Прелести интоксикации

Геральт уже не настолько остро чувствует действие эликсиров, когда они добираются до городка. Зато от Лютика веет таким искренним нетерпением, что это даже забавно. И совсем немного заразительно. А значит, придется признать, что у ведьмаков иммунитет вовсе не к любого рода заразам. Он с самого начала и не планировал скрывать от Лютика, что из-за эликсиров в его внешности проявляется еще больше нечеловеческих черт. В конце концов, Лютик сразу дал ему понять, что все пугающее в Геральте не производит на него должного впечатления. Ужасный человек. И впервые Лютик видит его во всей его ведьмачьей красе под Вызимой, где он охотится на вилохвоста и без грома ему не обойтись. Геральт знает, что после него будет особенно сильно страдать от интоксикации, и что-то пугающее, нечеловеческое останется в его чертах еще надолго, но он давно решил для себя, что нет никакого смысла прятаться от Лютика. И тем не менее, расправившись с бестией, он очень долго и тщательно вытирает окровавленный меч о траву и потом совсем неохотно идет к границе поля и леса, где Лютик должен его дожидаться. Может, даже чуть неохотнее, чем в юности тащился слушать лекции Весемира и читать зубодробительный и ужасно нудный трактат о реликтах. Вся его медлительность, впрочем, не имеет никакого смысла, потому что Лютик бежит ему навстречу с энтузиазмом человека, которого Геральт еще совсем недавно предупреждал, что вилохвосты могут охотиться стаей и оказываться на больших открытых пространствах — очень плохая идея. Только он не добегает до Геральта, замирает в нескольких метрах и смотрит ужасно удивленно, и даже на мгновение прикладывает руку ко рту, как будто боится что-то сказать. Геральт надеется, что человек, много лет занимавшийся изящной словесностью и очень этим гордящийся, сможет подобрать к открывшейся картине определение, близкое к «несколько больше нечеловеческих черт», а не какое-нибудь похуже. В конце концов, за время, пока они путешествуют вместе, даже он начал мысленно придумывать рифмы к названиям разных тварей, хотя Лютику об этом знать необязательно. Зато можно всегда блеснуть удачным определением, когда Лютик не ждет. Геральт слишком вымотан после схватки с вилохвостом, и ему слишком плохо от эликсира, поэтому он просто проходит мимо изумленного Лютика — пытаясь отделаться от отвратительного чувства, что, возможно, это и была та грань, после которой его не в меру смелый поэт задумается, стоит ли и дальше иметь с ним дело. Это все не так страшно. Глаза и кожа скоро вернутся к обычному состоянию, и тогда они поговорят. Если Лютик захочет. А он, скорее всего, захочет. Путь до деревни они проходят в непривычном и тяжелом молчании, и Геральт совершенно уверен, о чем бы там так напряженно ни размышлял Лютик, он явно ни к каким хорошим выводам не придет. Ну и пусть катится к черту, если его так легко напугать. Той же ночью Лютик выскальзывает из их комнаты и куда-то отправляется. Геральт не думает, что он уходит насовсем: в конце концов, речь идет о Лютике, и уж он-то точно никогда так не поступит. Но все равно, когда Лютик через некоторое время возвращается в их комнату, становится легче. И утром он старательно говорит с Геральтом о чем угодно, кроме эликсиров и последствий их применения. И с этим Геральт вполне сможет жить. Не так и трудно не показываться Лютику на глаза, если ему от этого тревожно. Так выходит, что новый заказ находится для него всего лишь через четыре дня после того, как он разбирается с вилохвостом. В крохотной деревеньке неподалеку от Вызимы местные жалуются, что в склепе кто-то завелся, и обещают вполне приличное вознаграждение. Геральт как раз убирает в сумку масло от трупоедов, когда Лютик подходит к нему и с совершенно несвойственной ему застенчивостью спрашивает: — А тебе нужно будет пить эликсир? Геральт смотрит на него настороженно и качает головой. — Я не знаю, с кем буду иметь дело. Если там парочка гулей, то обойдусь. — Понятно, — тянет в ответ Лютик, и Геральту, например, ничего не понятно. Но он на всякий случай решает на глаза ему не показываться. Если эликсир все-таки понадобится. Но все это было когда-то давно. *** Геральт опускается в бадью, чувствуя, как горячая вода сразу смывает с него усталость. Это бесспорно приятно после дальнего пути, который они проделали под осенней моросью. За окном темно, на корчму налетает сильный порыв ветра, ставни тихо скрипят, и Геральт чуть глубже погружается в воду. Он прикрывает глаза и некоторое время прислушивается к собственным ощущениям, а когда открывает их, Лютик сидит на бортике, смотрит на него, и на лице у него отражается такое нетерпение, что нет никаких сил его не поддразнить. — Когда ты в первый раз увидел эффект интоксикации, я подумал, что ты испугался. Лютик в ответ хмыкает с видом человека, который уже всего навидался на своем веку и не пугается ничего и никогда. — И решил, что от тебя надо скрываться. — Геральт, ну право слово! — Когда я понял, что тебя это возбуждает, только уверился в своей правоте. — Я не виноват. — Лютик качает головой. — Иметь хороший вкус — это не порок, а ты в эти моменты взываешь, видимо, к каким-то моим первобытным инстинктам. — К каким еще инстинктам? Трахнуть ведьмака? — Все намного тоньше и сложнее. Геральт поднимает руки. — Я правда лишь беззащитный ведьмак, не надо на меня набрасываться. Лютик моргает, глядя на него преувеличенно изумленно, и тихо смеется. — Это только что была шутка, Геральт? Мне же не показалось, ты только что пошутил! Мне нужно будет потом это записать. Обязательно. На этот раз Геральт хмыкает в ответ, хватает Лютика за руку и тянет к себе, потому что теперь уже нетерпение охватывает его самого. — Ну вот нет, Геральт. — Лютик шутливо хлопает его по ладони, высвобождая руку, хотя мокрый след прикосновения Геральта все равно остается на его рукаве. — Я же не варвар, чтобы мыться в одежде. Ну, когда обстоятельства не вынуждают. У него странные представления о варварах. А еще он начинает так долго и скрупулезно развязывать рубашку, что хочется все-таки силой затащить его в воду. Но после этого будет столько шума и возмущения, что Геральт находит в себе силы сдержаться. По крайней мере, Лютик быстро избавляется от штанов. В прохладе комнаты его кожа тут же покрывается мурашками, он торопливо забирается в теплую воду, сразу устраиваясь поближе к Геральту, и выдыхает — тихо, но очень довольно. — Я, значит, тебя боялся. Ну это же надо! Иногда тебя послушаешь… В лохани не очень много места, но они научились справляться с этой трудностью. Лютик поворачивается к Геральту, неловко соскальзывает коленом, часть воды выплескивается на пол, так что приходится придержать его за поясницу, ведь, несмотря на все свое хваленое бардовское изящество, иногда Лютик бывает удивительно неуклюжим. Он садится удобнее, колено пристраивает между ног Геральта, руку кладет ему на плечо, и аккуратно ведет пальцем по его скуле, затем опускается к щеке. Наверное, на лице Геральта еще сохранились следы интоксикации. Ему до сих пор непривычно, что можно так быстро о них забыть, если отвлечься на более приятные вещи. Лютик наклоняется к нему, но пока не целует, смотрит на него, как будто пытается все получше запомнить. От теплого пара у него сильнее вьются волосы, сколько бы он этого ни отрицал, липнут ко лбу и щекам, и Геральт находит это милым. — И глаза у тебя красивые, — говорит он, оставляя Лютику возможность догадаться, что это было продолжение какой-то мысли. Лютик удивленно моргает, и, наверное, он бы покраснел от смущения, если бы его щеки не раскраснелись до этого от теплой воды. — Хм, — бормочет он явно не то, что собирался сказать изначально. Комплименты могут производить правильное впечатление, особенно если уметь их сберегать и делать в подходящий момент. Лютик явно сбивается с какой-то мысли, тянется к Геральту и целует, порывисто и жадно, потому что все свое терпение, которого и без того довольно немного, он явно растратил по пути к корчме. Геральт чувствует его руки в своих волосах, и сам с силой притягивает Лютика ближе, прикусывая его нижнюю губу. Через некоторое время Лютик отстраняется от него и выглядит таким довольным, что никаких сил нет. — Мне нужно полюбоваться на тебя еще пару мгновений, дорогой мой ведьмак. Хорошо же, когда можно получить все удовольствия разом, согласись. Геральт хмыкает в ответ, проводит рукой по худой спине, все-таки перехватывает Лютика поудобнее, тянет к себе, целует шею, опускается ниже, слизывает капельку пота с ключицы и прикусывает нежную кожу. И Лютик потом точно будет жаловаться, ведь останутся следы, их не так просто спрятать под одеждой, и как же он, бедный, будет выступать. Геральт знает такие жалобы — одно притворство. К тому же, сейчас Лютик довольно выдыхает, и его волосы чуть щекочут Геральту щеку, и во вздохе не слышно никакого возмущения. Лютик снова зарывается пальцами в его волосы, Геральт чувствует его стояк, и в этот момент ему хочется сделать с Лютиком множество вещей, в которых он обязан проявить аккуратность, и выбрать иногда оказывается очень непросто. Он обхватывает ладонью член Лютика, прижимает к своему, проводит несколько раз, наклоняется к нему и снова целует. Вода меняет ощущение, немного сдвигает акценты, как будто в ней все становится и чувствительнее, и сложнее. Лютик обнимает его, вторгается в рот горячим языком, между поцелуями бормочет что-то наверняка ужасно пошлое и глупое, ладонью накрывает руку Геральта на своем члене и дергает бедрами. Как же это все приятно. После долгой дороги. После изнурительной охоты. Как там сказал Лютик? Все удовольствия разом. — Геральт, вот ведь… чертов ведьмак, только не останавливайся. Лютик смотрит на него, дышит глубоко и часто, глаза у него радостные и немного шальные. Его сердце быстро стучит, от горячей воды, от возбуждения, когда он тянется к Геральту и снова проводит пальцем по его скуле. У него очень красивые руки, изящные, худые, вены на кистях как скульптором высечены. Геральт уверен, что никогда раньше не думал бы о чьих-то руках в таком ключе, но он правда проводит с Лютиком много времени, и теперь не смотреть на его руки, когда тот играет вечерами, и не думать о том, что он может ими вытворять, становится трудно. Он прикусывает указательный палец Лютика и посасывает, чувствуя, как свободная рука Лютика в этот момент накрывает его член. Мыслей и желаний разом становится невыносимо много, Геральт слышит собственный стон, от удовольствия, от того, как в теплой воде чужая ладонь плавно скользит по его члену, от невозможности сделать разом все, что воображает плывущее сознание. — Погоди. — Он заставляет себя выпустить палец Лютика изо рта, поднимается из теплой воды, тянется к сумке, достает флакон, откупоривает и выливает масло на ладонь. Лютик смеется, увидев масло в его руках, потому что однажды, после одной особенно приятной ночевки на берегу, он умудрился плохо его закрыть, часть пролилась на их одежду и вещи, и все приобрело стойкий запах ромашки, прочно теперь ассоциирующийся с возбуждением. Лютик отпустил по этому поводу не меньше дюжины совершенно неуместных комментариев, пусть даже иногда весьма забавных. — Вставай. — Геральт обхватывает его, вынуждает подняться из воды и разворачивает к себе спиной. — Хочешь, чтобы я тут замерз? — поддразнивает Лютик. — Не успеешь. — Геральт чуть надавливает в районе поясницы, заставляя его прогнуться вперед, погружает в него палец, влажный от масла, а второй рукой обхватывает член. — Геральт… — Голос Лютика вдруг звучит непривычно беспомощно, он ведет бедрами, это выходит у него как-то ужасно пошло и только сильнее возбуждает, и Геральт наклоняется к нему, целует загривок, вдыхает его запах, снова смешанный с чертовой ромашкой. Он плавно добавляет второй палец и заставляет себя глубоко вдохнуть, напоминая, что нужно быть аккуратнее, потому что собственное возбуждение тоже делает его опасно нетерпеливым. И Лютик перед ним, гибкий, возбужденный, уже практически готовый, оглядывается, смотрит своими шальными глазами и улыбается. — Если ты еще раз скажешь мне, что я тебя боюсь… — И что ты сделаешь? — Геральт добавляет третий палец, дает Лютику немного времени привыкнуть, и аккуратно поворачивает руку, раскрывая его чуть шире. — Блядь, Геральт. — Лютик закусывает губу и отворачивается от него, руками упирается в края бадьи и начинает сильнее насаживаться на его пальцы. — Что-нибудь… придумаю. Давай уже, — просит Лютик и тихо выдыхает, когда Геральт убирает руку. Он старается сдержаться, но в паху уже сладко и болезненно тянет от нетерпения, на члене выступает смазка, и он все равно входит быстрее и грубее, чем хотел, пару мгновений прислушивается к Лютику, но тот все так же сладко пахнет возбуждением, и в нем приятно туго и тепло. Они опускаются в воду, Геральт тоже упирается рукой в край бадьи и начинает двигаться, постепенно ускоряя темп. Дерево натужно скрипит от их движений, и Лютик умудряется посмеяться по этому поводу, пока Геральт не обхватывает его член, плавно двигает ладонью, большим пальцем несколько раз проводит по головке. — Ожидание стоило того? — Ну блядь, Геральт! Еще несколько мгновений он неторопливо дрочит Лютику, ускоряет движения и через некоторое время чувствует, как Лютик изливается в его руку. Он сам устраивается поудобнее, слегка меняет угол наклона, пальцами впивается в бедра Лютика. Вода мешает, увеличивает сопротивление, он толкается с усилием, с каждым разом сильнее и глубже. Геральт кончает, замечая, что даже у него уже сбилось дыхание. Однажды они обязательно где-нибудь сломают чертову лохань. Лютик в его руках дышит часто и тяжело. Он вытирает пот со лба, разворачивается, спиной опирается о край бадьи и почти падает в теплую воду, а затем настойчиво тянет Геральта к себе. Волосы у него совсем растрепались и налипли на лоб, губы припухли от того, что он их все время закусывал, и Геральт не может отогнать от себя мысль, что они, пожалуй, могут еще продолжить нынешним вечером. Но пока он садится поближе к Лютику, обнимает, целует в висок и слушает, как постепенно успокаивается его сердце, а потом не выдерживает и затаскивает его к себе на колени. — Вода остывает, — жалуется Лютик. — Ты потом согреешь ее своим колдунством? — Он делает рукой жест, который, видимо, должен изобразить игни. — Угу, — бормочет Геральт ему в макушку. Еще некоторое время они просто сидят в воде, пока за окном громко воет ветер. — Я хочу выразить искреннее восхищение твоей выносливостью. — Это… ведьмачье. — Да, да, я помню, поверь мне. — Он чувствует, как Лютик прикусывает ему мочку уха, теплое дыхание согревает и щекочет шею. Он собирается до последнего отрицать, что ему бывает щекотно. — Лютик, спасибо. — Я боюсь представить, за что ты меня благодаришь. — Нет, просто, раньше интоксикация была… намного хуже. На этот раз Лютик аккуратно заглядывает ему в глаза. — Для тебя — что угодно.