживая яркие солнечные лучи. Лишь алые волосы, покачивающиеся на ветру, выдавали в нём не призрак прошлого, а вполне живое существо. Чёрные, идеально отполированные доспехи с вырезанными на них рунами прошлого или знаками старых побед — один чёрт лишь мог разобрать, откуда эти шрамы. Он стоял как скульптура, вытесанная из света и тени, и в этом застывшем покое было слышно всё: его дыхание, тихий скрежет металлических пластин, потрескивание свечей в подсвечниках и где-то в глубине зала — далёкий скрежет ветвей по стеклу. Кем он был для Аукуса? Пару сотен лет назад он, может быть, и ответил бы на этот вопрос. Но ответил бы он так же, как и сейчас? Его убийца, его предатель и его же спаситель. Мелкая дрожь пробежала по телу Божества, и Аукус на миг зажмурился, будто пытался удержать себя от того, чтобы не сорваться в плач. Это было бы унижением, последним подтверждением того, что он стал слаб. Но слабость уже проросла в нём корнями, отравляя мысли, ломая слова, заставляя язык дрожать при каждой попытке заговорить. Он чувствовал, как его собственная сущность, некогда непоколебимая, величественная, как само солнце в зените, расползается тонкой трещиной, как по старому стеклу, готовому вот-вот рассыпаться в осколки. Тень Медичи заслоняла свет, и от этого золото, ещё тёплое в его глазах, начало казаться тусклым. Ни мольбы, ни ультиматума — лишь та детская, наивная мечта, что крошилась в них на миллиарды песчинок, без шанса вернуться назад. Он смотрел на алые волосы, которые раскачивались в проёме, на чёрные доспехи, и сердце его сжималось от непрошеного воспоминания. Казалось, будто перед ним стоит не предатель, не ангел, закованный в железо, а сама Судьба, пришедшая вынести ему последний приговор. И всё же, как бы он ни убеждал себя в необходимости смерти, как бы ни повторял, что именно в этом заключено его спасение, в глубине души он искал хоть какой-то знак — знак, что всё это не зря, что его конец принесёт смысл, что за чертой огня и пепла останется нечто большее, чем пустота. «Ты слишком медлишь…» — мысль пронзила его, и в ней было отчаяние. Он чувствовал, что ещё немного — и Изначальный Бог Всемогущий вырвется наружу, сотрёт последние границы его «Я» и обратит в пепел его волю. Всё внутри Аукуса горело: плоть ломило, кости тряслись, разум вспыхивал видениями о прошлом, о предательстве… И, пожалуй, мысль о том, что такую картину Медичи видел во второй раз в своей жизни, льстила ему. Особенной она была потому, что до него был лишь Древний Бог Солнца. А значит, он поднялся хотя бы до уровня своего отца, чтобы предстать перед Медичи в таком же свете. Пускай конец был тот же... Пускай смерть теперь была неминуема. Зато он достиг хотя бы такого же уровня, а значит, вспоминать его будут как великого мученика, а не предателя мира людского. Он был солнцем для людей и должен был им остаться, а в руках его было оружие его же отца. — Если должен... — губы его дрогнули, расплываясь в улыбке, выдыхая слова почти беззвучно. — Укради у меня поцелуй. Пусть это будет моим благословением... или проклятьем. Он сам не понял, зачем это сказал. Может, чтобы проверить, способен ли Медичи на милосердие. Может, чтобы дать себе иллюзию, что его жизнь ещё может быть наполнена теплом, пусть даже в последний миг. А может, потому что страх и нежность — две стороны одного пламени, и он не умел разделять их. Эти слова были прахом и мёдом. В них звучала старая и до боли знакомая для Медичи молитва. В этих словах, казалось, по воле злого рока отражались нотки голоса Древнего Бога Солнца, когда он таким же образом убеждал своего преданного ангела в том, что это не его вина. Тогда из побелевших от страха губ струилась тоненькая кровавая слеза, невинным молитвенным поцелуем оказавшись прямо на лбу Кровавого Ангела. Он медленно подходил к Аукусу. Доспехи скрипели, но шаги не отдавались эхом. Рука на мече дрогнула, но он не отпустил рукоять, а другая медленно потянулась к юному лицу Бога, остановившись лишь в паре сантиметров от кожи. — Поцелуй? — бровь его саркастически изогнулась. — Чтобы что? Чтобы ты изгнал меня? В словах его скрежетала не только злоба. Обида звучала в них сильнее, переливаясь всеми оттенками, которые дух, как бы ни старался, так и не смог скрыть. Но как бы то ни было, это заставило Бога Солнце развеселиться. — Обещаю, что моих сил сейчас ровно столько же, сколько и человечности, — улыбка его сверкала безупречностью. — Неужели откажешься от милосердия Бога? А если бы перед тобой был Древний Бог Солнца, тоже бы отказался? — Ты смеешь... — голос его прозвучал низко, глухо, словно сквозь зажатое в груди железо. Рука, что зависла в воздухе, вдруг резко метнулась вперёд, и звук удара расколол тишину церкви. Само святилище презирало его слова. Пощёчина от чёрной перчатки пришлась по лицу Аукуса звонко, с такой силой, что его голова откинулась в сторону, золотые ресницы вспыхнули в солнечных лучах, и тонкая полоска крови появилась на губе. Но несмотря на это, Медичи остался на месте. Аукус, каким бы ни было его призвание, не изгнал злого духа. Воздух в храме содрогнулся. Свет, пробивающийся через мозаичные стёкла, затрепетал. Рука Медичи дрожала в воздухе, но не от слабости. Он смотрел на этого Бога так, как смотрят на безрассудного ребёнка, осмелившегося напомнить то, о чём лучше не произносить ни звука. В его взгляде было столько ярости и боли, что ни одна молитва не смогла бы его умилостивить. — Ты смеешь напоминать мне Его? — голос сорвался на низкий рык. — Ты, кто позволил себе возжелать того же конца, что и Он? Ты думаешь, что слова способны искупить то, что я должен был пережить дважды? Руки Медичи сцепились на воротнике его церковной рясы, встряхивая существо перед ним, чтобы Аукус вновь посмотрел ему в глаза. Но вместо этого он увидел чересчур довольную улыбку, будто эта пощёчина была не оскорблением, а подтверждением, что он жив, что он ещё способен чувствовать. Внутри, однако, всё ломалось. Богу хотелось закричать, броситься в объятия врага, умолять, но вместо этого он лишь вытер кровь с губы, позволяя пятнам растечься по белоснежной рясе. Золотые глаза поднялись на Красного Ангела, и в них, возможно, в последний раз отразилась та беспечная и искренняя любовь, столь несвойственная Богу. — Значит, ты всё ещё помнишь, — пробормотал он с лёгким облегчением. — Я знал. — Улыбка вновь расцвела, а губы стали лишь краснее от крови, что окрашивала их по краям, словно безумно дорогая помада. — В твоём сердце всегда был только он, куда бы ты ни шёл. Эти слова были опаснее любого проклятья. Они вытаскивали наружу прошлое, которое Медичи пытался заковать в железо вместе с собой. Чёрные доспехи, скрипнув, напряглись, будто могли удержать его от того, чтобы прикончить Аукуса тут же, но его свободная рука лишь сместилась с рукояти меча и потянулась к лицу. Пальцы зависли над кожей, словно всё ещё боялись коснуться этой белоснежной, светящейся от собственного величия кожи. В глазах ангела отражался целый шторм — ненависть, память, желание, боль и что-то ещё, чему он не позволял родиться словами. — Поцелуй? — повторил он с насмешкой, но голос его был надломлен. — Чтобы ты в последний раз обманул меня? Чтобы я вновь увидел в твоём лице Его и поверил, что это не конец? Аукус тихо рассмеялся. Хрипло, едва живым голосом, но в нём наконец звучало нечто живое, почти человеческое. — Нет, — ответил он, и голос его впервые прозвучал мягко, как молитва. — Чтобы ты вспомнил, что способен не только убивать. Чтобы, когда моё солнце погаснет, ты не остался лишь с памятью о крови... Чтобы хоть один раз в твоей вечной жизни ты прикоснулся не к смерти, а к тому, что когда-то звалось благословением. Слова его растворились в воздухе, и наступила тишина — такая глухая и вязкая, будто сама церковь задержала дыхание. Медичи смотрел на него сверху вниз: взгляд его был тяжёлым, словно вся вечность, накопленная в душе ангела, давила на плечи и требовала ответа. Рука, зависшая у щеки Аукуса, дрогнула. Пальцы медленно скользнули по коже, оставив холодный след. В этом прикосновении не было нежности — лишь ярость, упрямство и отчаянная привязанность, которую невозможно было вырвать из сердца. Он наклонился. Чёрные доспехи скрипнули, волосы цвета крови упали на лицо Бога, перекрывая солнечные лучи. Их губы встретились в поцелуе, тяжёлом, почти болезненном, но столь же целомудренном и благословенном. Аукус прижал руки к холодному металлу его брони — не в силах притянуть к себе, но и не желая прерывать. Никто из них не осмеливался углубить поцелуй. Это было и не нужно. Кровь сама пробралась между складок губ, смешивая металлический привкус с ледяным дыханием, и в этом было всё — проклятие, прощение, воспоминание о том, что уже невозможно вернуть. Поцелуй длился миг, но в этом мгновении заключалась вечность. Для Аукуса это было благословением, последним отблеском света, который он мог подарить, прежде чем погрузиться в темноту. Для Медичи — раной, старой и незаживающей, которую он сам себе вновь разодрал, но не мог не коснуться. Когда их губы разошлись, взгляд Красного Ангела стал холодным. Ни сожаления, ни мягкости — лишь решимость. Он медленно положил ладонь на рукоять меча, и металл застонал, выскальзывая из ножен. Лезвие блеснуло в солнечных лучах, отражаясь в глазах Аукуса, словно раскалённый осколок света. — Твоё благословение... — прошептал Медичи, и голос его дрогнул на одно короткое дыхание. — Будет моим проклятьем. Аукус закрыл глаза. На губах осталась улыбка — хрупкая, искренняя, почти детская. Он позволил себе расслабиться, позволил собственному телу утонуть в слабости. И в следующий миг холодный металл пронзил его грудь. Лезвие прошло сквозь белоснежный костюм, сквозь золотые проймы, сквозь сердце, когда-то сиявшее не хуже солнца. Вспышка боли разорвала тело, но в ней не было ужаса — только освобождение. Кровь, густая и тёплая, стекала по клинку, окрашивая доспехи Медичи и белые плиты пола в багряный цвет. Аукус закашлялся, золотые ресницы затрепетали, и капли крови упали с его губ на броню Ангела. — Спасибо... — прошептал он, почти беззвучно, и пальцы его ослабли, скользнув вниз, будто он пытался ухватиться за воздух. Глаза его, золотые, как всегда, теперь были пусты. Свет, что в них ещё теплел, окончательно угас. Улыбка осталась на мёртвых губах — как печать, как свидетельство того, что даже в смерти он сохранил свою гордость. Медичи выдернул меч. Тело Бога медленно скользнуло вниз, опираясь на колонну, и рухнуло к подножию алтаря, оставив за собой след крови. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь мозаичные стёкла, упали на его безжизненное лицо, и казалось, будто само солнце склонилось проститься со своим дитя. Красный Ангел стоял молча. Меч в его руке дрожал, капли крови падали на каменный пол, и в каждом звуке их падения звучал отзвук вечного приговора. Он не молился. Не просил прощения. Внутри него царила лишь тишина — холодная и тяжёлая, как гробница. А за окнами церковь всё так же заливал закат. Солнце уходило за горизонт, и вместе с ним уходил последний Бог Солнца, до конца своей жизни боровшийся с Создателем, волю которого он не смог принять.