Черепашье тело и звёзды на ужин

Черепашье тело неестественно парило в аквариуме, как космонавт, у которого оборвался страховочный трос. Обычно тёмно-зелёные лапы теперь покрылись чем-то тёмным, а крохотные глаза походили на мутное стекло в окне подсобки спортивного зала, куда часто запирали Джисона. Он принюхался и, только приблизившись достаточно близко к цветущей тёплой воде, уловил сладкий запах гнили. Теперь он знает, как пахнут трупы. Мать сняла блэкаут-шторы с его окон, поэтому горячее солнце светило прямо на аквариум, старательно пытаясь вскипятить в нём воду всё то время, что он проторчал в больнице. Черепаху не кормили порядка недели. Но вряд ли Сигарета скончалась именно из-за этого. Возможно пришло время. Джисон поджал губы и пошёл к шкафу. Среди сгоревших удлинителей, смятых сигаретных пачек и пустых наборов благовоний он выгреб старую коробку из-под конверсов. Аккуратно достал из цветущей тёплой воды черепашье тело и положил в коробку. Коробку – в рюкзак. Зажжённые индийские благовония он не стал тушить. Не то чтобы ему вообще когда-то было дело, сгорит ли его дом. Сигарета умерла, а значит, ничего живого в этом месте не осталось. Шаркая коричневыми кедами по асфальту, Джисон решительно шёл в сторону леса. Мимо заправки, автосервиса, круглосуточного, мимо серых облезших гаражей, походивших на зубы. Удивительно, но даже просто проходя мимо них, уже чувствуешь запах дешёвого пива и машинного масла. А ещё запах запёкшейся крови и желудочного сока тех, кому не посчастливилось оказаться там ночью. Проходя мимо школы, Джисон накинул капюшон толстовки, ускоряя шаг. Неподходящее, однако, он время выбрал для похорон – как раз заканчиваются уроки у старшеклассников. Если слиться с асфальтом и голыми кустами, то, может, и повезёт. — Эй, а это не наш Джисончик там идёт? — за спиной послышался лающий голос Сонджэ. — Парни, вы поглядите, живой! Ну точно крысёныш. Что ж… видимо, не повезло. Отвечать бессмысленно, ждать милосердия, ведь его только выписали из больницы – тем более. Подростки не знают, что такое милосердие, особенно такие, как Сонджэ и его шавки. И уж точно они не знали милосердия, когда, загнав его в угол подсобки, принялись пихать в горло ложки с мёдом. Дурость, но мёд – единственное, на что у Джисона была аллергия. Он был без понятия, откуда они про это узнали. Он также был без понятия, что им сделал, чтобы они пошли покупать целую банку пчелиного мёда. Но прекрасно понимал, что их жажду крови утолит только вид его мёртвых глаз. Таких же, как у Сигареты, напоминающих мутное стекло в окне подсобки спортивного зала, куда неделю назад загнали Джисона и откуда он уехал уже в карете скорой, не имея доступа к кислороду в лёгких. Ладони сжались в кулаки так, что костяшки побелели, и он рванул с места, стирая подошву коричневых конверсов ещё сильнее. Подростки бросились вдогонку, стреляя злым ядом изо рта. Джисон ничего не слышал, в голове только чертилась карта, следуя которой он сможет от них удрать. Школьный забор, футбольное поле и наконец многоэтажки. Джисон сворачивает в первый двор и бежит сквозь детскую площадку с прорезиненновым покрытием. Крики за спиной не утихают, к ним прибавляется вой автомобильной сигнализации. Видимо, кто-то из этих идиотов задел чью-то машину. Джисон петляет между домов, специально сворачивает к мусорным бакам и, оббегая их, возвращается к предыдущему двору, чтоб выйти с другого конца пока, наконец, не перестаёт слышать маты за своей спиной. Останавливаться смысла нет – в могиле отдохнёт. Поэтому он проверяет, не открылась ли коробка с черепашьим телом в рюкзаке и бежит дальше. К рыжему лесу, что уже виднеется на горизонте. Сухие листья хрустят под кедами и гниют. Пахнут гораздо приятнее, чем цветущая вода в аквариуме. Процесс органического разложения называется биодеградацией. В детстве Джисон увидел детективный сериал про судмедэкспертов и тогда решил, что хочет стать таким же. А когда стал чуть старше, то понял, что до смерти боится вида настоящей крови. Тогда погасла его первая мечта, а больше он и пытаться не стал. Забравшись поглубже в лес, он не стал искать поляну, а выбрал самое высокое и рыжее дерево, какое только нашёл. Листья цвета ржавых труб в его ванне будут напоминать Сигарете о доме. Земля забилась под короткие ногти. Джисон уже добрых полчаса роет руками могильную яму. Получилось недурно. Он был бы неплохим гробовщиком, но уже не в этой жизни. Утерев нос ладонью, он, наконец, опустил в яму коробку из-под конверсов. Сухая ветка сломалась за спиной. Совсем рядом. Какой шанс, что волки забредут так близко к городу? Джисон медленно обернулся. Позади, спрятав руки в карманы чёрной ветровки, стоял парень и с прищуром на него смотрел. Растрёпанные тёмные волосы к концам покрашены в ярко-синий. Синяки под глазами могут вполне конкурировать с волосами по яркости. Синие пряди – единственная не чёрная деталь в его внешности, не считая болезненно бледной кожи. Сатанист? Наркоман? Чего он пялится? Помешал священному ритуалу… — Ты что в земле копаешься? Труп хоронишь? — так странно, но голос парня оказался приятный. Мягкий, обволакивающий, как сливки с телёнком на упаковке, чуть хриплый. — Да. — без раздумий ответил Хан. Парень округлил глаза и не спеша подошёл к яме. Джисон открыл коробку, открывая вид на труп черепахи. Незнакомец понимающе хмыкнул и присел на корточки напротив могилы. — Как звали? — Сигарета. — Серьёзно? Не шутишь? — опять прищурился он. Привычка такая что ли? — Почему так? Джисон шмыгнул носом, полюбовно поглаживая край коробки. — Да я мелкий был… отец подарил мне её на пять лет. Мы вышли тогда из зоомагазина, я стою довольный, разглядываю её в пластиковом контейнере и спрашиваю отца: «Как назовём?». Ему по боку, что там мелкий пищит, стоит, хлопает по карманам и, наконец, говорит: «Чёрт, сигареты забыл.». Так и назвал её, как отец сказал. — говорил Хан, засыпая коробку землёй. — Я хотел ей другое имя дать, когда чуть старше стал, но так привык к Сигарете, что в итоге оставил его. Мне кажется, она была не против. — А когда померла? Сегодня? — Вряд ли… может, дня три назад. Я в больнице лежал, так что точную дату сказать не могу. Пятна тёмные пошли – значит, точно больше дня прошло. И запах был, но тело не всплыло – значит, прошло меньше трёх суток. Возможно… 24го?        — Да, звучит логично. Джисон кивнул и похлопал по небольшому холмику из земли, а затем опустил колени и сложил руки в молитвенном жесте. — Ты чего делаешь? — спросил парень. — Молюсь за душу Сигареты, не видишь, что ли? — Кому молишься? — Не знаю, может, у черепах тоже есть свой бог? Вот ему и молюсь. Синеволосый что-то буркнул, но тоже сложил руки и закрыл глаза. Спустя минуту его рука снова нырнула в карман, выуживая пачку сигарет с кофейным фильтром. Щёлкнув зажигалкой, он воткнул её в землю и наконец встал на ноги. Джисон поднялся за ним. — Считай похоронное благовоние. — Спасибо. Уверен, она оценит. Парень зажал губами одну сигарету, а вторую протянул Джисону. — Я – Минхо. — Джисон. — Да я в курсе, мы, вообще-то, в одном классе учимся. — с усмешкой сказал Минхо, поджигая чужую сигарету. — Серьёзно? — удивился Хан, вглядываясь в бледное лицо напротив. Память совсем отшибло. Джисон вычитал в медицинском журнале из библиотеки, что от хронического стресса люди склонны терять память. Ему что, настолько плохо? — Ли, кажется, да? — Ага. Скорбное молчание со вкусом кофе продолжалось всю сигаретную жизнь. Минхо докурил быстрее и спрятал окурок в карман штанов, а теперь разглядывал профиль Хана. Сам не знал, чего ждал. — Ты знаешь, — сказал Хан, передавая свой окурок Минхо — я пообещал умереть, когда Сигареты не станет. Ли спрятал окурок Джисона к себе и запустил руку в синие волосы, пытаясь пальцами расчесать мысли, бегущие под черепной коробкой. А затем провёл по волосам Хана. Те были чуть мягче его собственных, цвета каштанов. — Хочешь, умрём вместе? — наконец сказал Ли. Рыже-красные листья пылали в свете закатного солнца. Казалось, что весь лес и всё небо горит. Только протяни руку – языки пламени обожгут кожу. Джисон вытянул кисть к небу и не обжёгся, только холодный ветер прошёл меж пальцев. А за ветром переплелись чужие пальцы с его. Чуть длиннее, чем у Джисона, и пахнущие табаком и химозным кофе. — Тебе страшно? — спросил Минхо, прижимая чужую руку к своей груди. — Мне нет, но сердце вот-вот рёбра сломает. — Не-а, не страшно. Может быть, я представлял этот момент настолько часто, настолько часто переживал ещё не случившиеся эмоции, что, когда момент наконец настал, эмоции иссякли. — Ты что, тревожник? — рассмеялся Минхо. — Почему? — Так они себя и ведут: заранее помещают себя в самую худшую ситуацию, переживают её и все сопутствующие эмоции, доводят себя до ручки ещё до того, как ситуация произошла. — Хм… выходит, так оно и есть. Минхо поднялся с сухих листьев, звякнул молнией рюкзака и опять достал сигареты. Чиркнул зажигалкой, поджигая сразу две штуки. Одну зажал губами, вторую протянул Джисону и улёгся обратно, плечом к плечу. — Зачем тебе умирать? — спросил Хан. — Зачем? Странный вопрос какой-то. — Минхо затянулся, наблюдая за пересмешником на ближайшем дереве. — Возможно, дело в том, что меня не существует в этом мире. Никто не помнит обо мне. Никто меня не знает. Даже я сам. У меня нет горя, но нет и радости. Кажется, что я не связан с этим миром, будто вообще не должен был появляться. Всю свою жизнь я провёл, будто пытаясь выплыть из вязкой каши, где каша – это и есть жизнь. И в первый раз вдохнул воздух только тогда, когда встретил тебя. — Тогда зачем тебе сегодня умирать? Может, раз ты вдохнул сегодня воздух, то сможешь сделать это и завтра? — Не смогу. — отрезал Минхо. — Почему же? — Потому что мой смысл решил умереть сегодня. Сигарета горела и тлела, как маленькое солнце – тоже когда-то потухнет. — Знаешь, а ты нравился мне со средней школы. Джисон недоуменно взглянул на парня. Тот выпустил ядовитый дым в сторону неба. — Ни за что не поверю. — Это правда. — тихо сказал Минхо и развернулся лицом. — Хочешь доказательств? Джисон фыркнул, прижимая к губам фильтр. — Я не люблю математику, знаешь ли. — Кому нужна математика? Это будет скорее биология. Ну… может быть чуть-чуть литературы. Дым смешался, столкнулся потоками друг с другом, как сталкиваются волны с высокими утёсами или как в первый раз встречаются в поцелуе губы. Но поцелуй гораздо мягче морских волн, нежнее, милосерднее, он не способен убить. Разве что у Шекспира, но на любовь Ромео и Джульетты не стоит равняться. Минхо не надо было доказывать свою любовь словами: его губы на чужих губах и бледная ладонь на тёплой руке делали всю работу за него. На небе одна за другой зажигались звёзды. В нашей Вселенной в секунду взрывается одна звезда, а в галактике – одна в сто лет. Из-за космической пыли и газа мы редко замечаем такие события, они остаются незамеченными, погибают в одиночестве. Джисон был рад, что он не один. Он был рад, что холодная ладонь крепко держит его тёплую. У Минхо красивые руки. Может быть, в другой жизни или вселенной он заметил бы это раньше? Но в этой жизни на сухих листьях рассыпались белые круглые звёзды. Те, что не смогли поместиться в желудках. — Как ты думаешь, что будет после смерти? — спросил Ли. — Не знаю, но в аду будет холодно, а на небесах, уверен, совсем нечем дышать. Звёзды кружились с невероятной скоростью, словно на карусели, расплывались и взрывались. Деревья с ржавыми листьями тянули свои ветки, касались ног и волос, обнимали и щекотали. — Мы же ещё встретимся, Джисон? — раздался тихий голос у самого уха. Из последних сил он повернулся всем телом к Минхо и припал объятиями к чужой груди. — Найди меня в следующей жизни, Минхо. Хан Джисон перестал видеть звёзды первым. Минхо лишь надеялся, что его смерть была спокойной. Надеялся, что она ощущалась как руки матери, укладывающей спать. Как мягкая трава, нагретая солнцем. Как запах шерсти кошки, которая была в детстве. Как запах любимой еды, который будит по утру. Он надеялся, что это ощущалось как все те часы, что они провели вместе. Самые счастливые часы их жизни. Через 8 минут не стало Ли Минхо.

***

И высохнут цветы на нашей общей могиле, склонившись бутонами к чёрной земле. Дотлеют дешёвые благовония на прикроватной тумбе, оставляя после себя лишь горечь. Взорвутся две звезды – но так далеко, что никто не увидит. Проберутся черви под кожу, целуя мраморную белизну черепа. А затем настанет весна, впитав в себя слёзы. И прорастут подснежники на всё той же нашей могиле, не оставляя места для чёрной земли. Вместо благовоний зажгутся яркие свечи, оставляющие сладкий вкус на кончике языка. Солнце уснёт, и на небе проснётся аврора. Не останется бренной плоти на мраморных костях. Мы навсегда скреплены объятиями в нашей общей могиле. Теперь неразлучны вовек.