several hours of daytona

Дейтона-битч, Флорида. Жарко, невыносимо жарко для очередного заезда в технически неточном спорткаре. Жарко даже ночью, настолько, что Хейсу кажется, будто его бёдра срастаются с винилом неудобного кресла лишь бы он не одумался и не выпрыгнул из машины. А ему есть ради чего покинуть железную клетку, сцепившуюся вокруг его жизни адреналиновым ядом. Не то чтобы всегда было, но появилось, прямо за пару минут до старта, когда его привыкший вычислять покерные комбинации мозг, случайно вычислил трипс презентабельного костюма на неприлично знакомом мужчине. На дорогостоящем месте видной трибуны. Весь такой обычный и равнодушный, смотрящий на небесные полосы автомобиля Порше, а не Сонни в глаза. Может, этот мужчина просто похож на Рубена. Похож вплоть до цвета костюма, который совершенно не сочетается с золотистым цветом его кожи. Хейс над его костюмом, конечно, никогда специально не думал, только видел несколько постов с тошнотворно неестественными фотографиями. То, что лицо, на него не смотрящее, лицу Рубена почти идентично — обычная случайность. Не самая приятная, но допустимая в мире, где ему приходится гонять за чек, который покроет лишь аскетичные нужды. Нужды, аскетичные не от того, что ему самому так хочется, а от того, что чек небольшой. И если это всё же он, тогда никакой гонки не предвидится. По крайней мере, автомобильной. По крайней мере, для Сонни, который жмёт на тяжëлую педаль, только чтобы стереть приятное прошлое жестоким вихрем настоящего. Слить знакомое тело в насмешливой позе со всеми остальными телами, которым интересен не он конкретно, а сутки безумия на горящем железе. С какого перепуга Рубену должен быть интересен старый знакомый? Сейчас — знакомый. А раньше? Слишком крутой поворот, слишком сухо на языке и чрезмерно больно в груди — он стар, чтобы заниматься несколькими вещами одновременно. Теперь осмысление — это занятие, а не глупость, от которой по молодости Сонни мог так легко отмахнуться. Пару раз они, кажется, трахались, но ни один из разов Хейс бы не посмел поставить на пьедестал своих лучших побед. У него даже в гонках достойных финишей почти не было, только покерные, на везение и... И вообще, оказаться под Рубеном — не победа, а уступка собственной совести. Уступка вроде лишнего шота, когда бармен уже не берёт денег, или лишнего опасного часа в гонках на выносливость. Кто-то из умных сказал, что зависимый никогда не скажет «хватит». Когда Сервантес гладил его ещё неповрежденную спину, Сонни и не думал просить снисхождения, не знал, что существует слово «хватит». Он был таким же зависимым. И никогда не платил сам за покорённые вершины опасного удовольствия. Свет слишком яркий. В облегающем безопасном костюме слишком тесно, чтобы даже двинуть рёбрами — невозможно дышать, можно только ускоряться. Чтобы что, заработать денег, а как они закончатся — снова повиснуть каплей бензина над готовящейся загореться спичкой? Выжить и выиграть. В непогрешимую пару влезает столько похабных мыслей, что слова из двух превращаются в десятки. Сонни знает, что ему везёт. Не всегда на титулы, но почти всегда на жизнь. На то, что после мучительных часов, которые бесконечные круги, стирающие шины, превращают в столетия, у него ещё будут силы подняться к этому наглому испанцу. Чтобы ничего не высказывая, заточить его в путы своих помеченных чернилами рук. Очередной круг. Ещё один. Ещё пять. Мысль стянуть с Рубена ремень кажется Сонни почти такой же сексуальной, как сбросить с себя шлем. Или остановиться, наплевав на команду, деньги и детские мечты, отдаться Сервантесу на содержание, словно тот чем-то ему обязан. Жизнь до и после гонок — лишь ожидание гонок. Но если хоть одно место в этом никчемном современном Колизее занимает он, то гонка — ожидание жизни. Если бы это не были последние часы, выпавшие на его постепенно отказывающие глаза, спину и пальцы, он бы с удовольствием поменялся с кем-то более юным, лишь бы прошмыгнуть к Сервантесу, сползти рукой, натершей очередную мозоль прямо ему под бельё — нетерпеливо и молитвенно, грубо, горячо от трения, лишь бы он ещё хоть раз взглянул на него так снисходительно и уверенно, как перед этим проклятым стартом. Ради этого взгляда можно было гонять бесконечно. Гонять и разбиваться, потому что побеждать где-то кроме постели и покерного стола Сонни не привык. Ему хочется вцепиться зубами в автомобильный руль, лишь бы не слышать такого неидеального собственного стона, не от наслаждения, а от беспомощности перед обязательством, кровью выведенном на контракте с Порше. Сонни не может думать ни о чëм, кроме гипотетического акта вознаграждения за своë неописуемое страдание. Он бы с удовольствием променял железо сзади себя на Рубена, лишь бы позволить ему взять себя сзади, в этой адской машине, не предполагающей пассажиров. Взять так грубо, как никогда прежде, так, чтобы желание покусать участки, что сейчас сжимают его пальцы, компенсировалось его укусами по рулю. Чтобы после секса сплюнуть мерзкие, ворсистые от костюма, и горячие от контакта, ошмётки обивки. И чтобы как в самом пошлом боевике, не выходить через дверь, а выбить стекло, через которое Сонни и так видит не всё, выбить, чтобы довольно сползти на капот и больше никогда никогда не смотреть на трибуны. И не думать о Рубене. Даже если это любовь. Не к Сервантесу, конечно, а к саморазрушению, которое Сервантес наверняка не только замечает, но ещё и поощряет. Он ведь мог позвонить, а не являться молчаливо и тайно, так намеренно пошло, прямо под гребанными Порше. Ему словно нравится знать, что его заметили, и наверняка доставляет неописуемое удовольствие делать вид, что сам он ничего не замечает. И никого. Несколько часов. Изматывающих часов, которые плывут потом по его щекам и уже не хотят течь кровью к паху. Наконец-то ему можно выйти из машины. Ещё не всё, и кто-то из молодых может проебать то, что он построил за мучительные часы размышлений о собственной жизни. Ну, только отдельной её части. Горячей, стильной и наглой части, которая так не вписывается в постный вид механиков, желающих похлопать его по плечу. Он даже не даёт выпить воды. Не даёт открыть рот, просто уводит Сонни к дому на колёсах, о котором стыдно даже думать, не то, что показывать старым знакомым. — О чем ты думал, когда так гнал? — Рубен проводит рукой по затекшей пояснице Сонни, почти намекая, что никакой передышки старые мышцы не получат. Так гнал? Неужели в веренице всех мыслимых и немыслимых поз он ещё успевал подумать о том, как правильно обогнать соперников? Да и для чего старался — побыстрее стереть шины? Побыстрее выйти из машины. Понять, что это Рубен, а не фантом. Рубен, которого по всем законам подлости здесь быть не должно. Здесь, не в Дейтоне, а в любом месте вне черепной коробки Сонни, в его зоне досягаемости. Чтобы это переварить нужно ещё несколько кругов, не для победы, а для мозга, которому давно стали чужды знакомые прикосновения. — О том, что мне надо победить. — Сонни облизывает губы, всё никак не может насытиться воздухом вне спорткара. Или новым, господи, конечно новым, они не виделись слишком долго, одеколоном Сервантеса. — Они могут всё запороть, ты же знаешь. — Вслед за этой сладостной речью должно идти осушение. Онт наверняка бы последовало, если бы Рубен сам не был самым главным искушением. — Никогда не поверю что целью всей твоей жизни стала вдруг никчёмная победа на Дейтоне. — А что будет, если я скажу, что думал о тебе? — Чрезмерно элегантные слова, чтобы их произносил такой уставший рот. Сонни не флиртует, он просто обличает старое, верное и такое скучное «займёмся сексом?» в лёгкую романтику, которая перестала быть для них доступна в первую же гонку в гребанной Формуле-1. — О, Сонни, я подумаю над тем, чтобы взять тебя в той голубенькой машинке. Если её не разобьют, а твои колени разогнуться после раунда в твоём ужасающем фургоне. — Рубен не целует, но его жёсткой щетины по натертым шлемом и красным от смущения щекам вполне достаточно, чтобы заменить прелюдию. — Там вообще есть кровать?