И пламя дарит жизнь

Венгерская Хвосторога рвалась в цепях. Рёв хлестал по ушам, воздух дрожал, камень под руками Гарри уже начинал течь раскалёнными струйками. Каждое движение зверя рождало новую вспышку: удар пламени, треск камня, дрожь земли. Беснующийся, напуганный дракон, загнанный в угол на потеху толпе. Цепи сверкали пылающими рунами всякий раз, как дракониха вскидывала голову, чтобы обрушить в его сторону стену огня. Пот, дым и гарь смешивались с рёвом, и казалось, что весь мир стянулся до этой тесной клетки из камня, жара и шипящего дыхания чудовища. Камень, за которым схоронился Гарри, уже едва держал натиск. Его верная «Молния» не прилетела. Какие бы чары сейчас ни отделяли Гарри от метлы — преодолеть их он был не в силах. В голове меж тем всплыли слова Людо Бэгмена: «...только лишь палочку дозволяется взять на первое испытание». Что же, в каком-то смысле это было даже справедливо... И в тот миг за спиной раздался глухой треск — камень, не выдержав жара, раскололся и брызнул осколками. Острые края полоснули Гарри по рукам и щеке. Он вскинул палочку, не глядя бросил в сторону чудовища пустое оглушающее и, не дожидаясь толку, юркнул глубже в щель, куда его уже загнала эта чешуйчатая громада. Что ж, похоже, вечная спутница удача оставила его, а госпожа Смерть и впрямь заждалась с того самого Хэллоуина. Эта мысль почему-то вызвала у Гарри лёгкую улыбку — ясную и спокойную, почти умиротворённую. А впрочем... Он же и правда Поттер. Последний Поттер. И, как не переставал напоминать ему профессор Снейп, в избытке вобравший фамильный авантюризм вперемешку с наглостью. Не быть же ему зажаренным, словно цыплёнок на углях! Гарри перехватил палочку покрепче, дождался, пока чудовище выдохнется, и в тот краткий миг, что пролегал между двумя вспышками пламени, бросился вперёд, навстречу разъярённой громаде. С палочки сорвался клубок серебристого тумана. Изогнулся, извернулся и поглотил творение Оливандера, вытянувшись дымным клинком. Заклятие безысходных схваток — оружие тех, кому отступать было уже некуда. Клинок, способный пробить даже чешую этого живого воплощения магии. Хвосторога рыкнула коротко и зло и втянула в грудь воздух, готовясь спалить отчаявшегося волшебника. И в трёх шагах меж ними взгляд Гарри невольно натолкнулся на взгляд драконихи. Сравнительно юный разум в одно мгновение затопили чувства величественного и питающего зверя: боль колдовских цепей, страх за кладку, тёплую под брюхом, где шевелилась ещё не прорвавшаяся к свету жизнь, и ненависть к волшебникам, загнавшим её под власть свою... Было это больше, чем мог постичь Гарри. Сила чувств зверя выбила из него дух, и на следующем шаге он оступился, припав на колено и уронив клинок. Где-то там кричали судьи, где-то замирали зрители, где-то волшебники бросались ему на помощь. Но весь мир для Гарри сузился до этих глаз — пылающих ненавистью, до жара, что копился в раскрывающейся пасти. Невольно ему захотелось поделиться, объясниться перед этим драконом, чей покой он потревожил — своим палачом. Картины замелькали перед глазами, и на миг Гарри уверился в своём конце, как видно, пред смертью человек и правда видит прожитую жизнь. А потом пасть зверя захлопнулась у него перед носом. В глазах драконихи уже не пылала ненависть, но бескрайнее удивление. — Кровь... Кровь неба... Ты пришёл сюда... Подделка... Тебе нужна она... Гарри мог поклясться, что слышал не слова, нет, а нечто более старое, более древнее. Речь, миновавшая звуки, но текущая в него подлинной магией. — Я... да, я пришёл за яйцом... За подделкой. — Они заставили... Заставили тебя... Как и меня... Почему ты скован?.. Они сковали твои крылья?.. Как и мои?.. Кровь неба?.. — Я... я не понимаю тебя... Мои крылья? — Да, Кровь неба... Твои крылья... Мне освободить тебя?.. — Я... не понимаю... — Кровь неба... Я узнаю тебя... Мне помочь тебе?.. — Да... — всё, что и успел сказать Гарри, и затем его накрыло раскалённое добела пламя дракона. Трибуны взорвались криками, паника гремела над ареной. Судьи срывали голоса, требуя спасти мальчишку, скрывшегося в столбе огня. Хвосторога, дрожа под натиском чуждых чар, отказывалась отступать. Пламя плавило камень, рушило заклятия, расползалось по пустоши, жадно вгрызаясь в серую породу. Наконец одно из заклятий угодило в голову драконихи, и та, дыхнув в последний раз, завалилась на бок. В тот краткий миг и раздался рык. Из пламени, словно из иного мира, вышагнул другой дракон — золотистой чешуи, громадный зверь. Вскинув морду, мир свой рёвом оглашая, он взмахнул крыльями, подхватил когтями Хвосторогу и взмыл в небо, поближе к облакам. И памятным стал для Альбиона тот день — день кончины Гарри Поттера. Были крики, были стоны. Мчались месяцы и годы. Закипали войны, возвышались лорды тёмные и падали от руки героев. И мир понемногу забывал о драконе, вышагнувшем из пламени, о драконе с зелёными глазами. Как позабыл и того дракона, что Гриффиндором звался и кровь свою по наследству передал.