Ночной экспресс

Поезд стоит среди бесконечной белизны. Снег в этом году будто решил отыграться за все прошлые зимы сразу — он валит сутками, липкий, тяжёлый, скрипучий. Вагоны по самые ступени утопают в сугробах, крыши побелели так, что кажется — экспресс превратился в огромный заснеженный призрак. Сонхва с утра пораньше уже по колено в снегу. Лопата скрипит о лёд, металл стучит о застывшие колёса. — Да сколько можно… — шипит он сквозь зубы, откидывая очередную глыбу. — Я машинист, а не дворник. Пар от его дыхания клубится в морозном воздухе. Пальцы в перчатках немеют, нос краснеет, ресницы покрываются инеем. Колёса за ночь снова схватило льдом — если их не очистить, поезд даже не вздохнёт. Он выпрямляется, тяжело опирается на лопату. — Эх, — ворчит он, глядя на передний вагон, — раньше хотя бы кобыла всё тянула. А теперь я. Из трубы лениво поднимается дым. Поезд будто молчит, но Сонхва готов поклясться — ему весело. Внутри не легче. Лихён стоит у входа в ресторанный вагон с тряпкой и ведром. Пол снова покрыт разводами грязной воды — мёртвые, как ни странно, умудряются тащить с собой снег, слякоть и чёрную кашу с перрона. — Они вообще смотрят под ноги? — бурчит он, с силой выжимая тряпку. Ведро звякает, вода плещется на пол. Госпожа Хон, вооружённая второй шваброй, наступает на очередное мокрое пятно и всплескивает руками. — Я вам говорила! Я говорила, что нужен коврик! Большой! Резиновый! А лучше — два! — У нас есть коврик, — осторожно напоминает Лихён. — Это не коврик, это издевательство! — отрезает она. — И вообще, мне нужен робот-пылесос. Она произносит это так, будто просит не технику, а хоть немного справедливости. — Робот-пылесос? — переспрашивает Лихён. — Да! Чтобы он сам ездил и убирал! Без меня! — она грозно тычет шваброй в сторону двери. — Я уже спину не чувствую. А если я умру? Кто будет мыть полы? Лихён моргает. — Вы уже… — Не придирайся к формулировкам! С кухни доносится громкий смех. Там, в тепле и запахе корицы, жизнь идёт совсем иначе. Деда Ли сидит на высоком табурете, задумчиво поглаживая округлившийся живот. Перед ним — тарелка с чем-то золотистым, блестящим от карамели. Амели стоит напротив, сияя. — Ну? — она нетерпеливо наклоняется вперёд. — Это тарт с грушей и миндальным кремом. Я добавила немного розмарина. Совсем чуть-чуть! Деда Ли отрезает кусочек, кладёт в рот, закрывает глаза. Молчит. Амели замирает. — Деда Ли? Он медленно открывает глаза. — Розмарин… — протягивает он с глубокомысленным видом. — Смело. — Это плохо? Он берёт ещё кусочек. — Это… опасно вкусно. Амели вспыхивает радостью. — Значит, оставить? — Оставить, — кивает он серьёзно. — И принести ещё. Она смеётся, уже доставая новую порцию. За последние месяцы она изменилась. В движениях появилась уверенность, в голосе — тепло. Она больше не теряется, не оглядывается по сторонам, будто ждёт, что её прогонят. Теперь кухня — её территория. — Вы же поправились, — вдруг прищуривается она. — Это всё зима, — невозмутимо отвечает деда Ли. — Организм требует. — Организм требует умеренности, — парирует она, но всё равно подсовывает тарелку ближе. В барном вагоне Юджон с мрачным видом полирует стаканы. Чайник снова кипит. И снова. И снова. — Чай. Чай. Ещё чай, — бормочет он. — Им что, всем одновременно простудиться надо было? Он наливает очередную чашку, добавляет лимон. — Ни тебе виски, ни тебе коньяка… Только “что-нибудь горяченькое”. Он поднимает взгляд к потолку. — Скоро праздники, — шепчет он почти молитвенно. — Скоро вы все попросите “что-нибудь покрепче”. И вот тогда… Он улыбается мечтательно. — Тогда я разгуляюсь. В ресторанном вагоне Мира сидит у окна и смотрит, как снежинки бьются о стекло и тают. Чонгук стоит позади, сложив руки на груди. — Всё готово? — спрашивает он спокойно. — Почти, — отвечает она, не оборачиваясь. Снаружи Сонхва с грохотом стучит по последнему колесу. Внутри госпожа Хон снова возмущённо вскрикивает. На кухне Амели радостно щебечет. Юджон вздыхает над чайником. Поезд живёт. Дышит. Скрипит. Зима придавила его снегом, морозом и ворчанием, но не остановила. Чонгук переводит взгляд на белую равнину за окном. — Ничего, — тихо говорит он. — Переживём. Мира едва заметно улыбается. — Мы переживали и не такое. И где-то глубоко в недрах поезда, в самом сердце старого механизма, раздаётся тихий, довольный гул — будто экспресс согласен. В столовой сегодня шумно. За окнами по-прежнему валит снег, но внутри тепло — печка потрескивает, ложки звенят о кружки, пар от горячего чая стелется по воздуху мягкими облаками. Сотрудники расселись за длинным столом, кто с чашкой, кто с тарелкой, кто просто так — поговорить. Тема витает в воздухе давно. Сегодня она наконец обрела слова. — А мы здесь навсегда? — вдруг спрашивает Сора. Она не смотрит ни на кого конкретно. Глаза её устремлены в чашку, где кружится тёмный чай, будто там можно разглядеть ответ. Гомон затихает. Хваюн медленно поднимает взгляд. Союн рядом с ней перестаёт жевать. — Вообще нет, — отвечает Хваюн спокойно, но голос её звучит чуть глуше обычного. — Каждого держит здесь своя причина. Сора поднимает голову. — Какая, например? Союн вздыхает и откидывается на спинку стула. — Мы ждём младшую сестру. Чоюн. Имя звучит мягко, почти ласково. — Когда мы умерли, нам было по двадцать, — продолжает Хваюн. — А Чоюн тогда исполнилось только десять. В столовой становится тише. Даже Юджон перестаёт постукивать ложкой по кружке. — И сколько вы уже ждёте? — осторожно спрашивает он. Союн начинает загибать пальцы, сосредоточенно морща лоб. — Так… если мне не изменяет память… уже как… шестьдесят три года. — Шестьдесят четыре, — автоматически поправляет Хваюн. Союн фыркает. — Вот зануда. — Это ты забывчивая. В их перепалке нет злости — только привычка. И тоска, спрятанная глубоко под шутками. — Долго, — тихо произносит Сора. — Это мелочи, — неожиданно вмешивается Лихён, кивнув в сторону окна. — Вон Сонхва здесь уже лет сто пятьдесят. Плюс-минус десяток. Всё ждёт. Все взгляды оборачиваются к двери, будто Сонхва может появиться из воздуха. — Он ждёт? — удивляется Сора. — Ждёт, — подтверждает Юджон. — Только не говорит кого. — А когда дождётесь… уйдёте? — не унимается он, переводя взгляд обратно на сестёр. Хваюн задумывается. Союн смотрит на свои руки. — Думаю, да, — медленно отвечает Хваюн. — Что будет дальше — мы не знаем. — А кто-то вообще знает? — Сора почти шепчет. Тишина становится плотной. — Да, — наконец говорит Лихён. — Чонгук и Мира. Имя начальства всегда звучит особняком. Как будто за ним скрывается что-то большее, чем просто знание. Юджон хмыкает. — Ну конечно. Вечно всё знают, но молчат. И в этот момент дверь с грохотом распахивается. — Ну и что молодняк расчирикался?! Дел нет?! Госпожа Хон стоит на пороге с мокрой тряпкой в руке, как с боевым знаменем. Щёки раскраснелись, волосы выбились из причёски. — Полы сами себя не вытрут! — добавляет она грозно. Сора вскакивает почти мгновенно. — Госпожа Хон, можно ли отсюда вернуться к живым? Та замирает. Несколько секунд она смотрит на Сору так, будто решает — отшлёпать её тряпкой или всё же ответить. — А мне почём знать? — отрезает она наконец. — Я тут не философ, я тут по уборке. — Но вы здесь давно… — осторожно вставляет Юджон. — И что? — она упирает руки в бока. — Давно — не значит всё знаю. Она фыркает и машет тряпкой в сторону коридора. — Хотите ответы — идите к Мире. Или к Чонгуку. Они у нас умные. Они вам всё красиво расскажут… а потом отправят работать. Несколько человек тихо усмехаются. Госпожа Хон уже разворачивается, но вдруг останавливается и, не оборачиваясь, добавляет тише: — Только подумайте хорошенько, прежде чем спрашивать. Её шаги удаляются по коридору. В столовой снова повисает тишина. Сора смотрит на сестёр. — А если причина исчезнет? Хваюн отвечает не сразу. — Тогда исчезнем и мы. Юджон медленно крутит чашку в руках. — Значит, мы тут не навсегда… — Нет, — мягко говорит Союн. — Но и не временно. За окном снег продолжает падать, словно время здесь и правда течёт иначе. И каждый за столом вдруг ясно понимает: их держит не приказ. Не наказание. Их держит ожидание. А ожидание — самая крепкая цепь. Стук в дверь звучит слишком тихо для зимней ночи. Почти робко. Сонхва, стряхивая снег с плеч, первым замечает маленькую фигурку на перроне. Перед дверью стоит мальчишка. Лет семь, не больше. В полосатом свитерке, который явно велик ему на пару размеров. Рукавом он отчаянно вытирает сопли и слёзы, размазывая их по щекам. В другой руке — футбольный мяч. Старый, местами потрёпанный, с потёртой чёрной заплаткой. — Эй… — тихо зовёт Сонхва. Мальчик делает шаг назад. — Мама придёт! — срывается он на крик. — Она за мной придёт! Я просто потерялся! Сора и Союн осторожно подходят ближе. — Как тебя зовут? — мягко спрашивает Сора. — Ким Сухён, — отвечает он, захлёбываясь слезами. — Мне надо ждать здесь! Мама сказала — если потеряюсь, стоять и ждать! Он упирается ногами в настил перрона, когда его пытаются аккуратно подтолкнуть к двери. Маленькие ладони сжимают мяч так крепко, будто это якорь, способный удержать его в мире живых. — Мама придёт! — повторяет он упрямо. Юджон, наблюдавший со стороны, тяжело вздыхает. — Ладно… — бормочет он. — План “Б”. Через минуту в его руках уже дымится кружка. — Горячий шоколад, — говорит он, присев на корточки перед мальчиком. — Настоящий. С маршмеллоу. Мальчик всхлипывает. — Я… мне нельзя с чужими… — Я не чужой, — серьёзно отвечает Юджон. — Я бармен. Это почему-то звучит убедительно. Мальчик колеблется. Слёзы всё ещё текут, но взгляд уже цепляется за белые мягкие кубики, плавающие в густом шоколаде. Он делает крошечный шаг вперёд. Потом ещё один. Его аккуратно заводят внутрь. Дверь закрывается. Тепло обнимает его мгновенно, заставляя дрожь стать заметнее. Он садится на край стула, держит кружку двумя руками и делает маленький глоток. И словно по волшебству поток слёз начинает иссякать. — Вкусно? — спрашивает Сора. Мальчик кивает. Тишина вокруг становится мягкой, терпеливой. — Ты хочешь рассказать, что случилось? — тихо спрашивает Лихён. Мальчик смотрит на мяч в своих руках. — Это… самый лучший день, — вдруг говорит он неожиданно чётко. Все переглядываются. — Самый лучший? Он кивает. — Первый день в футбольном кружке. Голос его постепенно перестаёт дрожать. — Мама много работает… — он мнёт край свитера. — Она всегда устает. И говорила, что футбол — это дорого. А я… я очень хотел. Он смотрит на мяч так, будто видит в нём целый мир. — А потом у неё была новогодняя премия. И она сказала: “Ну что, чемпион, собирайся”. Улыбка впервые касается его лица. — Я думал, она шутит. — И? — тихо подбадривает Союн. — И мы купили форму. И этот мяч. Он не новый, но он мой. Мама сказала, что главное — не мяч, а ноги. Юджон усмехается. — Мудрая женщина. Мальчик кивает серьёзно. — Тренер сказал, что у меня быстрые ноги. И что я могу стать нападающим. Он делает глоток шоколада. — Я забил гол. Один. Но настоящий. Его глаза светятся так ярко, что в этот момент никто не смеет задать следующий вопрос. — А потом? — осторожно спрашивает Сора. Мальчик хмурится. — Мы шли домой… Я побежал вперёд… хотел ещё раз попробовать финт… — он сглатывает. — Машина, была скользкая дорога… я не… я не видел… Слова обрываются. Тишина давит. Он опускает взгляд на мяч. — Но это был самый счастливый день, — повторяет он упрямо. — Потому что мама улыбалась. В вагоне становится очень тихо. Даже печка будто затихает. Мира стоит у стены, наблюдая. Чонгук рядом, лицо его непроницаемо, но в глазах — тень. — Ты жалеешь? — мягко спрашивает Чонгук. Мальчик думает. Долго. — Нет, — наконец отвечает он. — Я играл. Он прижимает мяч к груди. — И мама видела. Сора тихо всхлипывает, отворачиваясь. Юджон ставит перед мальчиком ещё одну порцию горячего шоколада с маршмеллоу. — Чемпиону положено добавки. Мальчик улыбается — маленькой, но настоящей улыбкой. За окнами снег продолжает падать. А в вагоне становится немного теплее. Спустя пару часов появляется следующий пассажир. На перроне он появляется не сразу. Сначала слышится шарканье. Потом кашель — сухой, надсадный. И только потом из снежного тумана выныривает фигура. Мужчина стоит неровно, будто земля под ним качается. Пальто на нём когда-то было тёмным, теперь — неопределённого цвета, с пятнами и засаленными рукавами. Щетина седая, неухоженная. Глаза красные, водянистые, настороженные. Он опасливо оглядывается по сторонам. — Да ну… — бормочет он себе под нос. — Всё, Хван Киёнг, хватит пить. Допился. Метро в роскошный поезд превратилось… Он даже хохочет — сипло, с надрывом. — Привидится же такое… Сонхва наблюдает с подножки, скрестив руки на груди. — Это не метро, — спокойно говорит он. Киёнг вздрагивает. — Ой… — он щурится. — Говорящие галлюцинации. Но всё равно делает шаг вперёд. Любопытство оказывается сильнее страха. Он заходит внутрь, и тёплый воздух обволакивает его, смешиваясь с резким запахом дешёвого алкоголя и застарелого табака. Сора едва заметно морщится. Госпожа Хон, проходя мимо, замирает на секунду и шумно втягивает воздух. — Ох, господи… — шепчет она. — И это тоже мне убирать… Киёнг уже направляется к барной стойке. — Раз уж привиделось, — говорит он, устраиваясь на стуле, — нальёте? Юджон смотрит на него внимательно. — Что будете? — А что есть? — хмыкает Киёнг. — Хотя какая разница. Всё равно ж мираж. В его бокале появляется янтарная жидкость. Он подносит к губам, делает глоток — и застывает. — Настоящее… — выдыхает он. Юджон молча подливает ещё. Бокал будто сам наполняется, не опускаясь ниже половины. Киёнг удивлённо смотрит на него. — Сервис… — он усмехается. — Платить-то мне нечем. — Здесь не платят, — отвечает Юджон спокойно. — Ха! Тогда я точно умер, — хрипло смеётся Киёнг и делает ещё глоток. Смех быстро сходит на нет. Он сидит, глядя в янтарную глубину бокала. — Меня зовут Хван Киёнг, — произносит он вдруг тише. — Хотя какая теперь разница. Мира наблюдает издалека, не вмешиваясь. Чонгук стоит у окна, слушает. — На вид я стар, да? — продолжает Киёнг, проводя ладонью по лицу. — А мне и пятидесяти нет. Он криво усмехается. — Вот что творит алкоголь с людьми. Юджон не перебивает. — В молодости я был нормальным, — говорит Киёнг. — Работал на стройке. Сильный был. Жена красавица… Я её на руках носил. Он делает большой глоток. — А она меня — нет. Голос его грубеет. — Обобрала до нитки. Документы, счёт, квартиру. Всё. Я даже не понял, когда это случилось. Сказала, что устала. Что я мало зарабатываю. А потом… хлоп — и нет ничего. Он смотрит в пустоту. — С работы уволили через месяц. Сказали — прогулы. А какие прогулы? Я просто не спал. Не ел. Ходил, как в тумане. Сора тихо садится за соседний столик, слушая. — Друзья? — он фыркает. — Друзья быстро кончились. Никто не любит неудачников. Бокал снова наполняется. — Сначала пил по чуть-чуть. Чтобы заснуть. Потом — чтобы проснуться. Потом — чтобы не помнить. Он смотрит на свои руки — потрескавшиеся, грязные. — Перебивался подработками. Грузчик, дворник, разнорабочий. На выпивку и закусь хватало. Больше и не надо. Он замолкает надолго. — А сегодня? — тихо спрашивает Юджон. Киёнг хмурится. — Сегодня… холодно было. Очень. Я лёг в переходе метро. Думал, посплю немного. А потом — вот это всё. Он обводит рукой вагон. Тепло. Свет. Люди. — Красиво, — признаёт он. В глазах его появляется что-то похожее на стыд. — Я ведь не всегда таким был, — шепчет он. — Я умел смеяться. Я умел строить дома. Я хотел сына. Голос срывается. — А в итоге… даже хоронить меня, наверное, некому. Тишина становится вязкой. Юджон убирает бутылку. Бокал перестаёт наполняться. — Пора, — мягко говорит он. Киёнг смотрит на него мутным взглядом. — Да… пора. Он пытается встать, но ноги подкашиваются. Лихён и Сонхва подхватывают его под руки. — Эй, аккуратнее… — бормочет он. — Я ж ещё… ничего… Его кое-как доводят до купе. Он почти засыпает на ходу. Дверь закрывается. В вагоне остаётся тяжёлый запах. Госпожа Хон тут же распахивает окна, несмотря на мороз. — Да что ж такое… — ворчит она, размахивая тряпкой. — Глаза слезятся! Сора помогает ей, зажимая нос рукавом. — И такие пассажиры бывают, — тихо говорит она. Чонгук стоит в проходе, глядя на закрытую дверь купе. — Бывают, — подтверждает он. Мира проходит мимо, её шаги тихие. — У каждого своя зима, — произносит она негромко. За окном снег продолжает падать. И поезд принимает всех. Даже тех, от кого пахнет отчаянием сильнее, чем спиртом. Ночной экспресс продолжает свой путь сквозь ночную метель навстречу очередного уставшего пассажира.  Её шаги слышны заранее — чёткие, размеренные, уверенные. Когда дверь открывается, в вагон входит женщина лет сорока. Прямая спина, строгий тёмный костюм, аккуратная причёска, ни одной выбившейся пряди. Даже снег на её плечах лежит как-то дисциплинированно. Она оглядывается, прищурившись, будто оценивает помещение. — Добрый вечер, — произносит она ровно. От её тона Сора и Союн инстинктивно выпрямляются. — Здравствуйте, — почти хором отвечают они. Женщина кивает и проходит к столику. Садится. Складывает руки перед собой. — Меня зовут Джейн. Голос у неё поставленный — тот самый, которым можно перекрыть шум класса без крика. Юджон ставит перед ней чашку чая. — Без сахара, — добавляет она прежде, чем он успевает спросить. Он удивлённо приподнимает бровь, но молча подчиняется. Проводницы всё ещё стоят чуть поодаль, словно ожидая команды. — Расслабьтесь, — вдруг говорит Джейн, переводя на них взгляд. Девушки вздрагивают и ещё сильнее выпрямляются. — Мы… расслаблены, — пищит Сора. Юджон тихо фыркает. Джейн замечает это и уголок её губ чуть дрогает, но улыбка так и не появляется. — Всю жизнь одно и то же, — вздыхает она, беря чашку. — Стоит сказать что-то строгим тоном — и все думают, что ты монстр. Она делает глоток. — Я учительница. Точнее… была ею. Вагон постепенно стихает. — Я отдала работе лучшие годы, — продолжает она спокойно. — Школа, проверка тетрадей по ночам, олимпиады, дополнительные занятия. Родители — вечно недовольные. Дети — вечно уставшие. Она смотрит в чай, будто там отражается классная доска. — Они считали меня суровой. Жёсткой. Бессердечной. Союн осторожно садится напротив. — А вы… не такая? Джейн поднимает на неё взгляд. — Я всего лишь хотела научить. В голосе её нет обиды. Только усталость. — Когда ты видишь потенциал — ты не можешь молчать. Ты требуешь. Давишь. Заставляешь. Потому что знаешь — они могут больше. Сора шепчет Лихёну: — Я бы у неё двойку схлопотала в первый же день. — И не одну, — тихо отвечает он. Джейн, кажется, слышит, но не комментирует. — Благодарности я не ждала, — продолжает она. — Но иногда… хотелось хотя бы понимания. Она ставит чашку на блюдце. — После выпускного они разлетались. И всё. Ни письма. Ни звонка. — Это несправедливо, — тихо говорит Сора. — Нет, — качает головой Джейн. — Это жизнь. Она вдруг смотрит на проводниц внимательно. — Вы знаете, кто чаще всего ко мне подходил после уроков? Девушки качают головами. — Те, кто делал вид, что ненавидит меня больше всех. Сора удивлённо моргает. — Почему? — Потому что именно им было важно, что я думаю. В вагоне становится теплее от её слов. — А вне школы? — спрашивает Юджон. — Была жизнь? И тут в её взгляде впервые появляется мягкость. — Была. Она достаёт из кармана сложенную фотографию. На ней — две собаки и рыжий кот. — Я люблю животных. С детства. Голос её меняется — становится тише. — Регулярно жертвовала деньги приютам. Когда зарплата позволяла — брала подработки, чтобы перевести ещё немного. — Вы… держали дома приют? — осторожно уточняет Союн. — Почти, — усмехается Джейн. — Две собаки. Обе с улицы. Одну сбила машина — я выходила её сама. Вторая боялась людей, пряталась под диваном три месяца. Её пальцы нежно проводят по фотографии. — А потом они спали у меня в ногах. Сора улыбается. — Вы не строгая, — говорит она тихо. Джейн смотрит на неё долгим взглядом. — Строгость — это форма заботы, — отвечает она. — Просто не все это понимают. — А… что случилось? — спрашивает Лихён. Джейн ненадолго замолкает. — Инфаркт. В кабинете. Проверяла сочинения. Она пожимает плечами, будто говорит о чём-то будничном. — Символично. Тишина. — Вы жалеете? — осторожно спрашивает Сора. Джейн думает. — Я жалею только о том, что не успела сказать некоторым ученикам, что горжусь ими. Её взгляд вдруг становится внимательным, почти строгим. — А вы, — она обводит глазами проводниц, — перестаньте бояться строгих людей. Иногда за этим тоном скрывается больше тепла, чем за улыбкой. Девушки стоят, как по команде. — Поняли, — тихо отвечает Сора. — Громче, — автоматически говорит Джейн. — ПОНЯЛИ! — хором выкрикивают они. В вагоне раздаётся смешок. Даже Юджон улыбается. И впервые за всё время Джейн действительно улыбается в ответ. Сдержанно. Но по-настоящему. Мира появляется в столовой тихо, почти незаметно. Но воздух всё равно меняется — будто становится прохладнее. Она выглядит уставшей. Не телом — телом жнецы не устают так, как живые. Усталость в её глазах. В тяжёлом, чуть замедлившемся шаге. Сегодня было много историй. Слишком много. Сора замечает её первой. И тут же оживляется. Чонгук стоит у окна, спиной к столу. К нему Сора подойти не решается. В его молчании есть что-то непреодолимое. А вот к Мире — можно. Она делает пару шагов вперёд, сцепляет пальцы. — Можно? — осторожно спрашивает она. Мира останавливается. — Что именно? — Вернуться к живым. В столовой мгновенно становится тихо. Даже Юджон перестаёт двигать стаканы. Мира смотрит на Сору долгим, изучающим взглядом. — В принципе да, — отвечает она спокойно. — Если отработать здесь тысячу лет. Сора моргает. — Тысячу?.. — Примерно, — равнодушно кивает Мира. — Тогда можно выйти в мир живых без перерождения. И ты будешь помнить всё. В глазах Соры вспыхивает восторг. — Здорово! — Нет здесь ничего весёлого, — раздаётся голос Чонгука. Он не оборачивается. Но говорит твёрдо. — По сути, в мир ты выходишь, не имея ничего, — продолжает он. — Ни документов. Ни прошлого. Ни связей. Сора хмурится. — Но с воспоминаниями… Чонгук поворачивается. Его взгляд строгий, почти тяжёлый. — Именно. С тысячей лет воспоминаний. Слова повисают в воздухе. — Представь, — говорит он тише, — ты заходишь в шумный современный город. Люди вокруг говорят на языке, который ты понимаешь, но он уже другой. Они живут в ритме, который тебе чужд. Они смеются над тем, что ты считаешь трагедией, и плачут из-за того, что тебе кажется пустяком. Он делает шаг ближе. — Для них ты будешь странной. Чужой. Слишком старой внутри. Сора медленно опускает взгляд. — Но ведь можно привыкнуть? — Можно, — отвечает Мира. — Люди ко всему привыкают. — Тогда в чём проблема? Мира подходит к столу, проводит пальцами по его поверхности. — Проблема в том, что воспоминания никуда не денутся. Она поднимает взгляд на Сору. — Ты будешь помнить всех, кто прошёл через этот поезд. Все смерти. Все крики. Все слёзы. В столовой тихо. — И когда кто-то в живом мире будет жаловаться на плохой день… — добавляет Чонгук, — тебе будет трудно не рассмеяться. Или не закричать. Сора сглатывает. — А вы? — вдруг спрашивает она. — Вы бы хотели вернуться? Мира смотрит на Чонгука. Чонгук — на неё. Мгновение длится слишком долго. — Мы еще не отработали положенный срок, — тихо говорит он. Больше он ничего не добавляет. Сора понимает, что дальше спрашивать нельзя. Поезд замедляет ход. Финальная станция этого пути. Пассажиры один за другим поднимаются со своих мест. Джейн аккуратно поправляет воротник. Хван Киёнг идёт молча, без бокала. Сёстры провожают каждого взглядом. Мальчик Ким Сухен стоит посреди вагона, сжимая свой мяч. — Пора, чемпион, — мягко говорит Чонгук. Мальчик качает головой. — Я не пойду. — Сухен… — Я жду маму. Он вдруг подбегает к Чонгуку и цепляется за его ногу обеими руками. — Она придёт! Она всегда приходит! Голос срывается. — Я сказал, что буду ждать! Сора закрывает рот ладонью. Мира подходит ближе, приседает на уровень мальчика. — Твоя мама будет жить долго, — говорит она мягко. — Очень долго. — Тогда я подожду! Он плачет, но не отпускает. Чонгук смотрит на Миру. В её глазах — сомнение. Редкое. Почти незаметное. — Если он не готов, — тихо говорит она, — мы не можем заставить. Чонгук медленно кивает. Он осторожно поднимает мальчика на руки. Сухен крепко обнимает его за шею. — Я буду вести себя тихо, — шепчет он. — Я не помешаю. Сора уже подходит ближе. — Мы присмотрим за ним, — говорит она уверенно. Союн кивает. — Будем тренироваться. — Я научу его правильно маршировать, — добавляет Лихён с серьёзным видом. Юджон хмыкает. — А я — пить горячий шоколад, не давясь соплями. Впервые за долгое время Мира позволяет себе слабую улыбку. — Тогда решено, — говорит она. Двери открываются. Пассажиры уходят дальше по своему пути — в свет, в туман, в неизвестность. А маленький Ким Сухен остаётся. Стоит в проходе, с мячом под мышкой, и смотрит на закрывшиеся двери. — Я подожду, — тихо говорит он. Поезд снова трогается. И теперь в нём стало на одного ожидающего больше.