One Page of a Diary

Говорят, ангелы сотканы из света и добра. Их сущность — золотые нити, переплетённые с человеческими судьбами. Эти нити откликаются в ту самую минуту, когда человеку нужно быть услышанным. Не ради помощи, не ради утешения, а лишь для того, чтобы знать: Бог рядом, и Он не оставит. Я хочу опровергнуть вышесказанное. Во мне нет света. Лишь пустота, веками гложущая изнутри. Ангелы не знают желаний и не склонны к сочувствию. Им даровано лишь предназначение. Оно делает их благодарными и смиренными, удерживает от падения. Но я не таков. Мой замысел был возвышен. Среди ангелов едва ли найдется тот, кто удостоился столь высокой, даже по меркам небес, участи. Меня создали, чтобы я однажды умер. Отец нарек меня спасением для людей. Эта миссия была единственным, что наполняло мою пустую суть. — Рафаил, ты не понимаешь меня. Но в глубине души знаешь, что я не мог поступить иначе. Отец приходил редко. И никогда не задерживался дольше положенного. Он появлялся в те моменты, когда я переставал ощущать себя отдельной единицей и практически сливался с окружающим миром. Если попытаться найти сравнение, то это было похоже на анабиоз. Я вроде был жил, но сам того не осознавал. Потому что во мне не было того, что отличало бы от каменного изваяния —  в голове оставалось тихо, ни единой мысли, которая доказывала бы мою личность. «Я — нечто, что должно быть преодолено» Не человек. Не ангел. Не сын Божий. Лишь инструмент, лишённый права выбора. Мне это и не полагалось. — Не мог бы ты остаться со мной чуть дольше, Отец? — однажды спросил я, глядя на него. Голос мой звучал ровно, глаза оставались спокойны. Это не было просьбой. Возможно, неповиновением. — Это не нужно тебе, Рафаил, — его голос разлился по сознанию, эхом прошёлся по пустым уголкам головы и оставил в них что-то новое, неизведанное. Я молчал, но не оттого, что мне нечего было сказать. Наоборот, впервые в моей голове зазвучал голос, которого там быть не должно. «Почему ты решил, что мне не нужно? Я хочу этого» Мысль, как только оформилась, взорвала моё существо изнутри. Горячее нечто наполнило тело и не дало мне слиться с миром. Оно давило, заставляло ощутить то, что я всегда отрицал: я живое существо. Когда тишина вернулась, Отца рядом уже не было. Он никогда не прощался и не давал напутствий. Просто исчезал, оставляя меня наедине с небом и цветами. Тогда веки опускались, дыхание становилось ровным, и я вновь превращался в крошечную частицу бесконечности.

***

После одного из уроков Отец не растворился. — Твои силы под контролем. Теперь я могу сказать: ты готов, сын мой. Его рука легла на плечо, а я обратился в слух. Я хотел похвалы. Хотел услышать, что смогу покинуть этот мир, увидеть братьев и сестер, выйти за пределы этого крошечного места. Мысли нахлынули стремительно, и голова стала тяжёлой, словно колодец, полный до краёв. Я поморщился, но это ощущение быстро ушло. — Ты отправишься на землю. Увидишь людей и исполнишь свой долг. — Когда? Я был пустым сосудом, но в этом вопросе прозвучала спешка, чуждая мне. Слова Отца снова отозвались во мне странным чувством. Теперь оно не было враждебным. Оно согревало, наполняло бессмертное тело. Мои глаза, прежде пустые, ожили. В них возник свет. И вместе с ним — желание. Отец молчал. Он смотрел на меня и не спешил облегчить мое бремя после увиденного. Наконец произнёс: — Прояви терпение, Рафаил. Люди говорят: река пробивает камень не силой, а постоянством. Этого у тебя в избытке. Теперь обрети смелость стать этой рекой. Я кивнул. Но в голове, словно назойливый шепот, возникла мысль. Она ошарашила меня: неужели мое сознание изменено чьим-то вмешательством? Вряд ли. Отец заметил бы изъян и устранил его. Но он не сделал ничего. А мысль все же крепла. «Разве я еще не доказал тебе свою выдержку? Я ждал столько, сколько не выдержала бы ни одна река. Любая иссохла бы до самых берегов»

***

Когда я ступил на землю, со мной оказались иные: демоны и ангелы, такие разные по своей природе, но вынужденные делить одно предназначение. Мы поселились в старом особняке и назвали его «Астрея». Так началась наша миссия среди людей. Я почти не покидал этого места. Лишь сад становился моим убежищем, и каждый раз, выходя туда, я словно заново рождался. Ветер приносил запах травы, тишина прерывалась щебетом птиц, а солнечный свет окрашивал все вокруг в оттенки, которых я раньше не знал. Мне казалось, что мир создан только для того, чтобы удивлять меня. Я впитывал все с жадностью и в эти мгновения забывал, что мое предназначение связано с концом, а не с началом. Вместе с земной красотой приходила и тяжесть. Во мне возникали новые мысли, новые чувства, и я хотел разделить их с отцом. Я взывал к нему, но ответа не было. Тишина становилась моим единственным собеседником. Тогда я впервые понял, что значит грусть. Я ощущал себя чужим даже среди бессмертных, потому что меня создали как инструмент. И теперь даже отец отвергал меня. Я пытался понять, зачем мне даны эти эмоции, если никто не желает их слышать. Чтобы не утонуть в собственной тягостной тишине, я обратился к искусству. Взял кисти, попробовал играть на инструментах. Я искал язык, который сможет говорить вместо меня, и позволял звукам и линиям передавать то, что рождалось в моей груди. Годы шли, и вместе с ними я учился выражать себя. Но чем больше я творил, тем сильнее спрашивал себя: если отец дал мне способность чувствовать, почему же лишил меня права быть услышанным? Иногда краска уродливыми пятнами ложилась на холст. Мне казалось, что это изъяны сущности, поэтому видеть это было невыносимо. В такие моменты я ломал кисти, бросал холст в дальний угол и заверял, что больше никогда не притронусь к искусству. Оно не для таких как я. Время шло. Но мое все не наступало. Когда это закончится? Оказывается, куда проще было существовать в мире, который мне создал Отец. Я не видел ничего, не знал и не мог чувствовать. А здесь было столько всего, что невозможно было насытиться. — Рафаил? Я отвлекся от созерцания ярких красок за окном. Оранжевые пятна медленно растекались по золотому небу. Мне немедленно хотелось запечатлеть этот момент, но сейчас нужно было сосредоточиться на словах коллеги. — Я слушаю, Микаэль, — я отозвался мягко, давая понять, что на меня можно положиться. — Зверь затаился. Но в любой момент может дать о себе знать. Ты… — Знаю, — улыбка тронула мои губы, — я готов в любой момент исполнить предназначение. Архангел посмотрел на меня с выражением, которое редко появлялось на его обычно беспристрастном лице. В этот момент я ясно ощущал, что даже такой холодный и верный своим идеалам бессмертный способен испытывать жалость к существу вроде меня. Возможно, он тоже отчетливо осознавал пропасть, разделяющую нас. — Рафаил.. — начал беловолосый мужчина, —  в отличие от других членов Астреи ты впервые на земле. Может… Я знал, что он хотел сказать. Но моя ладонь метнулась вверх быстрее, чем он закончил фразу. Мне не нужны были поблажки. Умереть за Отца и этот мир  — честь для меня. И скрашивать это бремя мне не хотелось. — Я благодарен вам всем, ты знаешь. Но не нужно. Микаэль кивнул. Ему не нужно было говорить дважды, и я был уверен, что больше этот разговор не повторится. — Я хотел напомнить, — сказал он, — сегодня к нам присоединится человек. Хотя тебе это было известно задолго до нас, я всё же решил сказать. Пусть ты предпочитаешь оставаться в своей тишине, но на этот раз прояви инициативу. Это в наших интересах. Я пожал плечами. Его забота была понятна. Иногда я действительно погружался в меланхолию, казался странным, особенно по человеческим меркам. Возможно, он опасался, что мои слова или жесты способны спугнуть смертную. Мне же было все равно. Я не собирался общаться с ней дольше, чем нужно. Она могла искать друзей среди любого из нас, а я едва ли подходил на эту роль. Моя сущность была чуждой даже бессмертным, и я не собирался притворяться кем-то другим. Как же я тогда ошибался. Эта девушка, так неожиданно проявившая интерес к моей игре на скрипке, стала началом нового меня. Знал ли я, впервые встретив ее взгляд, что она способна заполнить пустоту внутри? Никогда. Даже в самых смелых снах я не мог представить, что кто-то подарит мне то, чего не смог дать Отец. Он соткал меня бессмертным, инструментом, лишённым права чувствовать; она же — просто своим существованием — научила меня быть живым. С того момента, когда она осторожно, почти незаметно, начала подступать ко мне, камешек за камешком создавая невидимую, но прочную связь, я стал ощущать радость, которой прежде не знал. С ней я впервые осознал, что значит хотеть, желать, стремиться. С ней я понял, почему Шепфа лишил меня всего. Если бы я тогда знал, что значит жаждать кого-то, чувствовать желание быть рядом, я бы никогда не согласился умереть. Никогда не смирился бы с судьбой, что была мне навязана с такой обреченной покорностью. Все внутри меня кричало, что я лишен права на это счастье, что я не достоин ее взгляда, ее смеха, ее тепла. И все же я жадно ловил каждое мгновение, каждое прикосновение света, что она оставляла в моей пустой душе. Боль и счастье переплетались, оставляя на сердце след, которого я никогда не мог бы стереть. И чем больше я понимал, чего лишил меня Отец, тем острее становилась тоска. Ведь я жил, а жить мне позволили только через нее — через ее простое, человеческое присутствие, которое становилось моим светом и моим проклятием одновременно. Я учился любить. Я пытался понять, что это за чувство. Долгое время я полагал, что любовь могу испытывать только к Отцу, что она была чем-то неразрывно связана с ним. Я был уверен, что вся моя способность к привязанности, к нежности и восхищению, предназначена исключительно ему. Но оказалось иначе. То, что я ощущал к Отцу — глубокое подчинение, преданность и страх — не имело ничего общего с тем, что возникло теперь. Любовь, которую я испытывал к ней, была мягкой, живой, свободной. Она не требовала повиновения, не подчиняла меня воле. С каждым днем я все яснее понимал: быть любимым, любить в ответ, желать быть рядом и заботиться — это значит открывать в себе то, чего мне не давал Отец. Это был странный и опасный дар, но я жадно впитывал его, не оставляя ни капли. Члены «Астреи» замечали эту перемену. Иногда я видел, как их взгляды задерживаются на мне, как они тихо переглядываются. Никто не говорил прямо, но я ощущал признание, понимание, что во мне что-то ожило, чего прежде там не было. И это оживление, этот новый свет во мне делал меня слабым и сильным одновременно. Слабым перед человеческим миром, но сильным перед собственной пустотой. К сожалению, в своих видениях я ощущал приближение того момента, ради которого меня создали. Он наступит. Раньше я бы смиренно принял судьбу, растворился бы в ней, канул в небытие, как инструмент, отдавший долг и исчезнувший. Теперь я не мог этого сделать. Во мне горело новое чувство — жажда жить, желание сохранить то, что стало для меня настоящим. Я соберу все мужество, которое когда-либо испытывал, и все силы, что есть в моей бессмертной плоти. Я исполню волю, но не сломаюсь под ее тяжестью. Я буду действовать не ради подчинения, а ради того, что теперь стало смыслом моей жизни. И когда все завершится, когда тьма и свет сольются, когда миссия будет выполнена, я вернусь к ней. К Одри. К моему единственному миру, к тому месту в этой бесконечной вселенной, где я тот, кто умеет чувствовать и выбирать, кто умеет жить. Я приму то, что создано, но не сломаюсь. Я переживу. Я выживу. И я вернусь. Я люблю тебя, Одри. Только дождись меня, и мы вместе увидим весь этот мир. Твой Рафаил.