Вечность

Поле тянулось до самого горизонта — бескрайнее море золотых колосьев, качающихся на ветру. Их тихий, шелестящий разговор сливался в единый гул, будто сама земля пыталась напеть вечную колыбельную. Солнце клонилось к закату: алое сияние разливалось по полю, красноватым свечением обволакивая каждый стебель. В этом зыбком свете два духа шли бок о бок: один — с алыми волосами, раскованным взглядом и насмешкой на губах, другой — тусклый, словно выцветший временем, но всё ещё сжимавший в ладонях своё упрямство, будто последнее оружие. Аукус молчал. Его золотые глаза были устремлены вдаль, к линии горизонта, где таился отблеск когда-то живого солнца. Там, среди переливающихся красок, ещё теплились нерассказанные молитвы людей — тех, кто не успел сложить легенды о гибели своего покровителя. Ветер играл его длинными волосами, раскидывал их по воздуху, а он, даже в облике духа, пытался сохранять достоинство и величие — резко зачесывал пряди назад, будто выпрямлял саму свою тень. — Красиво, — произнёс Медичи, сцепив руки за спиной и чуть склонив голову. — Прямо рай для бывшего Бога Солнца. Смотри, даже пшеница тебе кланяется. — Это просто ветер, — резко обернулся Аукус. Его дух не знал умиротворения: зубы стиснуты, брови сведены к переносице, кулаки сжаты так, что костяшки побелели. — Ага, конечно, — ухмыльнулся Медичи, прищурив глаза. — Просто ветер, который склоняется лишь перед тобой. Золотистые глаза спрятались под веко и Аукус ускорил шаг, но Красный Ангел без труда подстроился под его ритм, будто нарочно вторгаясь в личное пространство. — Кстати, — Медичи нагнулся и сорвал колосок, лениво покручивая его между пальцами. — Помнишь, как ты при жизни любил истреблять духов? Иронично, правда? Теперь ты сам один из них. Если встретишь самого себя, что сделаешь? — Я бы сжёг себя дотла! — вспыхнул Аукус, обернувшись так резко, что золотые глаза сверкнули, словно огонь. — И тебя заодно! — О-о, горячо! — Медичи театрально отдёрнул руку, будто обжёгшись. — Так всё же... что ярче: твоё солнце или я? — ТЫ! — вырвалось у Аукуса, и лишь спустя мгновение он понял, что поддался на провокацию. Его лицо, до сих пор хранящее остатки божественного сияния, вспыхнуло от злости. — Нет! Не ты! Солнце! Только солнце! Смех Медичи раскатился по бескрайнему полю, громкий и хрипловатый, заставив землю будто дрогнуть. Колосья зашумели, поддерживая его шутку. Аукус отвернулся, шаг его сбился, и он едва не запутался в подоле своей длинной рясы. С яростью отдёрнув ткань, он высвободил босые ноги, ступавшие по мягкой земле. — Ты отвратителен, — резко бросил он. — Само твоё существование — издевка. Тебя вообще не должно было быть. — Конечно, — согласился Медичи легко, качая колоском, словно дирижируя невидимым оркестром. — Но признай: без меня твоя новая вечность была бы невыносимо скучной. — Я предпочёл бы вечность в одиночестве! — выкрикнул Аукус, и пшеница вокруг качнулась, будто от сильного порыва ветра. Но Медичи шагал рядом так же спокойно, положив колосок на губы и лениво его покусывая. — Да-да, — протянул он с ленивой улыбкой. — Ты говорил то же самое, когда впервые увидел меня. А потом почему-то оказался в моих руках, умоляя о смерти. Золотой Ангел побледнел. Его фигура стала похожа на статую — холодную, мраморную. Кулаки сжались, взгляд вонзился в землю, лишь бы не видеть насмешливых алых глаз. — Замолчи. — Замолчи, — передразнил Медичи, но его голос вдруг стал мягче, в нём проступила незримая теплота. — Ты, конечно, солнце... но даже солнце иногда нуждается в тени. Аукус поднял взгляд — гнев готов был вырваться наружу новой вспышкой, но слова застряли в горле. Ветер прошелестел вокруг, поле качнулось, и перепалка вдруг перестала казаться настоящей враждой. Медичи прищурился, в уголках губ дрогнула почти ласковая улыбка. — Привыкай, золотоглазый, — сказал он негромко. — Теперь мы вдвоём. И я никуда не уйду. Аукус горделиво фыркнул, резко развернулся и зашагал вперёд, но уголки его губ предательски дрогнули, выдавая, что глубоко внутри он не так уж против. Поле шумело вокруг, колосья качались под ветром, и их вечность только начиналась — вечность, наполненная спорами, язвительными словами и странным, едва ощутимым теплом, которое оба боялись признать вслух.