Письма

Весна в Петербурге выдалась серой и дождливой. Великий князь Николай Павлович, проживший и конец осени, и зиму без своего тульчинского демона, внешне казался собой прежним, будто не было той роковой поездки в Малороссию. Муштра, балы, театры, светские вечера — где здесь думать о содомитском влечении, но внутри тлели страсти. Ночью, бывало, накатят мысли о Павле Ивановиче, его глазах цвета грозового неба, удалой стати, свободолюбивом нраве. Ни к кому Николай не испытывал таких сильных неутихающих чувств. Тянулись вереницы дней, когда Николь в тайне надеялся, что Павел прибудет в столицу вновь — незабвенный и потрясающий — но вот уже началась весна, а роковой полковник всё оставался в далёкой Малороссии по долгу службы. Ники хотелось написать Паше, отбросив все сомнения, излить на бумаге муки ожидания и жажду встречи, но как только великий князь брался за перо, спотыкался о, казалось, нерешаемую проблему — как же доставить письмо в далёкий Тульчин, еще и чтобы не вызвать подозрений, а также чтобы никто не прочёл? Вновь отправить Владимира уже нельзя, так как это было бы подозрительно со стороны его командира, который мог пустить ненужные толки. Оттого Николай изливал переживания лишь в дневнике, да и там шифруя латинскими заглавными буквами. Всё изменилось после свадьбы великого князя Михаила в феврале 1824 года… — Скоро в моей жизни траурный день, — сокрушенно говорил Михаил о предстоящей свадьбе тет-а-тет с Николаем. — Неужели твоя супруга настолько дурна собой? Я слышал, она прелестна. — Немецкая лошадь, — вздохнул Миша. — Прав был Константин относительно немок. — Немки бывают очаровательны, — со знанием дела заметил Ники, и его холодные глаза сверкнули задорным огнем. — В постели, но не в совместной тюрьме, мой любезный брат. Тебе крупно повезло жениться по любви. — Да, мы ладим с моей милой Шарлоттой — Ты счастливый человек, — заметил Михаил, и Никс, будто вспомнив что-то, вновь надел холодную ледяную маску. В начале февраля свершилось роскошное торжество, где жених был мрачнее тучи и на невесту почти не смотрел. И на венчании, и на свадебном балу Мишель был так хмур и печален, будто его не женят, а ведут на казнь. Император Александр, в своей привычной манере будто не замечая ничего особенного, после праздничного ужина поговорил с Мишей тет-а-тет и поручил им с новоиспеченной супругой весной совершить путешествие по губерниям. Михаил от подобной перспективы стал ещё суровее. У Николая же, когда он от брата узнал подробности, появилась идея. Одно из мест, куда новобрачные должны были заехать, — Киев, что недалеко от Тульчина, а значит можно было бы без подозрений отправить своего адъютанта доставить письмо Пестелю. Николай был бы не прочь поехать сам с молодой четой, однако Александр не одобрил со словами «Нечего мешать молодым, ты мне нужен здесь». Слова Ангела все ещё оставались непреложным законом для Ники. Накануне отбытия брата Николай, наконец, с упоением взялся за сочинение письма возлюбленному:       «Mon chere Pasha, я очень давно к тебе не писал; главнейшая причина была та, что я надеялся ежедневно, что ты приедешь в Петербург, но теперь, когда я вижу, что сия желанная минутка не так скоро приблизится, я решился тебе написать обо мне. Жизнь моя идёт в привычном русле в круге дел и обязанностей. Здесь ничего нового, разве что мой младший брат женился на прелестной немецкой принцессе. Свадьба прошла достойно, впрочем ничем особенным не блистала.       Зима в Петербурге выдалась холодной, хоть и началась слякотно, в декабре доходило до 3 градусов тепла, в январе метели, от -9 до -14, в иные дни было так холодно, что и носа не высунешь, а что поделать, если природа не властна над нашим долгом. Я радуюсь тому, что хороший климат юга позволяет тебе вполне наслаждаться прелестями Малороссии, и молю Бога о твоем здравии. Полком своим я сейчас изрядно доволен, приятно видеть общее усердие. Раздражают только некоторые генералы.Зимою был смотр Семеновского полка, медленным шагом, ускоренным и в колоннах, отрадно было смотреть на них. Благословенный брат мой, наш Ангел, не изволил на меня серчать, напротив, кажется, сейчас он мною вполне доволен. Балы на Масленицу были великолепны, только офицеры расхлябаны, а дамы скорее наряжены, чем красивы.       Как ты, Паша? Как дела на юге? Паша, я очень по тебе скучаю. Бывало вспомню: а не сон ли то был. Иль услышу шаги по лестнице, все чудится, ты войдёшь, столь дерзкий, сколь и незабвенный. Не нахожу надобности уверять, что если мне сегодня чего-либо недостает, это лишь твоего присутствия; но так как я убежден, что этого требует твоя польза, то нахожу в этом утешение. Хотя видеть и слышать тебя составляет для меня счастье, я счастлив писать тебе и вспоминать чудесное лето, и грешную осень. Не смейся надо мной, полковник Вятский, ибо с тобой я сам не свой. Тебе обязан я тем, что познал все, что есть самого судорожного и мучительного в жизни и все, что есть в ней самого ошеломляющего.       Береги себя, мой милый друг, и возвращайся ко мне наглым и прекрасным. На всю жизнь нежно любящий тебя Николь» Николай с волнением перечитал письмо, представил, как Паша будет его читать и улыбнётся очаровательнейшим образом. Эх, скорей бы настала новая встреча с удалым полковником Пестелем… Николь аккуратно вложил письмо в конверт из плотной бумаги и поставил бурую восковую печать с императорским двуглавым орлом. — С Богом, — выдохнул великий князь. Повелел гвардейцу вызвать адъютанта, которого великий князь считал наиболее надёжным. Иван Андреевич Перовский происходил из обедневшего дворянского рода, оттого крепко держался за должность и расположение царской фамилии. Около 30 лет от роду, служил у великого князя Николая чуть больше пяти лет, ездил с ним и на смотр в Малороссию в 23м. Шефа уважал, защищал перед сослуживцами, порой попадавшими под тяжёлую монаршью руку. Сам же никогда Николая не подводил, а в будущем надеялся на его протекцию в повышении чина, оттого с воодушевлением исполнял его поручения. Николай разумно посчитал, что Иван Андреевич лучший вариант из имеющихся. Вскоре адъютант стоял перед великим князем, как штык. — Ваше Высочество, — адъютант отдал честь. Николай кивнул ему в ответ, в руке держал запечатаный конверт. — Иван Андреевич, я желаю, чтобы вы исполнили ответственное поручение, — медленно начал Николай Павлович. — Вам необходимо будет отправиться в Малороссию и доставить письмо лично в руки полковнику Пестелю. Вы помните его? — Да, Николай Павлович, — адъютант кивнул, но его глаза удивленно забегали. — Могу я задать вопрос? — Спрашивайте, — Николай нахмурился. — Отчего вы не воспользуетесь услугой фельдегера? — Оттого, что это письмо особой важности, — отрезал великий князь, сверкнув глазами. — Из рук в руки лично полковнику Пестелю, вам ясно? — Николай глядел строго с высоты немаленького роста, давил на адъютанта. — Так точно, Ваше Высочество, — Иван Андреевич покорно склонил голову, но на лице была досада из-за неожиданной необходимости совершить далёкое путешествие. — Чудно. Отправляйтесь вместе с делегацией Михаила Павловича. Держите в тайне моё поручение. Я могу на вас положиться? — Николай чуть смягчил голос, чтобы расположить адъютанта к себе, зная, как тот желает продвинуться по карьерной лестнице. — Да, разумеется, Ваше Высочество! — адъютант приободрился. Николай передал ему письмо и чуть провел по эполету, демонстрируя расположение. После Иван Андреевич окрыленный упорхнул из кабинета, а Николай, сурово сдвинув брови, напряженно проводил адьютанта взглядом, молясь Богу, чтобы тот не вздумал вскрыть письмо. Где-то далеко на юге, в Малороссии, в апреле было заметно теплее, чем в Петербурге. Крестьяне во всю распахивали пряно пахнувшие поля, а в это время экипажи вязли в непролазной грязи. Павел Пестель, браня под нос размокшие дороги, трясся в экипаже по двум причинам: ежегожное собрание управ Южного общества в Киеве и поручение Киселева присутствовать полковнику на приёме у великого князя Михаила, посетившего Малороссию вместе с новоиспеченной супругой. «Что ж ты, Ники, не соизволил посетить Киев вместе с братом», — с досадой думал Павел, глядя в окно на мрачное небо и бескрайние поля с жахлой травой. Затянувшаяся разлука тяготила мятежную душу. Терзали желания, но не просто похоть, как раньше, а необходимость видеть, касаться, любить именно Николая, своего ангела. Хотелось сжать его генеральский мундир, поймать губами бьющуюся жилку на шее, самому отдаться крепким объятиям возлюбленного. Возвышенная любовь равных. Из мыслей Павла выдернул резкий толчок, от которого полковник подскочил и свалился на пол — экипаж наехал на колдобину. — Бляха муха, да сколько можно! — по-русски выкрикнул Пестель, позабыв о дворянских приличиях. — Извиняйте, Павел Иванович, — послышался хриплый голос Савченко. Пестель сел обратно, потирая ушибленный локоть. Давние рубцы на ноге противно заныли. Настроение стало ещё хуже. Теперь Павел погрузился думами в предстоящее собрание южан. Вести из Петербурга поступали нерадостные — северяне не желали объединяться, тем более принимать «Русскую правду», о чём ему накануне в красках поведал вернувшийся из столицы Волконский. Следовало ныне на собрании определиться с дальнейшими действиями Южного общества. Перед глазами вскоре предстала застава Киева, дорога стала ровнее, колеса застучали по брусчатке. Павел Иванович рассеянно глядел на разноперые каменные и деревянные дома, золотистые купола церквей, неубранную грязь, талые кучки снега. Остановиться Пестель решил у Василия Давыдова, давнего приятеля, наиактивнейшего члена «Союза Благоденствия», а ныне одного из руководителей Каменской управы Южного общества. Отставной полковник Василий Львович тем более сам в письме проявил к Павлу Ивановичу любезное гостеприимство. Тем лучше, не придётся тратиться на гостиницу. Тем временем Сергей Трубецкой успел написать письмо Сергею Муравьеву-Апостолу, где рассказал о том, как «бредит» полковник Пестель и сколь опасно его слушать. Князь проявил писательский талант, изобразив явление полковника в Петербурге в виде древнеримской трагедии, которую «читал общий знакомый и в которой все лица имеют ужасные роли». Полковник Пестель предстал в письме достаточно агрессивным и неудачливым Брутом, чьи идеи отверг благородный Марк Антоний и внезапно пылкий Катулл, под именем которого, надо полагать, прятался Кондратий Рылеев. Сергей Муравьев-Апостол читал письмо Трубецкого Михаилу Бестужеву-Рюмину, невольно посмеиваясь над образами князя. — Миша, наша словесность многое потеряла без литературных творений Сергея Петровича. — У нас есть талант господина Рылеева, Сереж, — ответил Михаил, пролистывая свежий выпуск «Полярной звезды», что Трубецкой любезно прислал вместе с письмом. Тут же Миша серьезно, глядя в глаза другу, спросил: — Как ты думаешь следует после этого надеяться на полковника Пестелю? — Посмотрим, Миш. В любом случае надо с ним обсудить наше дело и послушать его мнение. Муравьёв-Апостол и Бестужев-Рюмин не были похожи внешне: брюнет и блондин, Сергей выглядит взросло на фоне вечно юного Миши, у Миши усики, у Сергея романтичные кудри, но оба друга отличались пылкостью и страстным желанием спасти Отечество от тирании. Пылкий Муравьев-Апостол рвался в бой и требовал начать революцию немедленно. — Главный вопрос, который надо скорее решить безотлагательно, — начал Муравьев-Апостол на собрании, — это вопрос выступления. Нам следует не ждать удобных обстоятельств, а стараться возродить оные. Предлагаю начать действие открытым возмущением, отказавшись от повиновения. — Быстрота и смелость предприятия обеспечат нам успех! — воскликнул Бестужев-Рюмин. — Где же вы предполагаете начать возмущение? — спросил Пестель. — Здесь, на юге, — ответил Муравьев. — Верный путь к междоусобию, — заметил Юшневский. — Неужели события в Испании вас ничему не научили, Сергей Иванович? — спросил Пестель. — Риего совершил роковую ошибку. И заметьте, Россия не Испания. Испанцы уже знали, что такое Конституция, а у нас? Павел, когда речь шла о деле всей его жизни, становился серьезным и упрямым, просчитывал все на шаг вперед, однако, смотреть на Сергея и Михаила, двух соратников, будто являющих единое целое, Паше было и отрадно, и грустно. Отрадно, потому что подозревал он между ними любовь, ту самую, высшую, которой горел Пестель всю жизнь, едва познав себя. А грустно, потому что Муравьев-Апостол и Бестужев-Рюмин были неразлучны, а Павла с его возлюбленным разлучили версты и тиски монархии. Стоило Павлу задуматься, как пылкий Бестужев-Рюмин, сверкнув карими глазами, воскликнул: — Солдат агитировать — дело несложное, я берусь за это… — Спокойнее, Михаил, я еще не все сказал, — одернул его Пестель. — Одно дело поднять солдат против плохого царя за хорошего, другое — объяснить им, что воевать мы идем за конституцию и права. И объясните, пожалуйста, как вы хотите все сделать без Петербурга? Ведь там мозг страны, оттуда инадо начинать, мы же должны только поддерживать петербуржцев. — Так можно прождать до второго пришествия! Мы справимся без них, — убежденно произнес Сергей. — С четырьмя полками? И как вы это представляете, позвольте спросить? Начать возмущение на юге без поддержки Петербурга, значит дать правительству мобилизовать свои силы и вступить с нами в борьбу. Если это и не приведет к нашему разгрому, то, во всяком случае, развяжет жестокую междоусобную войну. Мой план иной, — Пестель сделал паузу, готовясь сообщить то, о чём думал месяцами, его глаза сверкнули хищным стальным блеском. — Я предлагаю организовать cohorte perdue из к обшеству не принадлежащих, они должны будут убить царя на смотре — это вызовет замешательство власти. А в Петербурге, северные же члены тем временем провозгласят новое правление. Мы на юге поддержим их и обеспечим действительный успех революции. — Bce это потребует очень много времени, — возразил Муравьев, — а оно дорого. — Но это очень важный вопрос и нам нельзя выступать необдуманно, тем более без ведения северян. — И все же, коль будем медлить нас могут раскрыть. Сергей Петрович Трубецкой опасается сего. — Сергей Петрович опасается всего! — воскликнул Павел. — Северянам надо бы раз в десять быстрее набирать силы, учитывая их месторасположение. — Что ж на этом мы сходимся… — задумчиво произнёс Муравьев-Апостол. — Петербург надо тревожить чистыми набегами, — сказал Миша и улыбнулся задорной улыбкой шаловливого юноши.- Верно, господа, мы из своих половецких степей должны тревожить северную столицу постоянными набегами. — Мишель у нас начитался Карамзина, — улыбнулся Сергей и похлопал друга по плечу, — и теперь сыпет примерами из буйной нашей истории. Сергей Волконский заметил: — Надо вновь ехать Павлу Ивановичу. Его суровый тефтонский ум наведет порядок. Сердце Паши забилось сильнее: надо ехать, воистину, и увидеть северного принца, и целовать его прелестные губы Пестель весело улыбнулся, подмигнул Сергею Волконскому. — Поеду, и в этот раз добьюсь принятия «Русской Правды». Право, все в этой комнате согласны, что Россия должна быть республикой, а рабство следует немедленно уничтожить! Все поддержали Павла Ивановича аплодисментами. — Выпьем за наш грядущий успех, господа! — воскликнул Муравьев-Апостол. — Ура! — поддержал его Бестужев-Рюмин. Все заговорщики чокнулись и далее обсуждение вертелось вокруг положений будущих глав «Русской Правды», а также вопросов вербовки новых членов общества. Павел чувствовал себя в кругу дорогих друзей и верил серцем, что когда-нибудь они все вместе будут творить историю. На следующий день после завершения собрания Пестелю пришлось приступить к менее приятному для него делу — посетить приём великого князя Михаила, что проходил в губернаторском дворце и поставил на уши всех местных чиновников, однако — провинция есть провинция! — светское общество напоминало пародию на столичных аристократов. «Заносчивый юнец и бабник», — так окрестил про себя великого князя Павел Иванович, глядя, как тот флиртует с провинциальными дамочками, будто и забыв, что приехал сюда с новоиспеченной супругой, а замужние дамы и юные девы томно машут веерами в надежде сорвать куш от связи с братом императора. С Николаем, на взгляд Павла, Михаила роднила лишь голубизна глаз и золотистость волос, и то у младшего волосы были рыжее, в остальном же младший великий князь всем собой напоминал юную версию Константина Павловича. «Рыжий сатрап», — придумал еще одно прозвище Пестель. О великом князе Михаиле говорили, что он ещё больший фрунтовик и палочник, чем Николай. Но более всего удручало Павла Пестеля, что не находил он в голубых прусских глазах младшего Романова того, что нашёл в своём любимом Ники: возвышенную печаль, загадочную грусть, которая пряталась подо льдом, подобно скованной Неве. «Что ж делать-то с Михаилом после переворота? — размышлял заговорщик. — Александра и Константина убить не жалко, Николая я защищу, а этого, хм, может в Петропавловке запереть? На первое время уж точно» От размышлений Пестеля отвлёк неожиданно подошедший офицер в адъютантской форме. — Добрый вечер, Павел Иванович, вот так удачная встреча. Павел удивлённо и по привычке своей службы напряженно оглядел лицо, показавшееся ему смутно знакомым, а серебристые эполеты навели на некоторые подозрения, кто это может быть. Отдал честь. — Бонжюр, ваше благородие. Напомните, прошу, ваше имя. — Иван Андреевич Перовский, адъютант Его Высочества Николая Павловича. Мне поручено передать вам от него письмо. Сердце Паши задрожало, гулко забилось в груди. Полковник обескуражено посмотрел на протянутый желтоватый конверт, затем резво схватил, не веря своим глазам. — Благодарю, — просипел в ответ. Адъютант по-военному кивнул. — Коль вы пожелаете передать ответ, найдёте меня в свите Михаила Павловича. Честь имею. И адъютант растворился средь танцующих пар, а Паша неверяще прижал письмо к груди. Павел скорее покинул приём и в экипаже, под мерный стук колёс взволнованно вскрыл письмо Ники. Пред взором предстал аккуратный почерк с красивыми завитушками и романтичный французский. Павел с упоением забегал взглядом по строчкам. Зима в Петербурге, жизнь Никуши, полки, смотр… «Паша, я очень скучаю по тебе… счастлив писать тебе… возвращайся ко мне наглым и прекрасным» — Николь… — улыбка растянулась до ушей. Благо, никто не видит полковника Пестеля. Нечего видеть его таким счастливым. Вернувшись к дому Давыдова, в котором остались лишь слуги, ведь хозяин изволил посетить приём великого князя, Павел заперся в выделенной ему гостевой комнате и в десятый раз перечитал милое сердцу письмо. Тут же, едва отложив дорогое послание, полковник смочил белоснежное перо в чернилах и принялся выводить ответ Никуше.       «Mein lieber Nika,       Слава Всевышнему, не в твоем благородном характере оставлять меня без вестей о себе. Я дождался от тебя письма, а дождавшись, был счастлив и печален одновременно. Счастлив оттого, что получил от тебя известие, а печален оттого, что не с тобой, так мучительно долго тянется время вдали от тебя и так невозможно испросить отпуск раньше лета, чтобы полететь к тебе, подобно мотыльку. Ники, я всегда был совершенно равнодушен ко всему неприятному, что может со мною случиться; но взамен этого я бесконечно чувствителен к малейшему знаку внимания. Я прочитал твоё письмо и теперь непрестанно думаю, как бы скорее сорваться к тебе. Ники, я вечно воюю с людьми и обстоятельствами, что ж, даже если некто из здешних генералов окончательно облысеет, клянусь, что раздобуду летом отпуск. «К Клеобулу я как бешеный лечу, Клеобула я глазами проглочу…».       Зима в здешних краях немногим лучше столичной, так же показывает все свои прелести: мороз, снег, слякоть, etc. Холод стоял премерзкий, как и в сердце моем без тебя. Полк мой был расквартирован на зимних квартирах, так что ничто кроме удручающей работы с бумагами не могло отвлечь меня от тоски по тебе.       Что ж, позволь поздравить тебя с наступившим новым годом и от всего сердца пожелать, дабы 1824-й год во многих или некоторых отношениях не был хуже прошедшего, в коем я имел счастье встретить тебя, мой ангел. Желая тебе здоровья и веселья, желаю и не забывать меня так же, как я помню о тебе, мой любимый мальчик, каждый день и ночь. Ники, любовь моя к тебе беспокойна и мучительна. Бывает так тяжко в разлуке, что ночами я сажусь на Буцефала и скачу по округе, так что местный народ полагает меня оборотнем.       С нетерпением жду, когда смогу уже обнять тебя и снять твой достопочтенный мундир, чтобы снова увидеть растрепаного Ники, любимого Патрокла у себя на коленях, лобзать твои губы, шею и не только… Хочу тебя до изнеможения. По заветам «Сентиментального путешествия», жажду испытать живейшее из наших наслаждений, что окончится содроганием почти мучительным. Высшее наслаждение, lieber Николь, потому что наша любовь равных являет собой высшую ступень проявления чувств. Вспоминаю твою дрожь, могу вообразить, как ты смущаешься, читая сии строки. Я, конечно, не фразер, и сказанное мною есть язык моих чувств.       Прими уверение в том, относительно чего ты не можешь сомневаться, то есть, в моей полной и совершенной преданности к твоей особе. Как только мне будет возможно выйти в отпуск, я тотчас же пущусь в дорогу, чтобы не терять даром времени, так как весна в наших краях и твоё долгожданное письмо лишило меня покоя. С высочайшим уваженном имею честь быть, покорнейшим, послушнейшим и порою дерзким Павел Пестель.» ~~~ День великого князя Николая прошел как обычно, в круге обязанностей. Привычка быть на виду и исполнять представительные функции члена императорской фамилии была вбита с детства. С утра — посещение вдовствующей императрицы- матери, которая, как и в детстве, чинно дала руку в белых перчатках для поцелуя. Светские разговоры, Мария Федоровна смотрит доброжелательно, но холодно, будто все просчитывает, ставить ли дальше на этого сына или пойдет следующий. Ни поцелуя, ни ласкового сердечного слова великий князь от нее никогда не слышал, очевидно, немецкая сентиментальность вырвется, когда Николай займет престол, никак не раньше. От матери Николай держал путь в полк, а затем собирался домой в Аничков дворец. После чаепития с женой, игр с детьми- отдушина дня — вечером ждал прием в Аничковом. Каково же было нежданное счастье Николая, когда в этот серый сырой день прихотливой питерской весны узнал он о возвращении Михаила и его свиты из путешествия. — Как тебе поездка, любезный Мишель? — спросил его Ники за чаем. — Чудесно, — Михаил мечтательно посмотрел на потолок с витиеватыми амурчиками. — Бабы везде хороши! — добавил Миша в стиле Кости, и Николай аж поперхнулся от неожиданности. — Что? Ты ж… А супруга? — Ох, не напоминай, видеть ее не могу. Да и она тоже, не твоя Шарлотта… С характером она, лягается лошадь, — Миша задумчиво поскреб край белоснежной скатерти, затем махнул рукой. — Что ж, пора мне в полк, муштра — моя страсть, а это всё пустое! — и Мишель, кивнув на прощание, как ветер сорвался к Московскому полку, даже чай не допил. — Вот так дела… — протянул Николай Павлович. Ему ли было Мишу осуждать, но почему-то, пока младший исполнял роль Константина Павловича, Николай решил надеть маску примерного семьянина. Вскоре прибыл Иван Андреевич. Едва сменив дорожный костюм, сразу к патрону с исполненным поручением. Сердце Николая жадно забилось, и он повелел пустить Ивана Андреевича без очереди. — Ваше Императорское Высочество, поручение исполнил. От полковника Пестеля имею наказ доставить письмо. Николай сидел, будто просматривая какие-то бумаги, притворяясь безразличным, но сердце его сбивчиво стучало от знакомого родного имени. «Наказ от Пестеля — узнаю Пашу», — подумал он, едва сдерживая улыбку. — Благодарю вас, Иван Андреевич. Адъютант достал письмо и передал лично в руки великому князю. — Я надеюсь, что оказанная вами услуга останется конфиденциальной, я же старание ваше не забудуя и собираюсь подать рапорт о вашем повышении, — непривычно пылко заверил великий князь на радость офицеру. Стоило адъютанту выйти, как Николай принялся вскрывать конверт. Какое счастье смотреть на пашин нервный почерк, читать его слова… Хочет приехать, скучает, рвётся снять мундир… Николай, невольно покраснев, перечитывал письмо любимого, выведенное на любовном французском, и повторял по-русски одними губами: «Паша»… С женой и детьми Николай теперь был весел, и давно таким его не видела Шарлотта: он даже шаловливо ущипнул жену, когда та рассказывала о новом, прочитанном ею сентиментальном романе. «Если там есть рыцари, то роман небезнадежен, дорогая» Вечером великий князь вновь перечитывал письмо от Павла. Крамольные и такие манящие слова Паши. Глаз скользил по еще одной греющей душу фразе: «Прими уверение в том, относительно чего ты не можешь сомневаться, то есть, в моей полной и совершенной преданности к твоей особе». Николай поверил в то, что когда-нибудь они с Павлом будут вместе, в столице, более не разлучаясь. «Паша, — мечтательно подумал великий князь, — я тебя люблю».