Морок в деревушке Рош-Лабейль

Я искал тебя в каждой, Собирал твой образ, как пазлы, Но они не ты и значит не важно, Они не ты и это так страшно… *** Прелестная Мари Мишон завораживает. Эта безрассудная смелость и это задорное кокетство граничащие с дикой непристойностью и опьяняющем безумием, эти горящие смешинкой светло-голубые глаза и жемчужная улыбка — невозможно не полюбить эту полную жизни девушку хотя бы на одну ночь. У Мари тонкие нежные ручки с маленькими теплыми ладошками и аккуратными пальчиками. Они созданы для поцелуев и только для поцелуев! У Мари еще совсем юное тело без изъянов. Словно сама Афродита благословила ее. У Мари мелодичный голос, словно колокольчики звенят, а поцелуи легкие, дразнящие. Оливье вдыхает ее запах: легкая нотка ароматного цветочного масла и каких-то благовоний, ведет губами по белой шейке к трогательно розовому ушку и зарывается носом в мягкие волосы, что после воды слегка завиваются. Завиваются. Мари несмотря на все свои порывы еще совсем неопытна и порывиста. Красуется, храбрится и дрожит от нетерпения. Как попавшаяся в капкан крепких рук маленькая птичка. И это осознание заставляет что-то внутри сжаться от того, насколько родным это ощущается — словно так и должно быть. Словно так уже было. Атос почти невесомо касается губами обнаженного плеча. Чистого. Он зажмуривается, силясь отогнать морок. Разумеется чистого! Под подушечками пальцев бархатная розоватая кожа без вмятин и рытвин. Как и должно быть… Мари обворожительно кусает губы, сдерживая стоны. Льнет как кошечка к лаской руке. Копна волос в отблесках свечей горит настоящим золотом. Морок заволакивает глаза. «Уходи-уходи-уходи». Но она не уходит. Она сияющей чешуей прорастает сквозь миленькую Мари, а сумерки дорисовывают столь ненавистные мушкетеру черты. «Миледи…» — хрипло шепчет он, утопая в льдисто-голубых озерах дивных глаз. «Я — здесь…» — смеется глупышка Мари. Ей невдомек кого же на самом деле зовет в бреду ее случайный любовник. А она оскаливает карминно — красные губы поверх нежной улыбки Мари. И глаза ее бездонны и холодны. Но вернутся к теплой и светлой девушке не получается. Это что-то гораздо сильнее Атоса. И потому он прищуривается, позволяя это сумасбродной дряни снова заполнить собой легкие словно ядовитым туманом. Он целует малышку Мари, зарывается рукой в почти вьющиеся волосы. Наверное ей было бы очень обидно узнать, что вместо нее представляют другую. Отравительницу. Убийцу. Шпионку. Лгунью. Дьявола с ангельским личиком, изысканными манерами и клеймом на левом плече. А в их первую брачную ночь, она вела себя точно так же как Мари: играла влюбленность, невинность и в то же время страстное нетерпение. И улыбалась. УЛЫБАЛАСЬ. Так искренне, что заподозрить ее хоть в чем-то было бы кощунством. Не снимала до конца своего ночного наряда, смущалась комплиментам и смотрела так пронзительно, будто бы не подозревала о своей красоте, о дивном певучем голосе и внутренней привлекательности. Наивная, открытая, одновременно и робкая и смелая. Годы спустя она научилась улыбаться по другому, по хищному. И улыбка больше не украшала миленькое личико, лишь портила, выдавая внутреннюю гнилостность ее душонки. Но может именно он — ее муж — отучил ее улыбаться по человечески. Может именно он убил ее душу?.. Теперь уже ничего не исправить. Эта женщина мертва. Лишь ее призрак остался стоять за левым плечом и шептать пересохшими, искусанными губами: «Оливье… Оливье.» Остался, чтобы мучить и терзать душу вопросами — а как могло бы быть, если… Если бы она не была шпионкой кардинала. Если бы не было всех смертей. Если бы она не лгала ему. Если бы не была преступницей. Если бы он не повесил ее. Если бы можно было отмотать и поговорить до того как все было кончено. Если бы!!! Если бы. Если бы… Свечи догорают, возвращая волосам Мари прежний темный цвет. Нет больше золота в них. Они высохли и распрямились. Больше ничего не напоминает о ней. И Атосу хочется почувствовать облегчение — морок прошлого отступил — но чувствует лишь горечь утраты. От того одновременно и смешно и больно. Лежа в постели с ангелом, он думает о жестоком чудовище. Он думает о девушке, которую погубил и толкнул на злодейский путь. И вину за все те смерти они с Анной Де Бэйль делят поровну. Эту ночь Атос проводит без сна. Что ж…не впервой. И когда первые озорные лучики проникают в келью, он отбывает с монастырского двора, мысленно извиняясь и перед другом, и перед милашкой Мари. Ветер бьет в лицо, развевая волосы и плащ. А во встающим из-за подсвеченных рассветными красками облаков солнце он снова видит отражение той, кого погубил собственными руками, той что погубила его в ответ. Получилось прескверно. Но рубеж был пресечен давно. Так почему же он продолжает мыслям возвращаться в тот роковой день? Почему сам себе не может признать, что не жалеет, что встретил ее. Не жалеет, что погубился, но жалеет, что погубил. — Дьявол! Да! Дьявол с волосами из золота, с глазами чистыми и ясными! Его девочка. Его Анна. Его проклятие и дар. Озлобившаяся, ожесточивщаяся хищница. Ядовитая змея. Посланница из Ада.       — Ненавижу … Не врет. Правда ненавидит. Но и любит то ведь от этого не меньше. Даже такую… В крови по самую макушку, с сотней приросших к лицу масок. Грязную, бессердечную…мертвую. — АННА! Он избавил мир от огромного, великого зла. Он сделал то, что должен был. Он позволил убить безоружную женщину. Он убил в себе обжигающую изнутри порочную любовь. Нет…. Не убил. Не убил. Умерла Анна. А ростки их любви навсегда остались в сердце. Сколько не выкорчевывай — не поможет. Снова прорастут. Прорвутся сквозь грунты ненависти, недопониманий, смертей и крови. Распустятся лилиями и ароматом пробьются в чужих чертах. — Анна… Имя. Проклятое родное имя. Какие же они идиоты. Какие они идиоты… — Во имя святого… Анна. Атос жалеет, что не захватил с собой выпить чего покрепче. Вновь потревоженная рана взвилась в воздух роем остро-жалящих ос. Может просто прошло не так много времени?.. Может со временем станет легче? Может следовало остаться и предложить прехорошенькой Мари руку и сердце, рассказав, что никакой он не аббат? Ха! За столько лет не отболело, не отлегло, а теперь за одну ночь истлеет пеплом? — Анна… Он. Сделал. То. Что. Должен. Был. Нет. Нет! Он пошел по легкому пути. Снова казнил. Снова не дал ей сказать. Тогда то она точно была преступницей!        — Анна!!! Ее размытый силуэт лишь смеется, растворяясь в небесной выси полностью. — Анна… Анна!!! А ведь он простил ее за все. За вранье, недоговорки, за то, что использовала и разбила на осколки, за то, что опозорила. За все смерти и убийства, за все сломанные чужие жизни. Только сам прощения так и не попросил. Эти два слова обжигают язык, не слетают с губ. Даже после смерти Атос не может их сказать. «Потому что, вы Граф Де Ла Фер, недостойны прощения.» — скалится самая ужасная, самая лучшая, самая ненавистная и самая любимая женщина. И больше всего на свете Атосу хочется ее обнять еще хотя бы раз. *** И мы проснёмся однажды, И поймем, что любить нельзя дважды. И поймем, что забыть можно не каждых… Слова останутся недосказаны И мы остаемся несчастными Гордость ломает нас, да! И мы ведемся и ломаемся.