Хаос черных сновидений

      Порой Цунами снились сны об огне. В такие ночи, растягивающиеся как струйка густой крови, она ворочалась на цветочном ложе, часто и хрипло дыша, и искала утешение в тесных и мрачных коридорах сознания. Но находила она только кошмары. Кошмары о том, как самый счастливый день, который она ждала, о котором мечтала столько месяцев, превращается в ад, и в его горячих огнях сгорают все успевшие стать родными драконы. Она, ушедшая за своей невестой в Радужное королевство, видела как полыхает чудесный дождевой лес, как умирают в дыму радужные и ночные драконы, и она ничего не может сделать.       Огненный Апокалипсис… Клоака Ярости… все названия для того, что творилось на её глазах, промелькнули в гаснущем сознании Цунами. Она бежала, перепрыгивая поваленные стволы, обегая горящие, как погребальные костры, густые кроны и обжигая лапы о подсыпанную пеплом землю и обуглившуюся траву. Вокруг творился хаос, Пламенный Хаос. Драконы носились по деревне, пытаясь найти своих, взлетая, икрясь в клубах дыма. Дым… его было слишком много, и он, серый и чёрный, непроглядный, наполнял собой грудь и выщипывал из глаз слёзы.       Не верилось, что насколько минут назад она была счастлива. Не верилось, что прекрасный последний день превратился в это. Как праздник любви объял огонь, как сотряслась земля под лапами танцующих, и на дышащий жизнью, зелёный лес обрушился сам космос.              Сердце Цунами рвалось наружу. Оно болело, плакало. Цунами не думала. Цунами стала одним чувством, и она бежала, снова и снова повторяя про себя:       «Я её, она моя…».       Произнесённые молитвы придавали ей сил.       Драконы с обезображенными мордами бежали на неё, падали рядом или толкали, думая, что та встанет у них на пути. Другие вытаскивали своих соплеменников и соседей из завалов и искали ленивцев. Кто-то спасался, взлетая вверх, кто-то уже наглотался дыма и просто лежал, бессмысленно глядя в окутанное смогом небо.       Густой неподвижный воздух раскалял чешую, кипятил кровь в жилах и жарил жабры, так что боль была почти невыносима. Цунами помнила, как хлопнула по спине Мангра, быстро вернувшись, и сказала:       — Я видела Орхидею! Она у самого стола!       Если от стола, заваленного едой, что-то осталось.       Цунами чувствовала несправедливость своих действий. Все вокруг жертвовали жизнями, пока она искала одну-единственную, что будет держаться, пока не упадёт замертво — вытаскивать подданных из-под деревьев, стряхивать с них огонь, указывать дорогу в смертельно опасном лабиринте. Ореола истинная королева. А Цунами никогда не была достойна даже зваться принцессой.       После чего она вдруг проснулась: пожар, охвативший Радужное королевство, стал жарче, крики громче, жар удушающе, а боль в разодранных до румяного мяса лапах сильнее. Цунами закричала вместе со всеми, развернулась и бросилась к ближайшему дереву, у которого лежало несколько тел и пробегала ночная с драконенком. Она лишь на мгновение уставилась вверх, убедиться, что «звездопад» не повторится.       Со всех сторон неслись бледно-зелёные фигуры радужных и чёрные тени ночных, оглашая деревню воплями ужаса. Вокруг Цунами стонал лес, и в этом шуме ясно слышалось отвратительное завывание не то ветра, не то животных, которым не посчастливилось выжить в начале. Дым застилал поляну, так что не было видно дальше собственного носа. Только под его шкурой все ярче и ярче разгорался нестерпимый свет — это огонь сужал кольцо вокруг драконов.       — Бегите к берегу! — громко крикнула Цунами. Это все, что пришло на ум — бежать к воде. — Сообщайте остальным!       Судя по всему, все знали это без неё. Не удивительно, ведь точно к такому же выводу пришёл бы любой здравомыслящий дракон, в том числе и Ореола.       Один вопрос будоражил её: жива ли ещё любимая? Но для этого не было времени. На кону каждая секунда. Нужно спастись и вытащить как можно больше драконов. Неожиданно для себя Цунами ощутила ответственность за них и, что ещё необычней — родство, как если бы своим поцелуем, что скрепляет свадебные клятвы, Ореола обменялась с ней своей радужной кровью. И тогда, развернувшись, она бросилась в самую гущу.       Из-за едкого дыма каждый глоток воздуха давался драконихе с огромным трудом, и молодые легкие Цунами болезненно сжимались при каждом вдохе. Постепенно и спокойствие прошло. Она ужасно боялась, но, спустившись к подножью холма, ускорила шаг. Яркие языки пламени плясали под стенами домов, врывались в круглые окна, лизали цветочные гирлянды и уничтожая заботливо переплетённые стебли на декоративных столбах, скамейках и препятствиях для маленьких дракончиков. Ясно слышался треск поживающего апельсиновое дерево огня. Она пробежала мимо огромного кратера, вокруг которого не осталось ни одного дерева, только горящие обрубки и выжженная дочерна земля. В центре она увидела камень, наверное, больше пяти драконов, стоящих друг на друге. Она видела, как некоторые радужные и ночные бегут в деревню последних, чтобы убедиться, что их родные в порядке.       И шествие возглавляла Ореола, единственная фиолетовая и красная в этом кошмаре: решительная и злая…       — Ореола! Уходи оттуда!       Она резко подняла голову. Цунами бежала к ней по горящим углям, через стену пламени, ранив щеку об оскалившуюся ветвь.       — Ореола!..       Королева бросилась дальше, прочь от неё.       …морская крупно вздрогнула, чёрная от копоти, наглотавшаяся дыма и пахнущая пеплом, она полностью сливалась с шеренгой безжизненных бредущих силуэтов. Вот они вышли из горящего леса, прохладный песок прилип к их обожженным лапам. Море до самого горизонта курилось, выпуская из себя тонкие серые струи. Вода ласкала берег, отходя и возвращаясь. Цунами смотрела на родные просторы, и ей казалось — там, вдалеке, как вся вода красная, а ведь до рассвета ещё далеко. Если перебраться через нагромождение валунов, вытянутым когтем уходящим в море, можно было разглядеть, что в нескольких десятках метрах от них песок превратился в стекло, и из огромного чёрного кратера валит дым.       Дым поднимался темным едким облаком над лесом, загораживая небо и луны. Цунами ничего не могла за ним разглядеть и помолиться среброликим госпожам. Поэтому она прошептала коротенькую молитву Утонувшему Богу, наверняка разгневанному за посягательство на его владения. На её спине распласталась белая, как мел, Ореола, её голова свисала с обгоревшего дочерна плеча, хвост стегал по задним лапам. И единственное, чего хотела Цунами в данный момент — чтобы высшая сила спасла её любимую.       Радужные и ночные плакали, лежали на песке, кашляли, некоторые спали или даже умерли. Но большинство смотрели на пожар.       — Все живы?       — Где мое яйцо? Где оно?!       — Мой муж, куда делся мой муж?       — Мы сейчас со всем разберёмся!       Цунами осторожно положила тело Ореолы и попыталась её разбудить. Она боялась, что опасно накренившееся дерево упало прямо на неё, разнеся в щепки горящий дом, из которого Ореолы выводила семейство ночных. Но когда Цунами бросилась за ней, Ореола лежала неподалёку от ствола, не под ним. Возможно, её просто задело или оглушило. Цунами видела на её теле ожоги и раны, оставленные частью провалившейся крыши. Она звала врача, и никто не приходил — тем немногочисленным целителям было чем заняться и без неё. Тем более, Ореола не простила бы, узнай, как Цунами заставила сперва лечить её, слугу народа.       — Ори, — шептала она. — Я люблю тебя. Пожалуйста, очнись…       Она пыталась выдавить дым из её лёгких, как учил Ласт, затем стала массировать сердце, делала искусственное дыхание, через каждые несколько секунд нажимая на грудь, хоть это было совсем не обязательно — Ореола дышала, пусть и очень слабо. Что там этот морской предатель говорил? Отравление угарным газом. Несколько стадий… давний урок всплыл в её сознании, как спасательный берег из тумана.       Цунами перевернула Ореолу спиной вверх, открыла ей рот высунула язык чтобы он, не дай бог, не упал в глотку.       »…необходимо соблюдать осторожность, так как у пострадавших от угарного газа нарушен порог болевой чувствительности…».       Она стала растирать её спину, разгоняя кровь и согревая своим теплом. Ореоле нужно много кислорода, с горечью думала Цунами, а этого, находясь вблизи леса, она и остальные пострадавшие вряд ли получат. Что же делать? Разве что идти вдоль берега по направлению к хвосту пиррийского дракона, они как раз находятся близко. Идти и идти, пока дым не исчезнет. Кажется, целители, тем более те, что прошли обучение в Яшмовой горе, и сами стали это понимать. Но кто лидер?..       — Драконы! — голос Мангра звучал хрипло и резко. — Нужно уходить! Дыма все больше!       — Я ранен!       — У меня обгорели крылья!       — Я ничего не вижу!       — Трудно дышать!       — Моя мама! Где моя мама?       — Вы умрете, если сейчас же не встанете! — воскликнула Цунами, подскочив, как по команде. Нет, решила она, представив перед собой карту Пиррии. Лучше не идти вдоль, продолжая дышать этой гадостью, лучше удаляться в море, на те крохотные островки, что мелькают на безбрежной глади. Но как заставить их плыть? Они вообще умеют плавать? Можно перелететь, конечно, но кто будет нести раненых? Сколько таких вообще…       Она стукнула себя по голове и попыталась собрать мысли в кучу. Остановила бегущего мелкого ночного дракончика с полуобугленной аптечкой в лапах и попросила приглядеть за королевой, а сама направилась к Мангру, который, видно, взял командование на себя. Более того — драконы не спорили, словно это само собой разумеющееся положение дел. Значит, на ближайший остров. Лететь? Плыть? Лучше все же лететь. Но кто может подняться в воздух, кто не упадёт в воду? План зрел в её уме, быстро обретал плоть, и когда она окликнула Мангра, то выложила все как есть. Он только кивнул и сказал:       — Будем постепенно перетаскивать раненых.       — Что насчёт мёртвых? А кучи ленивцев?       Глаза Мангра потемнели. Он уставился на море и спросил как-то неуверенно:       — Своих о помощи не попросишь?..       Она тоже посмотрела туда, где горела даже вода.       — Они не успеют. Глубокий дворец слишком далеко, Летний и того дальше. Нужно действовать сейчас.       Мангр задумчиво качнул головой, а затем согнулся и громко закашлял — чёрные облачка вырвались из его рта, слёзы брызнули из глаз.       — Ты права! — выдавил он. — Нужно валить! Но ведь остался кто-то в лесу…       Вопреки просьбам тела и измученной души, нужно спастись. Цунами забыла о комете и страхе: пожар словно запечатал её в сегодняшнем дне, и она не замечала, что Пиррия продолжает стоять, пройдя через пророчество Карапакса.       Но она думала об оставленных в лесу драконах. Можно ли их ещё спасти? Они слишком долго на берегу, возможно, все уже мертвы, а яйца, которые не успели унести, поджарились. Возможно, Ореола думала, что все сделала, как надо, и все до последнего детеныша спаслись, но нет…       Столько было переменных, надежд и страхов, и Цунами не знала, как все это уложить в голове!       — Уводи драконов на тот остров, — повторила она и выпалила: — А я и ещё пара смельчаков, если ты позволишь, вернёмся.       Мангр взглянул на дракониху, как на сумасшедшую.       — Я не циник, но… мне кажется, уже поздновато, — заметил он. — Я бы… ну, я бы не хотел объяснять королеве, когда она проснётся, почему её жена мертва.       — А я не умру. И ты постарайся всех довести живыми. Особенно Ореолу, понял? Шкуру с тебя спущу, если не сделаешь.       Мангр бросил взгляд на белую, как лепесток магнолии, Орхидею — её призрачный силуэт, будто подсвеченный лунными лучами, у самого берега. Её лапы лизала чёрная вода, рот тяжело вбирал солёный воздух. Затем он снова посмотрел на Цунами. Как-то по-новому. С уважением. Цунами же оглянулась на Ореолу: чёрный дракончик и собрат по мастерству — престарелый радужный, — переворачивали Ореолу, растирая чешую на груди и между лопаток, стараясь облегчить дыхание. Вскоре она закашляла, и Цунами показалось, что она открыла глаза.       — Не стой столбом! — окликнул её Мангр, так что морская подскочила от неожиданности. — Бегом в лес!       И она подчинилась.

***

      Иногда ей снились сны о льде и темноте, о друзьях и учениках Яшмовой горы — тех недавних малышах, за которых она теперь была в ответе. Цунами хныкала, утопая в зыбких и горьких, точно яд, видениях, разрывая мох и цветы когтями, разбрасывая лепестки взмахами крыльев, пока билась в тисках страшных сновидений. Где она — это они, её милые ученики, надоедливые, ленивые, успешные, любознательные, но обязательно любимые. Члены огромной семьи, построенной на обломках старого мира, на обломках войны. Возведенная общими усилиями Цунами, Солнышко, Звездокрыла и Глина, что так верили в любовь и добро. А они умирали, и умирали каждый своей ужасающей смертью.       Ветер, подсвеченный лунным серебром, унес прочь истошный крик. Хлопья снега обнимали тело, свист стрел резал уши, как скрежет когтя по школьной доске. Холод лежал рядом с бездыханным телом и повторял себе под нос, точно молитву:       — Луновзора, Луновзора, Луновзора…       Но она не просыпалась. Кровь замерзла на её чёрной, как ночь, чешуе, зелёные прекрасные глаза остановились на огненных всполохах в облаках.       Холод ждал. Он ждал, может, несколько минут, а может и часов, и когда наконец открыл глаза, то оказался в пустом неживом мире льда и снега, и был он совершенно один в этом бесконечном ледяном царстве. Он прижимался носом к чёрной чешуе, посыпанной снегом, и сам Холод был похоронен под тяжёлыми белыми сугробами. Его окружали темнота цвета сахара и соли и тонкий запах Луновзоры, некогда такой сильный и хорошо знакомый…       Его сердце будто пронзили горящей древесинной, когда он все вспомнил, и слёзы заструились из его глаз. Он увидел перед собой лишь белое движущееся полотно, а через него — тянущуюся к луне громаду изо льда. Небо все также горело, и тысячи огней — прямо шествие с факелами, — озарили облака, туман и саму ночь. Их сияние ложилось на Большой ледяной утёс, разгоняя тени, сужающимися треугольниками, пересекающими друг друга полосами распространяясь по его дымящейся поверхности.       Холод разогнулся, и отвердевший снег, треща, ломаясь, свалился с его спины. Он вздохнул родной воздух. Легкие пронзило иглой.       Большой ледяной утёс — это была не просто стена, это была Стена с большой буквы, и она скалилась острыми зубьями, будто копьями, упираясь в слой облаков, она осыпалась с ревом и грохотом, трещала от холода, и все равно оставалась собой — неподвижной, неприступной, смертоносной. По сравнению с ней Холод был ничем, ни жуком, ни песчинкой, его просто не существовало, как и Луновзоры, по сравнению с утесом. Умирали драконы, сменялись поколения, враждующие стороны в гражданских войнах брали приступом крепости и дворцы, однажды великая воительница Снежная Лиса, жена королевы Снежинки, захватила сам утёс и держала оборону девять долгих, как вечность, ночей, и все, включая саму Лису, погибли болезненной смертью. Но сам Большой ледяной утёс оставался всегда.       Холод услышал за своей спиной писк и срывающиеся на лай крики. Он резко обернулся и увидел, как сквозь пургу, ветер и мороз к нему шествуют ученики академии, которых они с Луной взяли, чтобы донести письма. Он увидел и бело-голубую ленту ледяных драконов, что тянулась по всему утёсу от юго-запада до северо-востока. Их упругие тела завибрировали, и вся шеренга зашевелилась, как будто расслоившись на два меньших потоки, и каждый из них потек в разные стороны.       Ему вдруг все стало неважно. Пусть убивают и его, и учеников. Комета в любом случае прилетит и все уничтожит.       А потом он увидел, как две кометы, будто когти, прорезали облачный слой — огнекрылые, огнехвостые, сверкающие звезды. Он видел и искрящийся перламутровый туман вокруг них, и подобные заострённым наконечникам копий пылающие клювы, и, кажется, даже ядра — вибрирующие перепуганными сердцами булыжники вдесятеро больше Холода. Они на огромной скорости приближались, и все, что успел сообразить Холод — это плохо.       — Уходим!       Ледяные драконы едва успели сообразить, когда некоторые с воплями спрыгнули с утёса, а другие остались, и тогда снаряды раскалёнными ножами вошли в великую стену, будто она — мягкое сливочное масло. Поднявшийся грохот заглушил слова учеников, даже ощущения — как они царапают его, как самый старший дает ему пощёчину, как они все бегут и летят, сделав своевольный суровый ветер.       Несколько снарядов промелькнули в небе над утесом, другие упали далеко, у самых границ с песчаными и небесными и в безжизненные пустошах и темно-зелёных тундрах. Земля сотрясалась под лапами драконов, расходилась, подобно расколотым ореховым скорлупкам. Некоторые угодили прямо в утёс, и было все это так громко и мощно, что Холод не понял, что все-таки произошло, ибо случившееся не укладывалось в голове. Нерушимый, бессмертный ледяной утёс пал — обрушился массивными, как целые дома, кусками, развалился, продавливаясь под собою, покрылся трещинами, задымился. На покрытые голубым льдом берега обрушилась снежная лавина, погружая в море вместе с клыкоподобными ледниками целые смотр-башни, казармы, стены шириной в сотни метров. Потревоженная вода поднялась, обрушивая весь свой гнев на обломки утёса. Снег похоронил леса, брошенные после войны военные деревни, равнины.       Земля разверзлась под драконами. Пытаясь, разогнавшись, вспорхнуть в небеса, они боялись не успеть распахнуть крылья и угодить в черно-белую бездну. Снег и лёд ломались под ними, и длинные молнии трещин бежали за ними следом. Из-под глубин давно скрытых от драконьих глаз поднимались, исходя паром, новорождённые скалы. Холод нёс на себе Луновзору и не мог взлететь — она оказалась слишком тяжёлым, а лапы его не гнулись и двигались с трудом. Несколько дракончиков уже храбро взмыли над волнами снега и белёсыми, как молоко, несущимися вперёд туманами. Краем глаза он увидел, как маленький морской с криком уходит под землю, и лямки его сумки рвутся, когти, которыми он пытался, как крюками, удержаться на поверхности, глубоко вогнутые в лёд остаются на нем, и с них льётся кровь…       Холод неистово закричал.       За его спиной рванул ещё один снаряд, и огненная шапка поднялась высоко над драконами, а ударная волна оглушила и сбила Холода с лап…       …ветер унёс и другой крик. Карапакс, возвышаясь над всей Пиррией, думал, что ещё немного — и дотронется до неба, до того хрупкого, что оно надломится и упадёт на его плечи. Он кричал, прося Беду, которой рядом с ним не было, простить его. Он вдруг понял, как может понять умирающий за мгновение до смерти, истину: кто его друг, кто враг, и как его душа реагирует на окружающих драконов.       Карапакс смирился с судьбой и смирился, что Беда никогда не ответит ему любовью, любовью, о которой он догадался лишь сейчас. Письма, так и не принёсшие ложного утешения Морскому королевству, белыми мотыльками разлетелись во все стороны. Они были искрами костра, уносящимися ввысь, и листьями, кружащими вниз.       Все глупо, все бесполезно. Беда была права, как прав огонь, пожирающий и отдающий, в жизни нет смысла, и все мы можем лишь плыть каждый своим течением. Думы о Беде порезали его сердце, так что оно закровоточило, и Карапакс скукожился, горько плача. Сейчас он умрет, и все кончится. Он исчезнет вместе с Пиррией.       Каждый шаг был равен когтю, которыми Жабр рвал чешую на боках сына после его провинности. Карапакс шел, поддерживаемый с одной стороны Вихрем, а с другой Кинкажу, затем летел и снова шёл. Беглецы из Небесного королевства нашли его, едва живого, в узком ущелье, на берегу вязкой речки. Он пребывал в глубоком обмороке, его крылья смялись, шею раскромсало, всю чешую, казалось, прожгло до самого мяса.       Карапакс почти ничего не помнил. Он видел, как все изменилось в небе, и все, что смог сообразить: его друзьям нужна помощь. Не Морскому королевству, утопающему в дыму, а друзьям — Вихрю, Холоду, Луновзоре, Кинкажу, Беде… Беде…       Он летел, дурак дураком, на выручку драконам, которые не нуждались в его помощи, и его мысли были полны небесной меднокрылой, исчезнувшей в огне и ветре. Карапакс думал о таком исходе. Он даже понял, кем являлась звезда, что решилась на бой с кометой, и сердце страдало. Беда пожертвовала собой! Её больше нет! И эта мысль — холодная и острая, точно стрела изо льда, — пронзила Карапакса в полёте. Беды нет. Она умерла. А они пока живы.       Ему казалось, что он тоже умер.       Но не Беда была причиной его падения. Когда начался метеоритный дождь, Карапакс находился в небе, мучаясь вперёд, виляя в воздушных течения, надеясь найти Вихря и Кинкажу в Небесном королевстве. Его подбило нечто быстрое, тяжёлое и очень горячее. Карапакс урывками помнил, как падал, его тело помнило нестерпимую боль, и, точно сон, в сознании всплывали те предсмертные мысли. Он надеялся, что Утонувший Бог даст ему второй шанс, и Карапакс вернётся.       И проснулся в паре сантиметрах от заветной воды — серой, мелкой, смешанной с песком. И его окружали живые друзья.       — Ледяное королевство… — повторял себе под нос Карапакс. — Мы должны знать…       Вихрь переглянулся с Кинкажу. Её взгляд был совсем не тем, каким раньше: темным, серьёзным, уставшим. Она медленно подвернула голову к горизонту, сквозь который проглядывался полупрозрачный силуэт Радужного королевства, сгоревшего в жутком пожаре.       — Если двигаться по диагонали, — сказала она. — До Земляного рукой подать…       — Там все разрушено, — ответил ей Вихрь. — Лучше в Радужное.       Карапакс протестующе застонал. Силы стремительно покидали его. Он с ужасом понял несколько вещей: его друзья не знают, что делать; он ранен, возможно, даже умирает, и везде он будет лишним; ему нужна вода, он хотел домой, но ещё сильнее к — Холоду и Луновзоре. Чёрные глаза Вихря вспыхнули. Он уставился на Кинкажу и спросил:       — Ты дотащишь Карапакса до ближайшего берега?       — Постараюсь. А ты…       — Я в Ледяное. Не волнуйся, я постараюсь не замёрзнуть и…       — Ты что?!       Карапаксу не хотелось слушать их болтовню. Ему хотелось заняться делом, попытаться выжить и найти время поскорбеть. Волновало его лишь как умерла Беда, было ли ей больно, как ему сейчас, и о чем она думала, несясь навстречу гибели. Каково это — сгореть, повелевая огнём? А утонуть, будучи морским драконом?       «Простите… — он был вынужден вечность извиняться за то, что предотвратить был не в силах, за то, что его вдохновлённая подруга, вдруг возомнив себя героем, причинила Пиррии боль намного хуже, нежели сама смерть. Карапакс поднял глаза к ясному безоблачному небу, такому, каким оно было до кометы. Его сознание рассыпалось, как слой многовековой краски. — Простите…».       И Карапакс снова заснул…       …Потрошитель летел.       Он не просыпался. Он видел замечательный сон, который когда-то происходит наяву. Вот он, вот её белая и тонкая, как пергамент, чешуя и её губы, что слаще мёда. Потрошитель смеётся, и ему кажется, что его лицо сейчас разорвётся от постоянной улыбки. Кипарис с ним, она касается своими мягкими лапами его груди, и боль, и разочарование, и страх — все забывается в звуке её шепота.       Ветер драл его крылья, как зубья скал, пробовал на прочность кости. Потрошитель тихо и редко дышал, его сердце медленно билось. Иней на ресницах похрустывал. Корка льда, сковавшая тело, ломалась, распадая на мириады ярких осколков. Он успел лишь повторить улыбку, какую видел во сне. А потом…       …там внизу, драконы страдали. Им необходима была жизнь, как и смерть, ведь, чтобы узнать жизнь во всей её полноте, необходимо её уродливое, ужасное отражение. Там, внизу, драконы страдали, пугаясь оскаленного черепа, надгробного камня и пустоты.       Летя же все выше и выше, пока воздуха не осталось, а тепло не стало обжигающим холодом, Беда рассуждала о жизни и смерти, как о чем-то обычном. Как о том, что бы приготовить детям на завтрак, как прошёл рабочий день Глина и почему, когда хочешь сделать день исключительно своим, тысячи проблем наваливаются на тебя. Затем её стали мучать вопросы, появившиеся без нужды в ответе. Почему лун три? Способна ли одна лишь вера развернуть реальность в нужное верящему русло? Является ли жертва, принесенная во благо всех, несправедливой?       Взор заплыл, и слёзы вскипели на разгоряченных щеках. Беда крепко сжимала кулаки и так расправила крылья, чтобы ловить ветер, чтобы поднимать себя ближе к комете, так что грудь её словно раскалывали на две равные части. Она презирала себя за Потрошителя, летящего навстречу смерти, ненавидела за то, что ничего другого сделать уже нельзя — она либо встретится со смертью и спасёт Пиррию, либо умрет вместе с ней. Иного не дано. Но стоит попытаться.       Беда бросила взгляд, полный ярости, на свою погибель. Она кричала, как безумная, будто могла прямо сейчас голыми лапами разорвать её. Эта комета во всем виновата. Она свела с ума Карапакса, лишила сна Глина и убила веру в драконах Пиррии. Она все разрушила! Она убила Потрошителя, считала Беда, и убьёт всех, кто остался.       А потом Беда закричала, и огонь прорвался через лёд: её сердце, полное любви, полыхающего ветра и смеха любимого, разгорелось, как новое солнце. Могло показаться, что она стала ярче самой кометы, но внутри неё было темнее самой глубокой пещеры. Она горела изнутри, и точно также Потрошитель оледенел — всеми своими костями и легкими.       Когда две вспышки встретились, не осталось ни одной.

***

      А может, хуже всего на свете, не смерть — а последствия смерти? И это тоже преследовало Цунами во снах: как верную подругу, как влюбленную невесту, как преданную своему делу директрису, как несостоявшуюся правительницу. Она ложилась на их с Ореолой ложе и видела бесчисленные трещины, раскалывающие зеркало бытия, и в каждом осколке отражений видела разное. Она видела не только смерти радужных и ночных, Беды и Холода, но и страдания после их потери. И когда она видела своих любимых друзей, страдающих с вырванными сердцами, Цунами хотелось проснуться и самой вырвать себе сердце, лишь бы не чувствовать, не кричать.       Глин смотрел будто сквозь разрушения и смерть. Он чуял дым и видел пожар, охвативший дождевой лес, видел, как метеориты посыпались на Земляное королевство, прямо как обычный ливень, и слышал крики, треск и рёв. Он видел, как горит море и как, вспарывая небеса, летят на Пиррию полосы белого света. Вот одна упала, вот другая. Глин все видел, и ему было все равно.       Посреди всеобщего шума и паники он чувствовал какое-то жуткое спокойствие, словно душа его превратилась в озеро, до краев наполненное ледяной водой. Словно его окружал барьер, где находился только он сам и его дети. И тогда, подумав об этом и почувствовав, как сжали его здоровую лапу коготки дочери, его прорвало. Глин скривился, зажмурившись, и разрыдался. Он упал — гора по сравнению со своими драконятами, и попытался осознать, смириться.       Беда пылала, а потом потухла, и с нею потухла и комета. Затем появились камни. Значит, Беде удалось совершить задуманное: она заставила саму смерть склониться перед собой и расколола её на части, что теперь падают на Пиррию. Но где сама Беда? Неужели среди этих осколков? Нет. Никто бы, даже она, не выжила после такого. Беды погибла.       «Погибла», — странное чувство было и странным на вкус, точно также как неожиданно всплывшее в уме: «Вдовец».       — Папа? — голос Огонька. — Почему звёзд стало так много, и почему…       — Мне так страшно! — воскликнул Уголёк.       — Где мама?       Глин смотрел на своих друзей, как на все остальное — так, будто их не было здесь вовсе. Он пытался услышать свой внутренний голос, молчавший все это время, чтобы сообразить, что происходит. Он понимал, что Беда умерла, но не осознавал этого всей своей сущностью. Лишь когда увидел себя со стороны — одинокого отца и жмущихся к нему перепуганный детей, — Глина затрясло от ужаса. До него дошло.       Беды больше нет.       И как ему быть без неё?       — Папа? Папа! Папа!       — Да уходим отсюда! — воскликнула Цапля.       — Но ма…       В глазах его единственной дочери блеснуло невероятное горе, которое, он надеялся, она никогда не испытает. Она встретилась с темным взглядом отца, и Глин увидел в ней Беду — те же синие глаза, те же рога, закрученные, точно рог нарвалов.       — Она присоединится позже! Бегом!       Тогда и Глин проснулся. Все, что он мог, это отвести детей домой. Он не думал, как они переживут падение метеорита прямо на их головы, но ему казалось это более безопасным, чем стоять на открытой местности. Он тряхнул головой, отгоняя оцепенение, и крикнул:       — Ты права! Ребятки, за мной!       И Цапля, счастливая, что отец вовремя проснулся и сбросил с её плеч тяжесть лидерства, посеменила за ним. Лапы не гнулись, словно были каменными, спина горбатилась. Глин смотрел прямо и шёл вперёд, но чувствовал себя ведомым. Он испарился в чувстве утраты. И все, что было дальше, заволокло туманом.

***

      Но самым ужасающим в череде адских снов о катастрофе, о небесном огне и гибнущих родных, о страдающих выживших и полыхающей Пиррии, был сон о Солнышко и Вещунье, и чудовищность этого сна Цунами никогда не смогла бы передать словами. Она не знала, почему ей это снится, что в нём, в них обеих такого особенного, однако, каждый раз, ложась спать, именно его увидеть она желала меньше всего. Там сходились все предыдущие и новые страхи, переплетаясь в безобразный узел ядовитых змей. Цунами становилась то Вещуньей, то Солнышко, и попеременно теряла мужа и лучшего друга, и скорбела она вместе с ними, как та Цунами, что желала защитить и их, и Звездокрыла от всех бед мира. Пока она видела эти сны, Ореоле приходилось укрывать её своими крыльями и шептать: это всего лишь сон, всего лишь сон. Но если нет? Если это чудовищная правда одной из вариаций Пиррии? Где случилась некая катастрофа, упавшая комета, и погрузилась процветающий край во тьму.       Сердце Солнышко билось быстро. Оно, кажется, никогда не билось вот так, как созданный Звездокрылом механизм на пределе своих возможностей. Она встретилась взглядом с Вещуньей, чьи серые, как речная галька, глаза сверкали плавленным металлом.       Пиррия пожирала саму себя. Горели дома, умирали драконы, устраивались празднества и шествия. Будто видя творящуюся анархию воочию, Солнышко боялась. Забившиеся в святилища драконы толкаются, душат друг друга, перебивая молитвами молитвы. Плачут дети, но ещё громче их родители. Сумасшедшие в экстренном порядке роют себе убежища, надеясь спастись. Каждый с кем-то сводит счёты, и льётся кровь под взором печальных лун.       Солнышко показалось, что в яслях поднялся ветер. Он унес тень Звездокрыла, раскрошил драгоценное яйцо, и остались лишь они — песчаная и ночная.       — Вещунья.       — Да? — голос её звучал мелодично, как ручеёк.       — Прости меня, Вещунья.       За то, что не могу спасти вас. За то, что кричала на тебя, обижалась по пустякам и ненавидела. Ведь Звездокрыл любит тебя, не меня. Солнышко могла бы ещё долго перечислять. Но вместо этого она прижалась к Вещунье крепче. Её сердце дрожало, как будто его со всех сторон обдувал ветер, кровь прилила к лицу. Солнышко отдалась этому новому чувству — страху перед смертью вперемешку с любовью.       — И ты меня прости, Солнышко, — Вещунья прильнула к её плечу и закрыла глаза.       Яшмовая гора выстояла. Метеоритный дождь, осыпающий её со всех сторон, словно был бессилен перед знаниями. Метеорит в диаметре с весь кабинет директрисы прочесал самый бок горы, обрушив несколько классов, включая часть инвентарной комнаты, и вылетел, приземлившись где-то в скоплении серых скал и редких деревьев. Несколько более мелких просверлило отверстия в породе, врезалось в комнаты, коридоры, залы и необустроенные пещеры, да так там и остались. Самый большой, который мог бы запросто разнести Яшмовую гору на куски, разгромил лишь верхние этажи. Блестящие пики, сверкнув темным янтарём, обрушились одна на другую, как домино, и покатились вниз.       Тряслись стены, падали масляные лампы и рвались люминесцентные растения, оплетающие колонны. Пол будто прогибался, крошился потолок. Но бежать на улицу было также опасно, как оставаться внутри. Выглянув в окно, Вещунья поняла, что основной удар пришёлся как раз на территорию, прилегающую к академии. Ломались деревья, горели редкие кусты, столбы дыма и пыли заслоняли иссиня-черно звёздное небо.       Однако гора стояла. Все внутри неё приобретало неузнаваемые, уродливые, как исполосованное лицо, очертания, но сама гора стояла.       Вещунья обернулась к Звездокрылу. Он ощетинился, закрывая собой яйцо, даже через повязку она чувствовала его яростный взгляд. И все же — Вещунья знала мужа слишком хорошо, — он боялся, как когда вулкан на острове ночных распустился алым цветком. Солнышко тоже боялась, но не подавала виду. Она оттолкнула Вещунью от окна на лестничном пролёте, зашипела и сказала:       — Спустимся в подземелья. Гора, может, и выстоит, но мы нет.       — Это плохой план, — заспорил Звездокрыл. — А если выход завалит? Если мы не выберемся?       Он прав, подумала Вещунья с печалью, Звездокрыл редко говорит что-то просто так. Он давно научился думать холодно даже в самой стрессовой ситуации и приводить в чувства остальных. Солнышко, поняв, что сказала глупость, цокнула языком, её щеки, наверное, запылали от стыда.       — Вот что, Солнышко, — Звездокрыл обхватил её плечи и твёрдо произнес, при этом слепо наблюдая за Вещуньей: — Сейчас вы обе вместе с яйцом взберётесь как можно выше. По дороге ты заскочишь в комнату Вихря, если от неё что-то осталось, и найдёшь конопляную бечевку. Вещунья, будешь ждать её, но если ждать не останется времени — лети так, прижимая яйцо крепко-крепко к груди. Если Солнышко успеете, привяжите яйцо к Вещунье, а ты, Солнышко, лети под ней, чтобы подхватить, если она начнёт падать.       — А как же ты? — вспыхнула Вещунья.       — Я догоню вас, — скороговоркой произнес ночной. — Я хочу проверить библиотеку и взять как можно больше свитков. Извините. Это моя природа — спасать знания, даже когда им может ничего не грозить, — он изобразил на лице слабую улыбку, от которой сердце Вещуньи болезненно подскочило. Солнышко стиснула зубы, и глаза её сверкнули металлическим блеском.       — Хорошо, — хриплым голосом сказала она и крепко обняла Звездокрыла. — Знай, что ты идиот.       Вещунья коснулась губами его щеки и потерлась носом о его нос. Она плакала, подбирая яйцо под себя, и вся тряслась от первобытного ужаса. Это напоминало озноб при лихорадке: мысли путались, внутри все горело и одновременно леденело. На первый план выходил инстинкт. Выжить любой ценой. Спасти детеныша. Звездокрыл смахнул с её щеки слезу.       — Граница, — произнесла Вещунья. — Мы будем ждать тебя на границе с Радужным королевством. Ты же сможешь найти дорогу?       — Не доверяешь мне?       — В том-то и проблема, что сейчас может случиться что угодно!       Солнышко взяла её лапу в свою, а Звездокрыл отстранился. Он лишь сказал, разворачиваясь к лестнице:       — Бегите!       Проломы в горе, оставленные падением небесного тела, впускали сильный ветер, искры огня и дым. Воздух был и чуть холодным, и невообразимо горячим — точно два течения сплелись в одно. Вещунья успела разглядеть, как огромным костром пылает дождевой лес. В тот момент Солнышко остановилась, и Вещунья увидела половину её лица, пойманную дугами света: ужас в зелёных глазах, вздох из приоткрытого рта. Она наверняка подумала об Ореоле и всех тех ночных и радужных, что сейчас находились в огненном кошмаре. Вещунья подумала о Потрошителе и о том, как бы хотела вырастить своё дитя во фруктовых ухоженных садах, в тени высоких широколистных крон…       Но тут же Солнышко проснулась и потянула Вещунью вперед. Затем, добравшись до следующего этажа, когда ступени уже хрустели под лапами, маленькая песчаная тяжело вздохнула, облокотившись плечом к стене.       — Беги выше, — попросила она. — Я должна найти комнату Вихря.       Основание Яшмовой горы угрожающее вздрогнуло, и ночная позволила себе подумать, что не каждая гора, будь она хоть самой большой на континенте, способна выдержать подобное. Но ведь должен этот метеоритный дождь закончиться, верно? Вещунья представила, как саму Яшмовую гору разносит на куски и какими эти куски могут быть, сжигала дотла и разбирала ещё некоторые. Много. Но не бесконечно.       Сердце её продолжало ныть без Звездокрыла. Вещунья боялась остаться одна, и пусть была согласна с мужем, сейчас отпускать подругу ей хотелось меньше всего.       Вещунья что-то произнесла неразборчиво.       — Я быстро. Обещаю, — отчеканила Солнышко. — Просто верь нам, ладно?       И Вещунья решила довериться. Она кивнула, и они разошлись. Песчаная стрелой метнулась по коридору, каменный пол под ней жутко похрустывал, даже разбился, будто стекло, разевая широкую острозубую пасть, но Солнышко вовремя перелетела на противоположную сторону. Ночная брела вперёд, прижимая к себе чёрно-серебряное яйцо. Вещунья устала. Лапы её поскальзывались на ступенях, хвост мешался, грудь болела, как будто сердце и легкие хотели выбраться на волю. Она боялась неуклюже упасть и раздавить своего малыша или выронить, так что яйцо покатится по лестнице.       Едва Вещунья выбралась на улицу, из пролома вылетела Солнышко, угнездилась на груде обломков и сползла к подруге. Вокруг её лапы были обёрнуты несколько метров бечевки.       — Ты видела Звездокрыла? — спросила Вещунья.       — Нет, — кажется, слова причиняло ей боль, судя по тому, как она схватилась за грудь. — Сядь, прижми к себе яйцо. Я не так хороша в завязывании узлов, как, к примеру, Глин, но постараюсь покрепче.       — И туго, — попросила Вещунья. — Чтоб уж наверняка.       — Не боишься задохнуться?       Если выбирать, какой страх сильнее — страх перед своей смертью или страх перед смертью твоего невылупившегося дракончика, — Вещунья бы выбрала второе.       — Нет.       Гору снова тряхнуло. На их глазах яшмово-каменный слой лавиной сошёл с одной из отвесных скал: её верхушка летом всегда покрывалась мягким травяным покровом и пестрела цветами, наверное, поэтому её так любили ученики. Вместе с породой полетели и водонапорные трубы, и все содержимое резервуаров пеной выплеснулась на долину.       Они летели прочь, надеясь найти во тьме Звездокрыла. Порывы ветра относили Вещунью в сторону, яйцо тянуло её вниз, но Солнышко, летевшая золотым пятном под ней, подталкивала и удерживала на плаву. Они летели, освобождённые, до смерти испуганные и выглядывающие любые вспышки в небе, готовые уворачиваться и к жесткому преземлению. Сердце Вещуньи билось так, словно она все ещё была в академии. В глазах мутнело. Казалось, весь мир упал ей на плечи.       Под ними отражало звезды новое озеро. Горели леса, города, даже море. Алмазная река разрослась. Вещунья видела, как она заходит на территории Небесного королевства и Земляного, как погружает под собой целые города. Потом увидела дымы над морем, странный блеск береговых участков, Даже отсюда слышался грохот со стороны Ледяного королевства. Но небо больше не пылало так, будто комета зажгла на нем костер. Оно потухло и стало темным с вкраплениями серебряных чешуек.       Душа Вещуньи превратилась в лёд. Она летела, понимая, что все закончилось, но Звездокрыл не появился. Может, понял, что беда миновала, и решил не лететь? В тот момент она хотела повернуть, только Солнышко не дала. Она видела, как Вещунья вымоталась, и они пошли на снижение. Это было каменистое крутое возвышение, и Алмазная река, бурным потом выливаясь из исходящей дымом Дельты, лизало подножие. Вещунья без сил упала на спину. Она поняла. Она просто знала. Она видела это по тому, как загораются оранжевым светом пещеры Яшмовой горы, как валит дым из окон, и как ужасно выглядет её некогда величественная мощная фигура. Голова закружилась, и она уронила её на лапы Солнышко.       Надежда подвела Вещунью. Не стоило верить Звездокрылу, не стоило его, одержимого, отпускать. Он не выбрался из библиотеки. Наверное, захотел забрать как можно больше, и в итоге это его подвело. Звездокрыл умер вместе с академией, в чью бесконечность жизни Вещунья верила также, как в своего мужа.       Она идиотка.

***

      Она бежала.       Словно кораблик, угодивший в шторм, или как пёрышко, пущенное на воду в надежде, что оно настигнет места, о котором ты подумал: бросаемая из стороны в сторону, бесконечно одинокая и не понимающая, как теперь быть. Она бежала по лужам крови, под проливным дождём, и небеса горели, дочерна сжигая облака, источая луны и солнце, что встали ровной линией над Пиррией. Она бежала за Звездокрылом, но, сколько бы ни старалась, не могла его настигнуть. Он шёл медленно, как обычный дракон, и в то же время так быстро.       Вперёд, только вперёд — во свет манящий, где нет боли, запаха дыма и слепоты, где есть только чувство лёгкого полёта. Туда уходил Звездокрыл, оставляя за спиной её, своего ребёнка и друзей. Там, у входа, его ждали фигуры драконов. Подтянутые, коренастые, высокие, низкие, сгорбленные и прямые. Она выкрикнула его имя, протянула лапу в стремительном прыжке, а потом утонула в озере крови…       Там было тихо, и там страх оставил её.       Вещунья резко вскочила, проснувшись в темноте, и вскрикнула. Сердце её подскочило, больно ударилось о грудь и заходило, как заведённое. Дыхание сбилось, сколько бы Вещунья ни старалась, она не могла вдохнуть глубже. Перед глазами её мелькали алые всполохи, белые полосы света, в которых исчезал её муж, на языке металлический вкус крови и горький — ужаса… Яйцо было крепко прижато к груди, точно оно было картой полного чудовищ сложного лабиринта. Ей казалось, она слышала биение маленького сердца. Шершавая фактура и блеск серебра его вернули Вещунью в реальность.       Реальность… она обрушилась на Вещунью и накрыла собой, как мягким саваном, и после недолгого недоумения она поняла, где находится и что вчера произошло. Вещунья прерывисто вздохнула, осмотрелась. На скорую лапу построенное убежище от непогоды стояло хорошо, без щелей, через которые мог бы проникнуть дождь. На каменистой земле отражали льющийся утренний свет и голубое небо лужи. Солнышко сидела на улице, её спинной гребень трепал ветер. Она наблюдала за призрачным силуэтом Яшмовой горы, неподвижная, как статуя.       Душа Вещуньи сжалась. В глазах родились слёзы, и она прижала лапу ко рту, чтобы не вскрикнуть снова.       Звездокрыла больше нет.       Она вышла из палатки, шатаясь. Лапы точно остались без костей, спина плохого сгибалась. Солнышко обернулась на шорох. Вещунье показалось, будто Солнышко тоже умерла, и сейчас перед ней призрак. Та была худенькая, вся грязная и задумчивая. А потом песчаная ошарашила её известием:       — Пока ты спала, я посетила академию. Звездокрыла я не нашла.       — Думаешь, он жив? — слабая надежда затеплилась в когтях Вещуньи. Почему она вообще решила, что Звездокрыл погиб? Почему просто не завален обломками, не потерял сознание? Нервная улыбка изрезала её лицо. Вещунья качнулась вбок.       «Ты такая тупая! Разумеется, он смог выж…».       Но Солнышко разбила её надежды.       — Один из метеоритов угодил этажом ниже нашей библиотеки, раскрошив потолок. Там разве что щепки, полусгоревшие свитки, пепел и огромное… это огромное, чёрное, космическое… — судя по тому, как резко она замолкла, слёзы сдавили горло. Солнышко взяла себя в лапы, чтобы договорить: — Я хочу верить, Вещунья. Я искала. Пока ты спала, я рыскала по академии, я разбирала завалы. Там ничего нет. Если он застрял — мы никогда его не вытащим. Если он выжил — почему не прилетел к нам?       — А если летел, но ему, как и нам, пришлось приземлиться где-то неподалёку? Может, он ранен или отравлен дымом… — Вещунья тараторила прямо как в детстве: ища надежду там, где её не может быть, и подвязывая все хвосты, чтобы сплести из них эту надежду. Солнышко смотрела на неё затравленным, заплаканным взглядом. Вещунья не замечала этого. Она продолжала строить фантастические теории о том, как слепой, пусть и невероятно умный и привыкший жить со своей слепотой дракон мог выжить, пока все вокруг него горело и рушилось, и почему, если выжил, не дал знать.       Она не хотела, чтобы её мог оказался правдой. Звездокрыл не ушёл, он где-то там, и его можно спасти…       — Вещунья.       — А если его унесло течением? Наши подводные реки впадают в Алмазную… или он в последний момент, почувствовав, откуда дует ветер, пролез в один из проломов и спрыгнул перед тем, как этот метеорит прилетел?       — Вещунья.       — Может, его подбило, и он упал где-то среди тех деревьев…       — Вещунья. Горевших деревьев. Горевших кустов.       — Не все же сгорело! Ты посмотри!       — Ну будешь ты его искать, — предположила Солнышко. — Хоть каждый миллиметр обшарь. Ты его не найдёшь. Тем более у тебя сейчас есть дела куда более важные.       — А если… — что-то не дало ей договорить. Дракониха поняла, что все это время смотрела на свои лапы, будто чем-то пристыженная, и Солнышко глядела на неё, вытянув шею и приподняв голову, так что могла наблюдать за её обезображенным истерикой лицом. Это глупо, бесполезно — чего ради сотрясать воздух, нужно лететь и искать! Но как, где искать? И что будет с яйцом, не свалить же его на Солнышко? И куда вообще идти потом? Что дальше? Последнее она произнесла едва шевеля губами: — Если…       Песчаная зажмурилась, опустила голову и вздрогнула. Вещунья огляделась. Алмазная река. Дым все ещё висит над Пиррией. Тянущиеся во все стороны света острова желтого, зелёного, коричневого, серого и прозрачного, как зеркало. Где-то высоко и далеко — белое. Ещё дальше — синее-синее. И все выглядело так обычно, будто ничего не произошло. Но вот, приглядываясь, Вещунья поняла, что реки, будто бочки, переполненные пивом, раздались вширь, деревья лежат, а не стоят, дождевой лес не сплошь зелёный, а со множеством чёрных участков, и голые жуткие деревья на них скалятся, отпугивая любого пришельца. Было много таких маленьких на вид изменений, и чем чаще они попадались на глаза, тем становилось страшнее.       Вещунья не видела и одной сотой постигшей континент участи. Это было так, просмотром мелкой драмы с незначительными конфликтами, далёкой от реальности и не затрагивающей исключительно её. Вещунье показалось, будто ей дали по голове, и весь мир, казавшийся устойчивым и перевернувшийся, когда Карапакс предсказал прилёт планеты, снова перевернулся.       — Пиррия… — смогла лишь произнести она. — Мы выжили…       — Да? О, — Солнышко немного удивилась. — Точно. Комета…       Вещунья уставилась на небо. Комета. Камни из облаков. Та огненная звезда… Затем вернула глаза к земле. И пожары, и смерть, и разрушения. Они будто оказались в будущем, которому не принадлежали, в котором должны быть мертвы. Но умер Звездокрыл. Её драгоценный Звездокрыл, напуганный дракончик, принесённый Провидцем на остров ночных… Вещунья сама себя не узнавала. Как будто из неё вырвали все, из чего строилась её личность, и растоптали. Она была пустой, сама себе незнакомой, и в собственных мыслях ей стало тесно. И тогда будто вышла из тела и стала воздушной. Она не чувствовала лап, крыльев, чешуи, своего дыхания. Была лишь она, баюкающая свежую рану, которая все сочилась кровью и не могла закрыться, и мысли о юном Звездокрыле и его зелёных добрых глазах до того, как их пожрал огонь.       Солнышко рассматривала яйцо, гладила её. На одно мгновение Вещунья пришла в бешенство, и ей захотелось броситься к ней, оттолкнуть и защитить своего детёныша, но слабая связь с происходящим её держала от безумств, а мысли о Звездокрыле заморозили всякую злость. Солнышко поняла, что с яйцом все в порядке, и вынесла его на солнце. Было тепло. Ещё август, подумала Вещунья, а, казалось, что пролетела целая жизнь.       — Нужно лететь в Радужное королевство, — сказала Солнышко. — Там яйцу будет лучше, да и нам…       — Надо проверить, как там дела.       — Да, — кивнула песчаная. — Начнём с этого.       С этими словами она предложила ей свою лапку, и Вещунья приняла предложение. Маленькая и при этом сильная, Солнышко потащила Вещунью за собой, закрепила на ней яйцо, и ободряюще улыбнулась. Эта улыбка была похожа на густую тень, сквозь которую старательно продирался слабый свет, и на ту же рану, что болела на душе Вещуньи.       «Она тоже потеряла любимого дракона, — эта мысль прозвучала отстранённо, как если бы её произнес про себя кто-то другой. — Как странно… мы обе лишились Звездокрыла, и теперь она помогает мне, как тогда помогла…».       Интересно, закончится ли их совместный путь когда-нибудь? Разойдутся ли они каждая своей дорогой? И почему Вещунье казалось, что, лишившись и Солнышко, она просто умрет?       — Ты готова?       — Да.       — Эй, — она переплела её хвост со своим, и ночная увидела в глазах Солнышко слёзы. При этом её голос звучал почти счастливо, пусть ломался, пусть падал на самый них и поднимался высоко, до писка. — Все будет хорошо! Ты справишься!.. Сейчас мы отправимся в дождевой лес, найдём всех, кто спасся, и… и будем восстанавливать мир по кусочкам! Что думаешь?       Вещунья подумала и пришла к выводу, что не знает. Она уже ничего не знала. Не дождавшись ответа, Солнышко грустно вздохнула и прыгнула с утёса вниз, расправив свои золотые крылья. Под ними ревела Дельта Алмазной реки, разбиваясь о камни, шумел ветер. Вещунья, ничего не думая и не чувствуя, полетела за Солнышко следом.

***

      Смерть… только смерть.       Когда Цунами проснулась на разорванной постели, Ореола сидела рядом, только в её взгляде не было осуждения — только беспокойство. Уж ей-то Цунами могла поведать о снах. О Беде и Солнышко, Вещунье и Холоде, о них с ней. О горе, которое в мире кошмаров обрушилось на Пиррию. И когда Ореола спросила что происходит, директриса Яшмовой горы и бывшая принцесса Морского королевства приподнялась и, вздохнув, заговорила. Обо всех снах, что приходили к ней раньше и пришли сегодняшней ночью. О хаосе своих черных сновидений. Она поведала обо всем самом страшном, темном, как зёв самой глубокой пещеры Пиррии, и печальном, как детский голодный плач.       Ореола слушала молча, ночная осенняя мгла скрывала её искрящиеся глаза, цвет чешуи — какие чувства испытывает королева, в ужасе ли она? Поражена ли она героизмом своего верного советника? Гибелью Потрошителя? Горем Глина? Смертью Звездокрыла, которую Цунами даже не видела, но прочувствовала через сердца Вещуньи и Солнышко? Что думает она о Карапаксе и его разбитом, подпаленном, точное мясо на костре, теле?       — Как хорошо, — сказала она наконец. — Что никакая комета не прилетала и что у нас есть магия для защиты от подобных угроз. Никому не придется жертвовать своей жизнью. Пиррия не умрет, Цунами — ни мгновенно, ни постепенно. Она не умрет, пока жив хоть один дракон, — она взяла свою будущую жену за лапу, при лишила к ней мордочку. — Не бойся, пожалуйста. Все уже позади.