Ищу партнёра для секстинга

Удалить? Не удалить? Удалять? Не удалять? Блять!!! — Ты смотришь? Чего зависла? Иди сюда, — он приподнял руку, помахав кистью в свою сторону.       Она сползла к нему под бок, улеглась, поудобнее разместив голову на его плече. Он дождался пока копошение прекратится, согнул руку в локте и обнял. — Только не щекочи, — стандартная фраза на её попытку уткнуться носом ему в подмышку. — Неинтересный фильм? О чём задумалась? — он спрашивал у неё, но взгляд был направлен в экран. — Смотрю. Интересный. Просто… Работа. Завтра слишком много нужно успеть сделать. Наши уже победили?       Она соврала. Не смотрела она фильм. Он был неинтересный. И смотреть его не нужно было, чтобы понять — наши победят, они всегда побеждают. Вся интрига была в том, кем были эти наши: танкисты, побеждающие фашистов; лётчики, побеждающие фашистов; партизаны, побеждающие фашистов; диверсанты, прикидывающиеся нацистами и побеждающие фашистов.       Она не любила военные фильмы про Вторую мировую. Они все казались ей одинаковыми. В одни и те же костюмы рядили всё новых и новых актёров, иногда одних и тех же актёров, но в разные костюмы. Так всё одно и то же кочевало из фильма в фильм. Все нацисты — это фашисты, но не все фашисты — нацисты, а наши всё равно победят…       Почему нет фильма, где показывали бы, как её дед изнасиловал кучу женщин после того, как они взяли Берлин? А потом забрал у одной из своих «возлюбленных» из дома полагающиеся ему репарации в виде большого настенного зеркала, пронёс его на спине весь путь обратно и подарил своей будущей жене.       Красивое зеркало. До сих пор висит в квартире её родителей. Она бы разбила его, но боится, что оттуда вырвется всё, что оно успело увидеть. Дед так любил рассказывать историю этого зеркала, пока порол её мать за раскиданные игрушки или ждал, когда она отковыряет свою неаккуратно сложенную и обильно смоченную в ванне с водой школьную форму от бетонного пола на балконе. В феврале это делать проблематично. Особенно, когда тебе семь. — Нет, пока не победили, но уже скоро. Двадцать минут осталось. Ты же не смотришь, — не вопрос, утверждение, сказанное уже не в экран. — Ладно, не усни только, твой храп громче любого Т-34. — Позволить себе храпеть может только сильная и независимая женщина! Разбуди меня через двадцать минут, — она закинула ногу ему на бедро, уперевшись коленом в пах. — Хорошо, хорошо, ты очень сильно и независимо храпишь, — он начал ёрзать, пытаясь уползти от подпирающей угрозы. — Полегче там! Я понял! Разбудить через двадцать минут.       Уснуть у неё не получилось. Танкисты слишком громко побеждали фашистов, а он слишком шумно дышал, переживая за наших. Её рука как-то сама оказалась под резинкой его шорт. Замёрзла, наверное.       Неспешно, поглаживая, чуть сминая и… — Саш, прекрати. Что мне потом с ним делать? Мелкий же не спит ещё, — он шире развёл бёдра, когда её колено и рука, сговорившись, усилили давление по всем фронтам. — Са-а-а-ша, пожалуйста.       Он не сказал: «Ну-у-у пож-ж-жалуйста» — по количеству жужжащих, наличию нукающей частицы и протяжённости «У» в ней можно было легко определить, действительно ли он хочет, чтоб она прекратила или продолжила. — Пшли тада ваньуу, — сложно чётко артикулировать, когда пытаешься ртом задрать чужую футболку, а промежностью начинаешь тереться о бедро ближнего, словно та мелкая собачонка, которая только и ищет с чьей бы ногой совокупиться. — Ма-а-а-а-а-а-ам! Ма-а-ам! — А это неожиданно раздалось откуда-то, где сейчас кто-то должен был уже засыпать, а не орать так, чтоб его точно услышали в соседней комнате, да и в ближайших домах тоже. — Што-о-о-о-о?! — если бы змеи могли кричать. — Ай, не ори мне прямо в ухо! — Что-о-о случилось?! — уже на человеческом, но не менее раздражённо. — Я пить хочу. — Так попей! — Ты не поставила стакан на ночку. — На столе! — Его тут нет. — Есть! — Нет. И темно. Включи фонарики. — Сам включи! Тебе скоро тридцать лет, ты сам уже должен всё уметь! — Мне семь! — Тем более! — Мам! Мам! Мам! — Сигналка в её машине издаёт менее раздражающие звуки. — Иди уже. Ну вот и что мне с ним теперь делать? Я же говорил, что он ещё не спит. — Ничего не делай. Я быстро. — Ага… — он начал нервно поправлять уже полностью готовый ко всему, но не к неожиданному «Мам!», член. — Мам! — Да иду я!       Они оба прекрасно знали, что сегодня уже ничего продолжить не получится. Она вернётся обратно только после того, как подаст оставленный на столе стакан с водой на ночку, включит фонарики, заберёт стакан и поставит его на то же место, на котором он стоит каждый вечер, поцелует, укроет и ответит примерно на шесть вопросов из разных категорий: от «Почему из канализационных люков зимой идёт дым?» до «Почему Вика на доске написала, что я лох? Что такое лох? А гандон — это плохое слово?» К моменту её возвращения он уже разберётся со своим стояком, досмотрит фильм, в котором танкисты победят фашистов, выключит телевизор и уснёт, а она щёлкнет выключателем на торшере и пойдёт в душ, где продолжит пытаться ответить уже самой себе на вопрос: «Удалять приложение или нет?», а ещё переведёт душевую лейку в режим моноструи и…       Нет, как таковых проблем в сексе с мужем у неё не было. Огонь не угас. У всех всё отлично вставало. Они оба до сих пор хотели друг друга. Но со временем у этого обоюдного хотения сбился режим.       Она чаще хотела секса вечером, чтоб расслабиться, чтоб перестать думать обо всём, что крутилось в голове в течение дня, чтоб уснуть оттраханной и довольной. Он хотел утром. Так, чтоб проснуться от минета, чтоб заряд на весь день, чтоб с утра не только член был рад новому дню и тянулся к солнышку, но и весь его хозяин. А вечером он хотел фильмов про наших и чтоб его не трогали. А она утром хотела спать, или умереть, или умереть во сне, но точно не будить кого-то минетом, потому что просыпалась по будильнику в 5:30, потому что ей нужно было больше времени, чтоб мозг заработал, а руки смогли придать лицу рабочий вид для работы, еду для завтрака и семилетку для отправления в место, где он узнает ещё больше новых слов, которые придётся объяснять, а иногда и предварительно гуглить.       …И пока зеркальная стена в ванной до конца не запотела, она следила за движением собственных рук, одна из которых сминала груди, поочерёдно пропуская между пальцами то левый, то правый сосок, вторая направляла струю из лейки между разведённых бёдер. От клитора к влагалищу, чуть в стороны и по губам, рисуя водой бесконечные восьмёрки. Ногу на бортик ванны, лопатками к стене, а глазами в отражение…       Ей нравилось смотреть на себя. Нравилось то, что она видела. Так было не всегда. Она долгие годы была одной из тех многих, кто, проходя мимо зеркала, проходил мимо. Пока в какой-то момент действительно не поняла фразу: «Совершенство в несовершенстве». Правая грудь чуть ниже левой, до плоского живота пара лет скручиваний и планки, шрам от кесарева, на бёдрах растяжки — всё это складывалось в потрясающую картинку, которой хотелось любоваться. Ей нравились все её несовершенства. Быть как все, быть не как все. Она просто хотела быть собой и научилась наслаждаться своим телом.       …Силуэт становился всё менее чётким, растворяясь в клубах густого пара. Теперь можно было закрыть глаза и добавить к движениям рук и воды красочных картинок из воображения. А добавить было что. Будто кадры старого диафильма, сменяющие друг друга один за другим, один за другим. Ей столько всего хотелось попробовать, почувствовать, понять…       Муж, в силу своей какой-то непробиваемой традиционности и сексуальной скованности, лишь совсем недавно перестал называть секс шпили-вили, что не могло не радовать, но и вау-эффекта не добавляло. У неё просто пропало ощущение, что она занимается сексом с подростком.       Разговоры о желаниях у них проходили в напряжённой атмосфере. Она видела, что ему эти темы не нравятся, ему некомфортно от них. Поэтому её фантазии оставались фантазиями. Она не злилась на то, что он не может дать ей всего, и разводиться из-за этого точно не собиралась. Их обычный секс её устраивал, но… хотелось большего. И тогда, когда ей хотелось, а не в четвертые лунные сутки каждого шестого месяца високосного года — когда их интервалы хотения совпадут, обстоятельства будут благоприятными, и никто не ворвётся в комнату с криком: «Там бабайка!»       Хотелось просто чего-то другого, нового, чего-то, чтоб до искр в глазах, эмоций, которых ещё не проживала. Пусть и буквами, пусть и без реальных прикосновений, голосом, как угодно, но иначе.       …Сердцебиение в районе горла, сжимаемого подрагивающей рукой; дыхание рваное; напор сильнее; и прикусить нижнюю губу, чтоб не разбудить уже непроизвольно вырывающимися стонами. Вот так хорошо. Так очень хорошо. Ещё чуть-чуть и…       Если бы наши постоянно сомневались и продолжали отступать, то они бы точно не победили фашистов. И почему она вообще начала сомневаться в своей затее после первого же мудака, озвучившего популярное в обществе мнение о женской верности? Удалить? Не удалить? — О бо-о-о-же! А-а-а-а, — сорвалось, хотя она и пыталась тихо, — да-а-а-а, блять! Удалять? Не удалять?       Слишком хорошо, чтобы об этом сейчас продолжать думать…