Тимбилдинг (part 1)

В тот момент, вероятно, для обоих трава была зеленее, а солнце ярче. Оба были наконец ненадолго свободны от бесконечного стресса и нарастающего с каждым днём напряжения. Ловили последние крохи беззаботности, проще говоря. Закат ярко-рыжим слепящим пятном растекался по неподвижной водной глади бассейна с видом на неумолкающий мегаполис. Ветер стих и пальмы, искусно обрамляющие небольшой оазис, мирно впитывали прохладный воздух. Плитка была едва тёплой, медленно остывая после очередного жаркого летнего дня.  — Нам пора, мы пиздец как опаздываем, — наконец говорит Оскар, едва ли оторвавшись от прекрасного вида. И речь далеко не про оживлённые городские ландшафты. — Ещё минутку, — не открывая глаз, почти жалобно просит Ландо, поднимая лицо к заходящему солнцу, — пожалуйста. У Пиастри всегда плохо получалось отказывать сокоманднику, но сейчас, когда тот будто светился изнутри и улыбался так умиротворённо, сделать это было бы настоящим преступлением против человечества. Оскар действительно не мог наглядеться, не мог просто развернуться и уйти, бросив что-то вроде "догоняй". Он клянётся, даже если бы Ландо прямо сейчас открыл глаза и повернулся к нему, он бы продолжил завороженно пялиться с приоткрытым ртом. Слишком хотелось запомнить каждую секунду. Каждый вдох и каждое подёргивание полностью расслабленных пальцев. Непослушные тёмные кудри отливали золотом, а кожа блестела словно шёлк, покрытая россыпью мурашек. Размеренное дыхание и тишина, нарушаемая лишь пением птиц и, кажется, громким стуком чьего-то сердца.  — Дай мне руку. Эти три слова прозвучали настолько неожиданно, что Оскар подумал что перегрелся на солнце. Не просто подумал, а был полностью в этом уверен. Не нашёл в себе сил двинуться хоть на сантиметр, отчаянно пытаясь осмыслить сказанное и убедиться в том, что услышал это в своей голове. Когда он опустил глаза на уже давно протянутую ладонь, сердце пропустило удар и невыносимо заныло.  — Ну, — приглашающе сгибая пальцы прошептал Ландо, смотря из под опущенных ресниц. Он выглядел таким спокойным, будто в этом жесте не было совершенно ничего странного. Слегка вскинутая бровь и мягкая полуулыбка вышибли из Оскара последние адекватные мысли. Хотелось немедленно взять парня за лицо, повернуть к себе всем корпусом и притянуть как можно ближе, поцеловать каждую родинку, разглядеть чудесные ямочки на щеках. Почувствовать чистый, не смешанный с резким одеколоном, аромат горячего тела и забыться новыми ощущениями.  Мешало лишь… Ничего? Для Оскара всё происходящее тянулось будто в замедленной съёмке и он благополучно пропустил момент, когда сокомандник глубоко вздохнул и, придвинувшись ближе, переплёл их пальцы, вероятно устав ждать пока Пиастри закроет рот или хотя бы моргнёт. — У, — коротко выдал Оскар, стараясь собраться в кучу и не ляпнуть лишнего, не испортить момент, — так вот что они имели ввиду под тимбилдингом. Не получилось. Бывают в жизни огорчения. Норрис, надо полагать, уже должен был смириться с его отвратительным юмором или по крайней мере уверенно делать вид что шутки были уместными и вполне сносными. — Господи, — боже, он даже глаза закатывает красиво.  Придать драматичности не получилось, Ландо слишком неумело скрывал улыбку. Как можно было думать, что если он отвернётся, будет невозможно заметить движение ушей и еле слышный смешок, тщательно замаскированный в конце под, как кстати, кашель.  Оскар всё ещё привыкал. Привыкал к мысли о том, что прямо сейчас, гложущее его чуть ли не с первого дня их знакомства, желание провести большим пальцем по тыльной стороне ладони находится в последнем шаге от того чтобы стать реальностью. Размышляя об этом, он бессознательно крепче сжал горячую ладонь, которую трогал уже миллион раз, но вот так - никогда. Всегда это были вынужденные ситуации. Приветственные, прощальные, благодарственные рукопожатия. Глупые игры вроде "камень, ножницы, бумага" от нечего делать в перерывах и прочая дурь. Сейчас же никто не был обязан. Не было ничего, что хоть каким бы то ни было образом могло влиять на их решения. Просто импульс, которому по какой-то причине стало невозможно сопротивляться. Оскар, сам того не замечая, до сих пор сидел с комично-сложным лицом, на котором для полного комплекта не хватало только бегущей строки субтитров: "Главное не подавать виду, и всё будет хорошо". Сохраняя убийственную невозмутимость, он на пробу осторожно провёл ногтями по чужим костяшкам. Достаточно безобидно, чтобы в случае чего можно было съехать на то, что он просто пытался убрать руку, но достаточно твёрдо, чтобы было что отложить в памяти. В ответ получил тихое мычание, которое негласно было принято за "я не против, продолжай, пожалуйста, продолжай".  В этот момент внутри что-то слабо зашевелилось. Словно цветок, пытающийся прорасти сквозь бетон. Что-то, что было тщательно замуровано, заперто от посторонних глаз, наконец зацепилось за тонкую ниточку надежды. Оскар бы никому и никогда не признался насколько сильно ему нравятся руки Ландо. Насколько отчаянно коротит его мозг, когда он в очередной раз, скользя жадным взглядом вдоль длинных пальцев, думает о том, как красиво бы они смотрелись у него во рту и как жалко он бы выглядел, слёзно прося повторить это снова и снова. Он бы был самым послушным, сделал бы всё, чтобы ему позволили снова облизать эти пальцы до самого основания. В эти моменты его совершенно не заботило мог ли кто-то наблюдать за выражением его лица, пытаясь понять истинную причину столь пристального внимания. О да, он определённо точно выглядел голодным.  Пальцы Оскара плавно двигались вверх-вниз по чужим фалангам. Сердце словно ускоряло темп с каждой грёбаной минутой, подрываясь на всякую лишнюю секунду между вдохом и выдохом сокомандника. Ландо, с от чего-то порозовевшими скулами, выглядел всё так же спокойно. Опущенный куда-то в пол взгляд и поджатые губы создавали обманчивый образ "обнять и плакать", но то, как он пытался сильнее прижать ладонь к чужой, ища ещё более тесного контакта, считывалось Оскаром как "валить и трахать". Точнее, "подчиняться и плакать". Мысли проносились с бешеной скоростью одна за другой, унося всё дальше от реальности. Руки Ландо на его шее, бедрах. Сжимающие до боли его собственные. Жёстко удерживающие за нижнюю челюсть. Такие красивые, манящие. Сильные, с выделяющимися венами и сухожилиями. С аккуратно подстриженными ногтями, родинками и нелепыми яркими браслетами. Кажется, всё это было выучено наизусть. — А тебе, я смотрю, приглянулся способ, — с хитрым прищуром произносит Ландо, высвобождаясь из ослабевшей хватки и проведя пальцами выше, остановившись на запястье, сжимая его. Этого стоило было ожидать. Главный шутник на площадке не упустил бы такого прекрасного шанса для подъёба.  — Что? — звучит так беспомощно, что хочется присесть рядом на корточки и спросить: "Солнышко, ты потерялся? Где твои родители?". Округлившиеся глаза до неприличия очевидно зафиксировались на чужой, практически в два раза больше, руке, крепко стиснувшей кисть.  — Сплочение коллектива, — улыбка не сходит с лица, становясь всё более многозначной. Преследуемый безумным взглядом, большой палец осторожно ведёт выше к сгибу локтя, очерчивая натренированное предплечье.  — Дурачок, да у тебя на лбу всё написано, — на тон тише. Интимнее. Ближе. Оскар чувствует как бешено пульсирует сонная артерия. В горле пересохло и даже при желании он бы не смог выдавить ни единого звука. Липкое чувство страха начало предательски расползаться по телу. — Я вижу как ты на меня смотришь, — с усилием отлепив себя от созерцания происходящего, Оскар натыкается на сверлящий взгляд Ландо, в котором не осталось и намёка на издёвку. — Неужели так нравится?   Вслед за вопросом он кончиками пальцев ведёт вниз по руке, как бы намекая что имеет ввиду.  — Ты без конца и края пялишься на то, как я ставлю подписи, кручу ручку, застёгиваю шлем, роюсь в телефоне, — глаза в глаза, не по-детски распаляющая и уже совсем недвусмысленная пытка поглаживаниями, откровенно сбившееся дыхание, — Если бы ты был смелее, я бы уже давно перегнул тебя через колено и показал на что ещё эти руки могут сго… Противная трель звонка разрезает сгустившийся воздух. С трудом выйдя из оцепенения, Оскар, тряхнув головой, подрывается словно ошпаренный и нервно роется в кармане шорт, наконец выуживая телефон. На том конце звучит отборнейший трёхэтажный мат вперемешку с повторяющимся вопросом "Где вы, чёрт возьми?". Пиастри пытается вслушаться в бессвязный поток праведного гнева, но отвлечься от того, что только что произошло, это явно не помогает. Бегая от шезлонга к шезлонгу и собирая разбросанные полотенца и сланцы, всё, о чём он может думать, это собственная до сих пор горящая словно после серьёзного ожога кожа.