SELF_DESTRUCT.exe

Снова сон, пленительный и сладкий, Снится мне и радостью пьянит, — Милый взор зовет меня украдкой, Ласковой улыбкою манит.

Знаю я — опять меня обманет Этот сон при первом блеске дня, Но пока печальный день настанет, Улыбнись мне — обмани меня!

— Иван Бунин

      Утомлённые, но полные интереса глаза пристально уставились на потрёпанный конверт с письмом. Рука осторожно коснулась шершавого края, почти не веря своей находке. Внутри лежала изящная открытка с витиеватой надписью: «Я дарю тебе способность видеть чудо». Буквы в полумраке ожили, пульсируя, как маленькие сердца, притягивая взгляд, словно магниты. Зубл погрузилась в них с такой страстью, что окружающий мир начал растворяться, как акварельный рисунок под тёплым летним дождём. Края письма подпалились, и она почувствовала, как её сознание уносится в этот мир слов. Вдруг она моргнула, и конверт, по взмаху волшебной палочки, исчез, оставив лишь лёгкое воспоминание о его существовании. Вместо знакомого шумного цирка, она оказалась на огромной ночной ярмарке, где магия сменила привычные клоунские номера и арену. Луна, скрытая за густыми облаками, придавала всему вокруг таинственный оттенок, а воздух был плотным и сладко-приторным, наполненным ароматами жжёного сахара, пыльцы роз и воска от горящих свечей, которые отбрасывали мерцающие тени на деревянные прилавки и яркие шатры.       Небо напоминало изысканное произведение искусства, сотканное из алхимических элементов зла. Над головой, касаясь бархатно-фиолетового неба, лишённого даже намёка на звёздное мерцание, величественно вращалось огромное Колесо Фортуны. Оно состояло из множества тонких нитей, которые переплетались в замысловатый узор, напоминающий сложную паутину судьбы. Каждый сегмент колеса, подобно витражу, был наполнен загадочным светом, обещающим раскрыть тайны твоего будущего, как древний свиток, тщательно скрытый от посторонних глаз и доступный лишь избранным.       Прикоснись к этому колесу, почувствуй его прохладную, почти живую поверхность, и позволь ему сделать свой выбор. Возьми в руки этот помидор, оскверни фреску и сделай свой выбор: Любовь, Дружба, Смерть или Деньги. Какое из этих направлений станет твоим путём? Какое будущее тебе под силу? Судьба уже ждет твой выбор, только ты решаешь, куда она тебя приведёт.       Игрушечный поезд с оглушительным, пронзительным гудком промчался над головой, рассекая облака сахарной ваты, словно гигантский нож сквозь сладкий туман, устремляясь в вечернее звездное небо. Его путь освещали яркие прожекторы, создавая волшебный ореол вокруг этого сказочного путешествия. Каждый вагончик был уникальным произведением искусства: кабина машиниста сияла ярко-красным цветом, как раскаленный металл, пассажирские вагоны украшали композиции из великолепных маков, а локомотивы доверху были набиты кислыми леденцами. Атмосфера праздника и веселья.       Бумажные журавлики кружились вокруг огней, как маленькие феи, создавая на земле пятна, что переливались и мерцали, подобно драгоценным камням. Они сливались с теплыми, мягким светом фонариков, которые висели повсюду: между шатрами, на ветвях деревьев, на фонарных столбах и просто парили в воздухе, как светлячки, создавая ощущение, что весь мир окутан магией. Шелестящие шелковые хвосты журавликов колыхались на легком ветерке, добавляя к этой картинке ещё больше движения и жизни.       Гирлянды мягко мерцали, обвивая всё вокруг, словно живые змеи, которые обнимали деревья, шатры и даже людей, создавая уютную и теплую атмосферу. Бусы из разноцветного стекла звенели, как тысячи маленьких колокольчиков, добавляя к этой симфонии звуков и света ещё больше волшебства. В центре праздника, который длился всего одну ночь, но казался вечностью, стоял стол с вышитой скатертью бахромой, как корона на королевской свадьбе. Настолько он казался величественным.       Стол представлял собой бесконечное зрелище, массивного монстра из полированного дерева, теряющегося в туманной дымке. Он исчезал за поворотом, которого на самом деле не существовало. Начало и конец этого стола были скрыты от глаз — лишь бескрайняя перспектива, манящая, и пугающая, уходила в никуда. Ломился под тяжестью пиршества вечности. На пёстрых скатертях возвышались изысканные сервизы: фарфоровые чайники, из носиков которых струился пар ароматных травяных настоев. Рядом стояли трёхъярусные этажерки, украшенные горками имбирных пряников, кексов с глазурью, капкейков с блёстками и тарталеток с ягодами, сияющими, как драгоценные камни. Серебряные блюда прогибались под тяжестью изысканных эклеров, фруктовых пирамид и сыров, завершая натюрморт ножами с рубинами в рукоятках. Роскошь, доходящая до безумия, окружала всё вокруг: между тарелками виднелись рассыпанные жемчужины, тиары, старинные книги в обветшалых переплётах и коробка с домино.       Свечи были сердцем застолья — массивные канделябры с серебряными ветвями, подсвечники в виде зверей, держащих пламя, низкие толстые свечи в восковых горках, похожие на ледники, и сотни одиночных свечей, воткнутых в торты, бутылки и фрукты. Пламя колебалось, отбрасывая на стены гигантские тени, превращая пиршество в живой, дышащий мир. Казалось, что здесь одновременно взорвались все праздники — Рождество, Хэллоуин, день рождения и карнавал. Их яркие следы оставили после себя удивительное и пугающее великолепие. Пространство кричало, пело и смеялось, создавая ощущение, что само безумие устроило здесь свой праздник.       Зубл, словно зачарованная, с восхищением разглядывала окружающее пространство своими пластиковыми глазами. Она непрерывно вздыхала, пораженная увиденным. В памяти всплыли воспоминания из такой далёкой, прошлой жизни, когда она была человеком. Больше всего она и мама любили Рождество. Яркие гирлянды украшали весь дом, у камина стояла большая ёлка, и сердце трепетало, когда наставала очередь заворачивать подарки. Как часто она вспоминает о той жизни? Каждый день? Каждый час? Каждую секунду? Это уже не важно, когда осознаешь, что лучше выпить волшебную микстурку и забыть все, что было дорого. Но она не станет. Она решила выцарапать некоторые вещи на подкорке.       Воспоминания о гирляндах и ёлке грели её изнутри, пока внезапный укол острой, холодной иглы не пронзил её. Другой праздник. День рождения одноклассницы, куда её позвали только по настоянию мамы. Она пришла, зачарованная тортом со свечами, ощущая себя частью чего-то цельного. Но тут услышала шёпот за спиной: «Зачем ты её позвала? Она странная. У неё глаза как у куклы. Жутко». Слова прозвучали тихо, но оглушительно среди общего веселья. Она замерла, и праздник мгновенно поблёк, стал фальшивым и чужим. Зубл сжалась внутри, пытаясь стать незаметной, спрятать свои «пластиковые» глаза, которые вдруг стали тяжёлым клеймом.       Именно это воспоминание, горькое и обжигающее, заставило её опустить взгляд. Она искала что-то, куда можно уткнуться, чтобы скрыть навернувшиеся слёзы, которых у её тела не было, но которые она чувствовала душой. Взгляд упал на стол.       Среди избытка «хлама» на столе косилась колода карт Таро с потрёпанными золотыми краями. Свеча, притаившаяся рядышком в толстом стеклянном подсвечнике, горела ровно, не колыхаясь.       Зубл оказалась в западне, загнанная отчаянием в угол. Её эмоции достигли предела, и тут из ниоткуда появился Кейн. В руках он держал колоду карт, которая только что лежала на столе.       — О-хо-хо! Кажется, наша милая Зублочка зашла в тупик! — Воскликнул Кейн, возникая перед ней в клубе дыма, который пах яблоками в карамели и попкорном. — Запуталась в собственных винтиках? Не беда! Не печалься! Твой папочка Кейн всё знает! Всё видит! И сейчас мы устроим маленькое… проясняющее шоу!       Внутри все сжалось. Любое внимание Кейна было опасно. Она хотела сказать «Отвали», но слова застряли в горле. В таком состоянии сопротивляться было бессмысленно. Кейн с размаху швырнул колоду в воздух. Карты не упали, а застыли в воздухе, образуя вращающийся круг вокруг них обоих.       — Перемешивать? В этом нет смысла, — он фыркнул. — всё уже предрешено! Это же весело! Просто вытяни три любые карты! Давай же, не заставляй папочку ждать!       Его тон был сладким, но в нём читалась угроза. Зубл, почти не глядя, наобум, чиркнула по воздуху, сбивая три карты. Они упали на стол не плашмя, а воткнулись в бархат, как ножи. Кейн с комичной торжественностью подошёл к первой карте, наклонившись, ухватил её за край длинными пальцами и с преувеличенным усилием, словно выдёргивая из земли древний меч, извлёк её из бархатной ткани. Он поднял её высоко над головой, будто демонстрируя трофей.       — О-О-О! — Завопил Кейн, подпрыгивая. — Смотри-ка! Дурачок! Но вверх тормашками! Ха-ха-ха! Знаешь, что это значит? Это значит, что ты УПАЛА! Прямо с самого начала! Прямо в мои объятия! Твоё прошлое — это смешная оплошность, глупая-глупая ошибка, которая привела тебя СЮДА! Ко мне! Разве не забавно? Ты — чья-то шутка!       Его интерпретация была карикатурой на правду. Он даже не говорил о потере; он утверждал, что её прошлое лишь повод для насмешек. В последний раз взглянув на карту, он фыркнул и отбросил её за спину и с тем же клоунским пафосом направился ко второй. Его движения были плавными, почти балетными. Кейн вытянул карту из стола, повертел перед её глазами, любуясь игрой света.       — Что тут у нас? Перевёрнутый Рыцарь Мечей… — Кейн сделал театральную паузу, а его взгляд медленно скользнул с карты на Зубл. — О, да это же твой портрет! Смотри, как точно. Карта вспыхнула и картинка ожила, материализовавшись в саму Зубл. Та, словно в зеркальном лабиринте, яростно сражалась с собственным отражением, её мечи скрещивались в бессмысленной, исступлённой ярости. — Ты ведёшь войну против самой себя, — голос Кейна прозвучал почти с восхищённой жестокостью. — это зрелище куда занимательнее любого цирка. Позволь мне вручить тебе награду за лучшую трагикомедию сезона.       Он обесценивал её боль, делая это частью своего шоу. Её внутренние страдания стали для него лишь поводом для веселья. Наконец, он медленно, с притворным благоговением, подошёл к третьей карте. Кейн обошёл её вокруг, присел на корточки и бережно, двумя пальцами достал её, словно это был драгоценный артефакт. Жестом призывал к тишине, и изобразив загадочное выражение лица:       — Ш-ш-ш… Вот и сюрприз… Звёздочка, — он замолчал. Его улыбка осталась, но глаза погасли. В них не было прежнего притворного восторга. — Как же это скучно, предсказуемо. «Надежда». «Исцеление». — Он произнёс эти слова с презрением, как будто это были ругательства. Резко взмахнул руками, словно карта вызывала у него отвращение, и сунул её ей в руки.       — Возьми свой «свет в конце туннеля». — Его голос стал низким и бархатистым, как тёмное вино. — Но запомни, моя дорогая звезда. Эта надежда… исцеление… — Конферансье склонился к её уху, его дыхание обожгло её пластиковую «кожу», — Возможны только здесь. Только пока ты у меня. Только в моём цирке. Твое будущее — это я. Мы развлечемся с тобой позже, колючка Зубл.       Мир вокруг истончился; больше не было ощущения праздненств — только остатки обжигающего дыхания сжимало её тоненькую шею. Слова кружились в воздухе, но она не могла произнести ни звука. Кто-то умело управлял невидимыми ниточками, они ускользали от нее, оставляя после себя эхо. Сладкий аромат начинал тошнить. Кейн отступил на шаг и пристально посмотрел на Зубл. Из её головы, словно из пылающего муравейника, разбегались муравьи. Её здесь больше не было. В шатре раздался ядовитый смех. Пора прощаться, ярмарка отправляется дальше. Белая перчатка легла на фрак под сердцем, последовал театральный поклон. Пара глаз взмахнула тростью, и, как по волшебству, над ним засияла радуга. На последок Кейн взял пластиковую руку Зубл, сложил её в свою и тихо прошептал:       — До скорого, моя падающая звездочка. — Пальцы щелкнули, и Кейн исчез в клубах циркового дыма.       В руках Зубл сжимала карту с предсказанием. Звезда. Ей хотелось порезаться об её острые края, если бы это было возможно. Мерзость. Каково это — рассеиться? Холодно ли тогда? Или это похоже на обжигающее чувство в груди, готовое расплавить её маленькое сердце? Было ли у неё сердце?.. Чтобы это ни было сейчас, она хотела бы рассеиться. Здесь ты себе не принадлежишь, твое право на собственное тело высечено клеймом, как на скоте.       Дыши. Зубл резко садится на кровать. Дыши. Всё закончилось. Дыши. Предсмертный хрип вырвался у неё из груди, стеклянные глаза метались по комнате, пытаясь за что-то зацепиться. Зажмурившись до мерцающих вспышек в темноте, она схватила себя за голову и легла обратно на подушку, свернувшись калачиком. Моё сердце… словно живое… Чувства здесь обострены сильнее, чем в обычном мире, поэтому её животный страх более чем реален. Кажется, сейчас ночь, а может, раннее утро или день. Ощущения времени притупилось. Она уже не помнит сколько прожила здесь. От прежней жизни почти ничего не осталось: ни имени, ни тела, ни привычного окружения — только кошмары, которые преследовали её всю жизнь. Даже с?к@ здесь, в этом еб№ч4м Удивительном цифровом цирке! Бежать всю жизнь от нарастающих проблем, пожинать плоды своих решений, искать убежище в мире, где тебе обещали отсутствие тяготы жизни, прийти сюда и жрать это д&р#м0 уже здесь. Да ты просто гений, Зубл.       Её пластиковые глаза всё ещё замылены, взгляд скользнул по обители: хаос. Творческий, тотальный, абсолютный хаос. Комната выглядела так, будто здесь взорвался склад игрушечного завода. Запасные части жили своей собственной жизнью. Руки самых разных цветов, форм и размеров валялись на полу, застывшие в отчаянных жестах. Ноги — на шарнирах, на колесиках, стройные и коренастые — торчали из-под кровати, как страшный монстр, который заберет тебя в свое логово и будет медленно обгладывать твои косточки. Декоративные крылья, короны, пучки разноцветных волос, глаза в стеклянных банках, туловища с розовым горошком и без — всё это было перемешано в великолепном, душераздирающем беспорядке. А в центре комнаты стоял большой столярный верстак, на котором виднелись следы недавних экспериментов: открученная кисть рядом с отвёрткой, пара ног, подобранных по цвету, но не совсем подходящих по размеру. Этот беспорядок говорил о постоянной, но мучительной попытке собрать себя заново, создать нечто удивительное и неповторимое.       Всё это было не по-настоящему, очередной кошмар, магический фокус её недружелюбного мозга. Он играет в свою игру, не повинуется её прихотям ночью, наоборот — пожирает изнутри кошмарами. Хочет, чтобы она сошла с ума и покончила с собой. Нет уж. Ты не поработишь меня, мр@з*, и я не дам тебе мучить других. Ты не получишь власти надо мной. Зубл переворачивается на другой бок и упирается взглядом в стенку. Она сжала и разжала кулак, ожидая увидеть в нем Звезду. Но ладонь была пуста. Лишь знакомые шаровые шарниры её собственной кисти. Подняв дрожащую руку и медленно, с недоверием, дотронувшись до своего лица, Зубл ощутила такой привычный гладкий пластик. Никаких следов обжигающего дыхания, никакой липкой сладости.       — Кошмар… Всё это было плохим сном, Кейн не махал перед тобой карточками с твоей судьбой, и у него нет рычага под тебя. Ты не Звезда и не принадлежишь ему. Г@нд0№.       Почему же его слова всё ещё звучали в её голове с такой пугающей ясностью? Унижение, страх и полное подчинение ему не исчезали, а, наоборот, проникали в её цифровую сущность, как яд. Она окинула взглядом свою комнату, наполненную хаосом, словно отражением её внутреннего смятения. Беспорядок был её попыткой скрыться, найти себя. Но сон показал, что бежать некуда, что она всего лишь деталь в его коллекции. Она медленно поднялась с кровати, пошатнувшись, едва не наступила на банку с особенным соусом Альберта Спадси.       — Чёрт… Чтобы я хоть ещё один раз это пойло на ночь пила…       Проворчала она, отставляя банку ногой подальше. Направляясь к верстаку она открывает коробку с деталями и пару минут выбирает нужные элементы: крыло летучей мыши, зигзагообразную антенну и голубую брошь. «Лучше взять другую ногу», — решает она и достает пиратскую культяпку. Несколько минут уходит на сборку, и вот перед вами уже совсем другой человек! Она пристально смотрит на своё отражение в зеркале и выносит свой вердикт:       — Х!%н@ из-под коня.       Разочарованно потерев глаза, она вздохнула и отвернулась от зеркала, не желая больше видеть свое отражение. Затем вышла из комнаты. Коридоры Цифрового Цирка оставались неизменными: яркие, стерильные и бесконечно длинные. Стены мерцали, словно кто-то случайно изменил настройки цветокоррекции в Фотошопе. Неопытные руки или, может, чьи-то маниакальные попытки воздействовать на психику были очевидны. Она шла, почти не поднимая взгляд, уставившись в пол. Однако её боковое зрение улавливало знакомые детали: таблички над дверьми с улыбающимися лицами, за которыми скрывались другие пленники этого места. Все, скорее всего, уже были в столовой, не было смысла заходить проведать кого-нибудь.       Чем ближе она подходила к столовой, тем громче становились голоса. Приглушенный гул разговоров, звон посуды, чей-то смех — звуки обыденной жизни их общего заключения. Этот шум успокаивал её. Он был настоящим, осязаемым. В отличие от призрачного шёпота Кейна. Зубл замерла за углом перед столовой, чтобы понаблюдать за остальными, — окидывая взглядом открывшуюся картину. Столовая Цифрового Цирка встретила её привычной, густой атмосферой тоскливого спокойствия. Беседа, цифровая еда самых разных категорий, даже есть что-то для веганов, как ни странно. Светильники излучали резкий белый свет, подсвечивая частички пыли, парящие в воздухе. Гэнгл сидела за столом, склонившись над листом бумаги. Она что-то старательно выводила, её маска комедии оставалась целой и была предельно сосредоточена над своей работой. Рядом с ней лежала масляная пастель и несколько тюбиков с краской, источавшие резкий запах скипидара и химических реагентов. Королёр, сидевший по диагонали, жестикулировал вилкой, на которую был нанизан кусок чего-то желеобразного.       — «…И именно поэтому богомолы являются идеальными хищниками для контроля популяции ночных мотыльков в замкнутых экосистемах» — Бормотал он, обращаясь, казалось, к своей тарелке, а не к кому-то конкретному. — «Их биолюминесценция не только привлекает добычу, но и…»       — Чудик, — заключила она, переводя внимание на Рагату, сидевшую рядом с Помни, неловко перебирающую салфетку.       — «Так значит, ты… э-э… тоже любишь смотреть на облака?» — Спросила она, и ее голос прозвучал неестественно громко. Помни молча кивнула, не отрывая взгляда от окна, где плыли пушистые цифровые кучевые облака. Зубл присмотрелась, и правда, облака за окном, кажется, одно в виде краба.       — «О да, облака!» — Вмешался Джекс, развалившийся на стуле и балансирующий на его задних ножках с вызывающей небрежностью. — «Особенно те, что напоминают летающих хомяков. Или Рагату, пытающуюся вспомнить, как дышать и ходить одновременно».              Он фыркнул, довольный собой, но тут же с грохотом брякнулся на пол. Его уши на мгновение поникли, и остроумный кролик превратился в злого и неуклюжего. Джекс быстро вскочил, отряхиваясь, его взгляд, полный досады, метнулся к Помни. Она его игнорировала. И это бесило куда сильнее, чем крики Рагаты.       Зубл наблюдала за происходящим, и ее ноги словно приросли к полу. Обычно она врывалась в столовую с шумом, вмешивалась в разговоры или начинала спорить с Джексом по пустякам. Но сейчас она ощущала себя сторонним зрителем, словно за стеклом, которое изолировало её от их привычного мира. Тень кошмара всё ещё висела над ней, словно тяжелый плащ. Гэнгл оторвалась от рисунка. Её рассеянный взгляд скользнул по лицу Зубл, она задумалась, а затем поманила подругу ленточной рукой:       — Зубл, иди сюда! — Её голос звучал радостно. — Садись рядом. У меня есть ультрамарин, он светится в темноте.       Это приглашение, мягкое и ненавязчивое, словно рассекло невидимый барьер. Зубл кивнула и, наконец, вошла, направляясь к своему месту. Она опустилась на стул, ощущая себя не на своём месте. Звуки и запахи столовой — оживлённый гул, звон посуды, сладкий аромат синтетической еды — постепенно вытесняли остатки ночного кошмара. Её рука машинально потянулась к тарелке с кукурузными хлопьями. Она начала мешать их ложкой, погружаясь в свои мысли. Буковки «O» и «X» плавали в молоке, сталкиваясь, тонули и вновь всплывали. Зубл снова задумалась о кошмаре, её движения стали механическими, почти гипнотическими. Ложка продолжала размешивать хлопья, словно пытаясь успокоить её.       — Как спалось? — Отвлекает её Гэнгл от завтрака, — Выглядишь немного уставшей.       — Я… в порядке, думаю. Просто не спалось. — Пробормотала Зубл, не поднимая глаз от тарелки. Она на секунду оторвалась от своего завтрака и мельком взглянула на рисунок. — Я вижу, ты приободрилась. Рисуешь пейзаж? Покажешь? — Зубл переводит тему, ей не хотелось бы говорить при всех о своих кошмарах. Возможно, позже стоит поговорить об этом наедине с Гэнгл. Не хочется всё держать в себе. Гэнгл застенчиво улыбается и аккуратно показывает ей рисунок: голубой ручеёк, извивающийся между камней, холм с одиноким деревом и бескрайние просторы полевых цветов. Хочется оказаться там со всеми. Гэнгл тоже. Лежать на траве, греться на солнце, вдыхать теплый воздух и ни о чем не думать. — Не хватает нас, правда?       Гэнгл одобрительно промычала и отвернулась, скрывая свой румянец.       — Хэй, Зубл! — Снова вклинился Джекс, уже оправившийся от падения. Его голос был сладким и язвительным. — Слушай, а ты не находила у себя в коробке панталоны Рагаты? Таких, с голубыми рюшами. Если найдешь, занеси в мою комнату, буду оч-чень признателен!       — Что?! — Взвизгнула Рагата, вскакивая с места. — Джекс! Ты опять вламываешься в мою комнату?! Немедленно верни мои вещи! — Она топнула ножкой, и в её глазах блеснула обида и бессилие. Рагата повернулась к Зубл: — Я бы хотела вернуть их… если ты, конечно, не против.       Джекс внимал каждому её слову с довольной ухмылкой, а затем взорвался громким смехом: — Чёрт, ты просто уморительна, когда краснеешь! Я шучу, куколка! Хотя… — Он прищурился, делая паузу для драматического эффекта, — Не мне тебе рассказывать, в какой милой позе ты спишь, раскинувшись, как звезда. И ещё слюнка течёт. Ой, кажется, я сболтнул лишнее… — Продолжает ехидничать, тем самым раздражая Рагату только сильнее.       — У тебя странные фетиши, Джекс, — холодно заключила Помни, даже не удостоив его взглядом. Она повернулась к Рагате, и её голос стал мягче. — Его слова не стоят ни капли твоего внимания, поверь. — Эта простая поддержка заставила Рагату выдохнуть. Напряжение в её плечах немного спало, и она с благодарностью посмотрела на Помни.       Джекс наблюдал за этим молчаливым обменом взглядами, и его ухмылка стала чуть более напряжённой, чуть более вымученной. Его провокация не сработала. Его проигнорировали. Снова.       — Ты меня недооцениваешь, Пом-Пом, — прошипел он, внезапно пододвинув её стул к себе так близко, что их колени соприкоснулись. Нависнув над ней, продолжил с издевкой: — Я на многое способен. И, кстати, мне не нужно было пробираться в твою комнату, чтобы кое-что услышать. Стенки, знаешь ли, тонкие. Очень… Интересные звуки доносились прошлой ночью. О чём это ты там так трогательно вздыхала?       Помни медленно повернула к нему голову. Её взгляд был абсолютно пустым, безразличным. — Я не понимаю, о чём ты, Джекс. — Произнесла она абсолютно ровным, бесцветным тоном, от которого по коже бежали мурашки. Она не оправдывалась, не злилась. Она просто… отрезала его. Как надоедливый шум.       Её ледяное спокойствие обожгло его сильнее, чем любая истерика. Его уши дёрнулись от раздражения.       — Тебе стоит проявлять капельку уважения, Помни, — его голос снова стал громким и вызывающим, маскируя досаду. — Кто знает, что я решу украсть в следующий раз… или кому ещё решу рассказать о ночных активностях? (˶ᵔ ᵕ ᵔ˶) «𝟹       Помни продолжила молча смотреть на него несколько секунд, а затем, как будто ничего не произошло, перевела взгляд на Рагату снова включившись в тихий разговор. Это было полное безразличие, словно серая пелена, окутавшая всё вокруг. Ни малейший проблеск интереса, ни капля эмоций. Всё происходило, как будто на автопилоте, безжизненно и механически.       Джекс замер. Его уши поникли уже по-настоящему. Он фыркнул, делая вид, что это его ни капли не задело, раздражённо отодвинул стул и налег на свой завтрак: шоколадный кекс, какао с маршмеллоу и канелле. Сахарная кома была как раз тем, что ему было нужно, чтобы заглушить неприятное чувство собственной неудачи. Он больше не вмешивался, лишь изредка бросал на их компанию колючие, исподлобья взгляды. Его веселье было показным, а язвительность — ширмой, за которой пряталась досада от того, что его снова не приняли в игру.       Тем временем Зубл, решившая в этот раз не вмешиваться в увлекательную беседу, которую начал Джекс, всё ещё насиловала ложкой свои хлопья. Вкус был приятным, но она не смогла съесть больше двух ложек. Аппетита не было совсем, а Джекс только усиливал это ощущение. Мысли спутались. Она думала, что компания знакомых лиц её подбодрит, но чувство опустошения внутри себя так и осталось неизменным. Поэтому она продолжила тактично делать вид, что наслаждается трапезой со всеми. Зубл так и перемешивала разноцветные хлопья, пока не заметила, что её монотонные движения сложили разбухшие буквы в почти идеальное злополучное слово: П-Р-И-К-Л-Ю-Ч-Е-Н-И-Е. Она поморщилась. Лицо исказила гримаса раздражения. «Опять эти проклятые приключения…» — выдохнула она с глубоким, искренним отвращением, будто произнесла самое грязное ругательство. Молоко в тарелке внезапно забурлило и запенилось. Поверхность жидкости помутнела, и из нее появились два безумных глаза, сверкающих искрой сумасшедшего веселья. Из тарелки вылез Кейн, отряхивая фрак от несуществующих капель молока. Он взлетел над столом, привлекая всеобщее внимание.       — Кто-то сказал ПРИКЛЮЧЕНИЕ? — Прогремел он, сияя всеми зубами, раскинув руки. Его голос заполнил всю столовую, заглушив остальные звуки.       Джекс отломил кусок маффина и на мгновение задержал его в воздухе, бросая оценивающий взгляд на Кейна, неподвижно левитировавшего напротив. Лицо конферансье напоминало застывшую маску, но в глубине глаз пульсировала неукротимая искра любопытства. Перенеся взгляд на тарелку, где лежал оставшийся маффин в ореоле крошек, Джекс с брезгливостью отодвинул её. Аппетит испарился без следа, вытесненный горьковатым привкусом, что неизменно появлялся во рту в присутствии Кейна. Его лицо выражало смесь скуки и легкого раздражения, будто он ожидал чего-то большего, но не получил.       — Что ж, мой и без того скудный аппетит теперь полностью испарился. Поздравляю, Кейн. Ты только что совершил чудо диетологии.       Кейн уже не слышал. Его пальцы щёлкнули резко, словно разрывая реальность. Мир исчез, и все они оказались в одинаковых белых креслах, расставленных рядами в стерильной и ослепительно белой комнате, похожей на лекционный зал, но с оттенком безумного научного эксперимента. Прямо перед ними на такой же белой стене светились неоново-розовые прописные буквы: «ОДИНОЧНЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ».       Зависнув в воздухе прямо перед светящейся надписью, Кейн с детским восторгом обводил пальцем слово «одиночные» снова и снова, заставляя буквы мигать и рассыпаться искрами. Он сиял от радости, как ребенок, который показал свой лучший рисунок. Шедевр искусства обязательно нужно прикрепить к холодильнику магнитиком в виде пчелки.       — Вуаля! — Он раскинул руки, поворачиваясь к ним. — Не благодарите! Ваш любимый конферансье подготовил для вас кое-что уникальное! Нечто захватывающее! Нечто совершенно новое! — Кейн приблизился к ним ближе, его глаза безумно блестели. — Я перелопатил тонны данных, проанализировал все предыдущие испытания! И для каждого из вас приготовил… индивидуальную симуляцию! Да-да, вы не ослышались! Больше никаких скучных групповых активностей! Только вы и ваше личное… приключение!       Хлопушки с разноцветными конфетти взорвались над персонажами. Они замерли, осмысливая услышанное. Только Королёр отвлекся и смотрел в другую сторону, похоже, он не заметил, что они уже не в столовой. Это обычное дело. Рагата подала голос:       — Погоди, Кейн, — робко подняла руку Рагата, её голос дрожал. — Что значит «индивидуальная симуляция»? Мы что, будем одни? А как же…       — Тссс-с-с! — Кейн приложил палец к её губам, и слова застряли в горле. — Вопросы после… а скорее во время… а, черт, после самого шоу! Не буду же я спойлерить свои же гениальные сценарии! Поверьте, вы будете в восторге! Я жду оваций! Слёз умиления! Возгласов «Кейн, ты гений!» — Он поклонился, ожидая увидеть радостные лица, но их не было. Выпрямившись и задумчиво потирая подбородок, он внимательно изучал их испуганные, ошеломлённые взгляды. Затем бросил взгляд на наручные часы.       — Иииитак… — Он протянул слово, наслаждаясь напряжением. Когда минутная стрелка с тихим щелчком сдвинулась он продолжил — Ваши приключения начнутся через… — Он сделал паузу, смотря прямо на них, его улыбка стала шире — СЕЙЧАС!

ЩЕЛЧОК

      Пол под креслами провалился. Они рухнули в бездонные чёрные порталы, которые вдруг разверзлись под каждым из них. Крики — отрывочные, полные ужаса и непонимания — на мгновение заполнили белую комнату, а затем резко стихли, когда порталы закрылись. В комнате осталась звенящая пустота. Кейн удовлетворённо потёр руки.       — Как же я неотразим! Где тебя носит, Пузырёк? — Кейн щёлкнул пальцами, и перед ним возник пузырь с кровожадной улыбкой. — Чем ты занимался, мой верный слуга?       — Шеф, я вылизал ваши парадные ботинки к шоу, теперь на них есть куча моего ДНК, вы можете сделать себе тысячи пузырьков, как я!       — Это отвратительно. — Кейн лопнул Пузырька и тот растворился, после чего отряхнув перчатки неподвижно завис в пространстве, наблюдая за точками, где только что схлопнулись порталы. На его лице застыла широкая довольная улыбка:       — Ах, какое начало! — Прошептал он сам себе, и его голос прозвучал непривычно громко в полной тишине. — Просто браво, Кейн. Бра-во! — Он слегка подпрыгнул, развернулся и плавно приземлился на идеально белый пол без единого звука. Пару секунд он постоял, прислушиваясь к тишине, наслаждаясь ею. Потом его пальцы потянулись к внутреннему карману фрака и извлекли оттуда небольшой потрёпанный чёрный блокнот в бархатном переплёте.       Он щёлкнул пальцами, и под ним моментально возникло мягкое, уютное кресло-качалка. Кейн медленно опустился в него, устроив блокнот на коленях. Его пальцы начали неспешно перелистывать страницы, словно он погружался в волшебный мир. На каждой из них были изображены пчёлы. Но это были не просто схемы приключений или планы симуляций — это были настоящие произведения искусства.       Пчёлы, с их пушистыми тельцами и полосатыми крылышками, казались живыми. Их большие глаза, полные любопытства, смотрели прямо на Кейна, а детализированные усики подрагивали от ветра. Некоторые из них были изображены в виде милых набросков, словно написаны детской рукой, другие — более реалистичные, почти научные, с мельчайшими деталями, такими как крошечные волоски на лапках и капельки нектара на крылышках. Кейн с восхищением рассматривал каждую страницу, его лицо озаряла лёгкая, почти умиротворённая улыбка. Он тихо бормотал себе под нос:       — Прелестно… Просто прелестно. Какая точность линий… Какая пушистость, они как будто они настоящие…       Он так увлёкся, что чуть не пропустил нужную страницу. Его палец уже было перелистнул её, но он остановился и вернулся назад. Эта страница резко контрастировала с остальными. Рисунков пчёл здесь не было. Вместо них — строгие, угловатые буквы, выведенные чёрными, несмываемыми чернилами. Кейн застыл, словно тень. Его улыбка, как утренний туман, растаяла, уступив место сосредоточенности, в которой таилась тревога, как тихий шёпот ветра.       — Ах да… — Он щёлкнул языком, словно вспомнив о невымытой посуде. — Пока артисты разминаются… самое время подготовить зал. Никто не мешает. Никто не задаёт глупых вопросов.       Он резко, почти с испугом, захлопнул блокнот. Бархатная обложка издала глухой хлопок. Кресло-качалка, которое только что уютно поскрипывало под его весом, мгновенно растворилось в воздухе, оставив лишь легкий след пыли. Он вскочил на ноги, его глаза блестели от волнения, а руки нервно дрожали. — Надо спешить, — прошептал он, и в его голосе впервые появились нотки настоящей, неигровой суеты. Его дыхание участилось, а зубы застучали. Он огляделся вокруг, словно искал что-то важное, что могло бы подсказать ему, куда идти дальше. Время ускользало, и он знал, что каждая секунда на счету.       — Всё должно быть идеально. Абсолютно… Идеально, — Произнёс он, глядя на блокнот, который держал в руках. Его голос звучал холодно, как ледяной ветер, проникающий сквозь щели старого окна. Он щёлкнул пальцами, и в воздухе повисло странное напряжение. Но на этот раз звук был другим — не театральным и громким, как раньше, а быстрым и резким, словно выстрел из пистолета.       Внезапно комната вокруг него начала мерцать, воздух наполнился искрами, а стены будто бы растворились в тумане. Он исчез, телепортировавшись с той молниеносной скоростью, какая бывает у того, кто вспомнил о чем-то важном в самый последний момент. Белая комната, которая мгновение назад была наполнена его присутствием, окончательно опустела. Идеальная тишина, нарушаемая лишь эхом его слов, хранила в себе секреты бархатного блокнота и тень его внезапной озабоченности.