The Last Cut

       Тёмный и удушающий лес смыкался вокруг. Звуки расступавшихся перед Цзян Чэном лютых мертвецов эхом метались между деревьями, а обида, пропитавшая воздух, делала их ещё хуже. Как же он ненавидел это проклятое место. Его атмосфера налипала на кожу, словно вторая, просачивалась под одежду и, неотступная, как зараза, въедалась в самые кости. Каждый вдох отдавал привкусом смерти и тлена, ощущением чего-то глубоко неправильного в этом мире.       Костяшки пальцев, стиснувших рукоять Саньду, побелели — желание заставить умолкнуть рычание и шипение, что следовали за ним вверх по горе, почти одолело его. Оружие гудело от духовной энергии, откликаясь на беспокойство. Часть Цзян Чэна хотела обнажить клинок и выплеснуть свою ярость, срубая каждого гниющего мертвеца, что посмеет встать на пути.       Облегчение при звуках внятной речи впереди угасло в тот же миг, как он узнал голос Вэнь Цин. Чума, отнявшая у него Вэй Усяня. Грудь стиснула знакомая смесь ярости и чего-то куда более сложного. Чего-то, чему он отказывался дать имя даже мысленно.       Её мягкий, спокойный голос донёсся до него:       — Редис растить проще. Он не так часто гибнет. За картофелем ухаживать сложнее.       У Цзян Чэна перехватило дыхание, когда он уловил насмешливые нотки в ответе Вэй Усяня.       — Редиска — гадость, Цин-цзе.       От простоты и интимности в обращении он сбился с шага. Нога зацепилась за упавшую ветку, и треск эхом прокатился по поляне.       Реакция последовала незамедлительно. Цзян Чэн, стиснув зубы, смотрел, как Вэй Усянь плавно и неспешно поднялся с округлого пня, на котором сидел. Вэнь Цин сперва обернулась на звук и лишь потом тоже встала; выражение её лица в тусклом свете костра невозможно было разобрать. Она бросила взгляд в его сторону и, не сказав ни слова, ушла.       Но это не имело значения. Цзян Чэн не смог бы отвести взгляд от Вэй Усяня, даже если бы Вэнь Цин решила перерезать себе горло у них на глазах. Мало что могло отвлечь его внимание от стоящего перед ним человека, и ничего из этого не существовало в этом проклятом месте.       Вэй Усянь, казалось, ничуть не удивился его появлению. Мертвецы, должно быть, уже донесли о приходе Цзян Чэна по своей извращённой сети, сотканной из обиды и злобы. От этой мысли у него по коже поползли мурашки: о его приближении доложили существа, которые должны были быть мертвы и похоронены.       Окинув Цзян Чэна долгим, оценивающим взглядом, словно отмечая каждую мелочь его внешности, Вэй Усянь развернулся и пошёл вглубь поселения. Шёл он уверенно и неспешно, будто вёл в некое заранее продуманное место.       Внутри Цзян Чэна вскипело раздражение: от этого молчания, от нарочитого пренебрежения; на то, что ему приходилось, как послушному псу, плестись на небольшом расстоянии следом, пробираясь сквозь лабиринт ветхих хибар и догорающих костров.       Волосы Вэй Усяня отросли и, перехваченные кроваво-красной лентой, собиравшей несколько прядей, теперь тёмными волнами струились по спине. Алый цвет резко выделялся на чёрном. Несмотря на длину, волосы казались неправдоподобно лёгкими и развивались из стороны в сторону, пока Вэй Усянь шёл к пещере, которую Цзян Чэн едва различал во мгле. С каждым шагом тёмные пряди ловили слабый лунный свет, пробивающийся сквозь нависшую сверху хмарь.       Он словно впал в оцепенение, пленённый чарующим движением знакомой фигуры. Сколько раз он вот так же смотрел Вэй Усяню в спину? Сколько ночей засыпал, а эти тёмные пряди рассыпались по его подушке?       Придя в себя, Цзян Чэн внезапно остановился. Ребёнок, не старше двух лет, вцепился в его одежду крошечными кулачками. Пухлые щёчки разрумянились от холодного ночного воздуха, а в глазах, устремлённых на него снизу вверх, сверкало любопытство. Какое дикое зрелище посреди этого безжизненного места. Цзян Чэн впал в ступор, пытаясь понять, откуда здесь взялся этот ребёнок и как нечто столь чистое могло существовать в вотчине Вэй Усяня, полной мертвецов и демонов.       Он резко вскинул голову на голос Вэй Усяня — такой тёплый и любящий, что у Цзян Чэна защемило в груди.       — А-Юань.       Тот грациозно опустился на колени и с привычной лёгкостью притянул ребёнка в объятия, а затем с нежностью, на которую было больно смотреть, ткнулся носом в щёку мальчика.       — Где бабушка?       — В кровати, папа, — голосок прозвучал чисто и наивно, и Вэй Усянь растянул губы в обезоруживающей улыбке, преобразившей всё его лицо, в одно мгновение стерев годы лишений. Он отстранился и легонько коснулся пальцем кончика носа малыша — жест до боли знакомый, что у Цзян Чэна ком подкатил к горлу.       — Тогда тебе лучше вернуться, пока она не проснулась.       Радостно хихикнув, малыш прощебетал: «Да, папа!», — и, пошатываясь, убежал, скрывшись между самодельными хибарами.       Цзян Чэн почувствовал, как собственные губы кривит зарождающаяся презрительная усмешка, пока он смотрел, как тепло медленно сходит с чужого лица. Когда Вэй Усянь выпрямился, их взгляды встретились — в серебристых глазах не осталось и следа былой мягкости перед тем, как он развернулся и вошёл в пещеру.       Цзян Чэн и не помнил, когда Вэй Усянь в последний раз смотрел на него с такой же нежностью, хоть с какой-то толикой тепла.       В пещере оказалось ещё темнее; тусклый свет давали лишь редкие фонари, разбросанные вдоль неровных стен. Каждый гулкий шаг уносил их всё дальше от внешнего мира, от тех сил, что разверзли между ними столь глубокую пропасть. В замкнутом пространстве эхо поступи, казалось, многократно усиливалось, создавая гнетущий ритм в унисон с бешено бьющимся сердцем Цзян Чэна. Ледяной холод медленно пробирался под одежду, и лишь пульсирующее золотое ядро, дар Баошань Саньжэнь, не давало замёрзнуть.       Нараставшее от долгого пути раздражение Цзян Чэна утихло, когда они вошли в главный зал пещеры, где тёплый свет от россыпи масляных ламп, расставленных вокруг чего-то, похожего на рабочее место, наконец окутал Вэй Усяня. Тот подошёл к заваленной бумагами каменной плите, служившей ему столом, вынул из-за пояса Чэньцин, осторожно положил тёмную флейту и лишь после этого повернулся к Цзян Чэну.       С того самого мгновения, как ступил на эту проклятую гору, Цзян Чэн жаждал этого взгляда, как умирающий от жажды — глотка воды. И вот теперь, когда этот взгляд — пронзительный и нечитаемый в дрожащем свете ламп — был наконец обращён на него, он не смог его выдержать. Цзян Чэн отвернулся и осмотрел царивший вокруг хаос со смесью брезгливости и чего-то куда более сложного.       Назвать это беспорядком — слишком мягко. Повсюду разбросаны бумаги и талисманы, испещрённые знаками, от одного вида которых по коже пробегали мурашки. На смятом флаге лежал недоделанный компас, а тёмные пятна на ткани могли быть только кровью. В воздухе стоял тяжёлый запах металла.       На одной из каменных плит, очевидно служившей постелью, навалена куча одеял. Сердце сжалось от мысли, что Вэй Усянь вынужден спать здесь вместо того, чтобы нежиться в мягкости его, Цзян Чэна, постели, укутанный в шёлк, а не в грубую шерсть.       — Зачем ты здесь, Цзян Чэн? — Холодный голос, словно лезвие, рассёк мысли. Снова взглянув на Вэй Усяня, он увидел, что тёмные глаза того обращены только к нему.       Так, как и должно было быть.       То, по чему Цзян Чэн тосковал.       — Ты живёшь в этой пещере? — Голос прозвучал более робко, чем хотелось, и вопрос слетел с губ прежде, чем он успел остановить себя. Эта нотка уязвимости в собственном тоне вновь разожгла тлеющее раздражение из-за своей же слабости.       — Ты пришёл не из-за моих жилищных условий, — Вэй Усянь говорил жёстко. Каждое слово, отчеканенное и резкое, подливало масла в огонь, разгоравшийся в груди.       Дав волю гневу, Цзян Чэн ожидаемо сорвался на крик, эхом отразившийся от стен пещеры:       — А может, как раз из-за них, чёрт возьми. Когда же ты прекратишь свою истерию? Отдай этих проклятых Вэней — и всё кончится!       Холод наконец-то схлынул из чужих глаз, и на смену ему вспыхнуло пламя, от которого у Цзян Чэна подскочил пульс от чего-то среднего между страхом и отчаянным облегчением. Даже разгоревшийся гнев Вэй Усяня заставил сердце колотиться, когда тот шагнул ближе: все его мышцы напряглись, и казалось, он лишь неимоверным усилием воли сдерживался, чтобы не вцепиться в лацканы одежд Цзян Чэна.       Они стояли в паре шагов друг от друга, глядя глаза в глаза, когда Вэй Усянь прорычал:       — Ты предпочёл бы, чтобы я отдал Вэнь Юаня на растерзание или чтобы просто убил его сам? Ты что, забыл, кто спас нас, когда Пристань Лотоса сожгли дотла?       — Мы им ничего не должны! — Одним резким шагом Цзян Чэн оказался вплотную; его собственные глаза запылали, когда он впился взглядом в глаза напротив. — Ты спас их от смерти, и каждый их вздох с тех пор — дар им...       — Да, Цзян Чэн, я их спас. Свой долг я, может, и отдал, но что сделал ты? — Голос Вэй Усяня прозвучал низко и опасно. — У тебя есть долг перед семьёй Вэнь Цин, который ты так и не попытался отдать. Не смей говорить мне, что мы им ничего не должны! Если хочешь быть проклятым трусом и бросить их на смерть — так тому и быть.       Сам того не осознавая, Цзян Чэн почувствовал, как ударил его кулаком в челюсть — удар, отдаваясь в костяшках пальцев, вышел резким и принёс удовлетворение. Осознание содеянного пришло только тогда, когда голова Вэй Усяня резко дёрнулась вбок, тёмные волосы хлестнули по лицу, после чего серебристые глаза опасно сфокусировались на нём.       Одним плавным движением Вэй Усянь, пока из рассечённой губы текла кровь, схватил его за горло и вжал в стену пещеры так, что острый камень впился в спину сквозь ткань одежд.       — Зачем ты здесь? — Прорычал он Цзян Чэну в лицо, и его горячее дыхание обожгло кожу.       Вэй Усянь был так близко.       Наконец-то так близко.       Достаточно близко, чтобы Цзян Чэн мог разглядеть синие крапинки в этих яростных глазах, почувствовать дрожь пальцев, сдавливающих его горло, и уловить знакомый запах, который всё ещё держался на одеждах Вэй Усяня, несмотря на всё, что отняло у него это проклятое место.       Цзян Чэн погрузился в это ощущение — в извращённую, сплетённую с насилием, близость. И это почему-то было лучше той холодной дистанции, соблюдаемой ими месяцами. Когда он всё-таки заговорил, голос его был тихим и слабым — таким, каким он позволял самому себе быть только рядом с Вэй Усянем, сбросив броню, что носил для всего остального мира.       — Вернись со мной домой, Вэй Усянь.       Цзян Чэн ощутил спазм в горле, когда глаза напротив расширились, и ярость в них мгновенно уступила место потрясению. Хватка на шее дрогнула и ослабла, а сам Вэй Усянь отшатнулся, словно его снова ударили. Каким же жалким он, Цзян Чэн, должно быть, выглядел, если смог вызвать такое изумление и застать врасплох просьбой, которая ему самому казалась естественней всего на свете?       Огонь в серебристых глазах постепенно угас, и на смену ему пришла глубокая усталость, какую Цзян Чэн ненавидел видеть проступившей в каждой черте лица Вэй Усяня. Она старила его, делала измождённым под тяжестью ноши, которую тот никогда не должен был нести в одиночку. И последовавший за этим сдавленный голос полоснул Цзян Чэна по самому нутру:       — Я нужен им, Цзян Чэн.       — Ты нужен мне, чёрт возьми! — Он сам удивился отчаянию в собственном тоне, смешанному с гневом на несправедливость — на то, что Вэй Усяня у него отобрали долг, политика и ожидания мира, который никогда не поймёт, кем они были друг для друга.       — Мы не можем так больше, шиди, — Вэй Усянь медленно, с обречённостью, вселившей в сердце Цзян Чэна подлинный страх, покачал головой. — Нам никогда не быть вместе, и чем скорее мы это примем, тем скорее ты сможешь жить дальше.       Биение сердца отдавалось в ушах так громко, что заглушило звук собственного дыхания.       — Не смей решать за меня, — прорычал Цзян Чэн с яростью, как загнанный в угол зверь.       Вэй Усянь заговорил твёрже, а на лице его застыла та ужасная маска бесстрастия, которую Цзян Чэн со временем научился бояться больше любого проявления гнева:       — Тогда я решу за себя. Мы всегда знали, что этому придёт конец, что ты перерастёшь это увлечение и женишься. Тебе нужен наследник, Цзян Чэн, а уж я-то точно не смогу тебе его...       Губы Вэй Усяня под его губами были тёплыми.       Ощущение, что терять больше нечего, захлестнуло ту часть разума, которая знала: на самом деле ему ещё было что терять. Он отчаянно бросился на Вэй Усяня, одной рукой грубо сжав тёмную ткань его одежд, пытаясь заглушить брошенные, как кинжалы, слова.       Тот не отвечал, его тело окаменело. Цзян Чэн положил вторую руку ему на затылок, вплетая пальцы в шелковистые пряди волос, к которым так мечтал прикоснуться вновь, и втянул в рот разбитую губу, жёстко всасывая рассечённую кожу.       На языке расцвёл горький и металлический вкус меди, но под ним скрывалось нечто, присущее исключительно Вэй Усяню. То, по чему он тосковал с болью, въевшейся в самую его суть.       Вэй Усянь судорожно выдохнул ему в губы — первая трещина в его упрямом протесте. Цзян Чэн ощутил этот вздох как осязаемое прикосновение.       Одна эта реакция разожгла в нём пламя, которое выжгло все здравые мысли, испепеляя месяцы одиночества и отчаянной жажды, пока не осталось ничего, кроме потребности вкусить, почувствовать его.       Цзян Чэн нещадно сжал его талию, когда Вэй Усянь, почти до крови прикусив ему губу, скользнул языком в рот. Влажный, отчаянный поцелуй отдался гулом во всём теле, пробуждая дикий голод, разрывающий на части самообладание.       Вэй Усянь грубо рванул пояс Цзян Чэна; пальцами, дрожащими от нетерпения, распахивал его одежды, но ткань не поддавалась, едва не разрываясь под напором его желания.       Да. Вот что ему было нужно. Единственное, что ему когда-либо будет нужно.       Дыхание Цзян Чэна сбилось, стало рваным, когда холодный воздух пещеры коснулся его обнажённой груди, и соски затвердели от холода. Он оторвался от ненасытных губ ровно настолько, чтобы сбросить с плеч одежды, позволив тяжёлой ткани соскользнуть смятой кучей на пол пещеры. Вэй Усянь жадно впитывал представшее перед ним зрелище — зрачки расширились до предела, превратив серебристую радужку в тонкий ободок вокруг бездонной черноты.       Обжигающий и беззастенчивый пристальный взор, тяжесть которого волной жара окатила до самого нутра, задержался на непристойном бугре, вздымавшемся на ткани штанов. В груди разлилось едкое, острое удовлетворение, пока Цзян Чэн наблюдал, как Вэй Усянь с трудом заставляет себя поднять глаза и, наконец столкнувшись с ним взглядом, отдаёт грубый, хриплый приказ:       — Снимай, А-Чэн.       Знакомое ласковое обращение ударило, словно искра по хворосту, разжигая в крови Цзян Чэна что-то дикое и собственническое. Он без колебаний подцепил большими пальцами пояс штанов и стянул их с нарочитой медлительностью, упиваясь тем, как его обжигал раскалённый, неотрывный взгляд Вэй Усяня, сосредоточенный лишь на нём одном.       Именно так, как и должно было быть.       Переступив через сброшенную на пол ткань, Цзян Чэн поднял руки — пальцы не дрожали, хотя в груди всё трепетало, — и принялся вынимать гуань, скреплявший его волосы. Он знал, что Вэй Усянь любит, когда они распущены, потому что тот шептал ему об этом во тьме украденных ночей, и его тихий, почти благоговейный голос навсегда врезался в самую душу.       Гуань ослаб, волосы тёмными волнами свободно рассыпались по плечам. Вэй Усянь крепко стиснул зубы, как будто из последних сил пытался сохранить остатки самообладания. Дёргаными, грубыми рывками он срывал с себя одежды, сбрасывая чёрно-красные слои, пока те не упали на пол к одеждам Цзян Чэна — забытые реликвии мира, не имевшие в этот миг никакого значения.       Едва гуань со звоном ударился о камень, Вэй Усянь рванулся вперёд, с хищной грацией сокращая расстояние между ними. Он опустил руки на бёдра Цзян Чэна, сжав их до синяков, и легко подхватил его, заставляя закинуть ноги себе на пояс.       Цзян Чэн инстинктивно сжал бёдра, прижимаясь плотнее к чужому телу, пальцами зарываясь в густые шелковистые пряди тёмных волос, с силой потянув их, когда проник языком между податливых губ. Поцелуй вышел столкновением — беспорядочным, отчаянным; в нём только жар, зубы и привкус крови от разбитой губы Вэй Усяня. Это всё, чего жаждал Цзян Чэн; всё, о чём мечтал в пустые ночи, проведённые в одиночестве.       Он судорожно ахнул, всем телом ощутив, как в спину впивается холодный камень стены, и Вэй Усянь тут же воспользовался моментом: припал губами к шее, оставляя на чувствительной коже влажные поцелуи, от которых он всегда терял над собой контроль.       Цзян Чэн обнял его за шею, отчаянно сжимая пальцы, податливо развёл бёдра ровно настолько, чтобы их члены соприкоснулись, и наконец ощутил, как чужая плоть пульсирует в такт его собственной. С губ сорвался откровенный, невольный стон, когда Вэй Усянь толкнулся вперёд, — от сбивчивого, пьянящего трения влажной плоти друг о друга по позвоночнику Цзян Чэна пробежали искры наслаждения.       — Сколько ещё раз ты собираешься заставлять нас проходить через это? — Проворчал Вэй Усянь, прижавшись к его шее, губами впившись в пульсирующую жилку прежде, чем подняться к уху, с нарочитой медлительностью обведя языком его край и заставив Цзян Чэна вздрогнуть. — Что ещё должно случиться, чтобы ты наконец принял: узнай кто-нибудь о нас — мы сгинем во тьме?       Резко толкнувшись вперёд, Вэй Усянь тут же отпрянул, опустив руку на щёку Цзян Чэна с нежностью, так резко контрастировавшей с огнём в его глазах. Он зашептал ему в губы, и каждое слово отдавалось болью:       — Мне не позволено спать с тобой, не позволено любить — и это никогда не изменится.       Сознание Цзян Чэна поплыло, утопая в дурмане чужих прикосновений, губ и запаха. В этот миг Вэй Усянь мог сделать с ним всё, что угодно. Цзян Чэн ни в чём не смог бы ему отказать — не сейчас, когда сама его душа была нараспашку. Он почти не заметил, как Вэй Усянь властно опустил его на каменную плиту; разбросанные под спиной одеяла почти не смягчали её жёсткую поверхность.       Но ему было наплевать.       Вэй Усянь навис над ним, и Цзян Чэн тут же вскинулся ему навстречу, поймав его губы своими, томно скользя по ним языком в медленном и жгучем поцелуе, усмирявшем нетерпеливую жажду чего-то большего. Руками оглаживал прекрасное тело над ним, очерчивая острые линии плеч, рельефный торс, шрамы, повествующие о битвах и жертвах, которых Цзян Чэн не смог предотвратить. Вэй Усянь оседлал его; движения замедлились, стали намеренными — он давал Цзян Чэну то, чего тот так остро желал. Близость. Неторопливую. Только их.       — Я всегда любил тебя, А-Чэн, — прошептал Вэй Усянь ему в губы; слова, словно лезвие, полоснули по горлу, и оно сжалось от удушающей боли. Он редко говорил о любви. Произносил эти слова считанные разы, будто молчание могло защитить от суровой реальности, преследующей их по пятам.       Но неприкрытая и неосторожная искренность наполнила Цзян Чэна леденящим ужасом, вонзившемся ему в душу. Он заставил себя поднять тяжёлые веки — и в тот же миг пожалел об этом, увидев печаль, затопившую расплавленное серебро глаз. Взгляд этот оказался слишком серьёзен, слишком категоричен.       Цзян Чэн продолжал смотреть в ответ, пока слева не раздался тихий звук открываемой склянки, а затем он почувствовал, как прохладное масло потекло по его напряжённому до боли члену. Длинными пальцами Вэй Усянь уверенно растирал обильную влагу; каждое его движение, решительное и настойчивое, раздувало и без того уже полыхающее пламя.       — Дело уже не только в нас, — произнёс Вэй Усянь, и лёгкая дрожь в его голосе прозвучала чужеродно. — Мне не дадут спокойно укрывать здесь Вэней. Давление и пристальное внимание со всех сторон уже слишком велики, чтобы ты мог и дальше находить этому оправдание от лица нашего... твоего клана.       Он крепко сжал член Цзян Чэна, останавливая явный протест, рвущийся у того наружу, и продолжил, впиваясь взглядом в его лицо, будто запоминая каждую черту, каждый шрам:       — Шицзе собирается выйти замуж за человека из клана, который больше всего противится тому, что я делаю.       Он поймал взгляд Цзян Чэна, и в серебре его глаз промелькнуло опустошение, а голос сорвался на шёпот:       — После этой ночи, А-Чэн, ты во всеуслышание отречёшься от меня и уйдёшь. Нога твоя больше не ступит на эту гору, разве что ты придёшь, чтобы поднять на меня свой меч. Ты сделаешь это ради Юньмэн Цзян, ради шицзе.       Мир Цзян Чэна медленно раскалывался, осколками осыпаясь в душу, и казалось, будто его сердце сжало в цепком кулаке. Жар, растекающийся по жилам, боролся с агонией, терзавшей грудь, в битве плоти и духа, от которой мутилось сознание.       Вэй Усянь не дал ему ни времени на раздумья, ни возможности возразить: он приподнялся на коленях и одним быстрым, безжалостным движением опустился на член. Ягодицы плотно прижались к бёдрам; сильный обжигающий жар окутал его, перед глазами всё поплыло в белой пелене, и Цзян Чэн запрокинул голову в порыве чистейшего, незамутнённого удовольствия.       Чёрт.       Сквозь туман блаженства первым пробилось то, как дрожало тело Вэй Усяня на нём — прерывистое дыхание смешивалось с судорожным сжатием мышц вокруг члена.       Не сводя глаз с прекрасного, раскрасневшегося лица своего шисюна, Цзян Чэн отодвинул сказанные ему слова на второй план, заглушив их смысл всепоглощающей похотью, потребностью в мужчине, насаживающегося на его член и тихо стонущем при каждом движении.       Цзян Чэн медленно сел. Он мог бы всё изменить. Мог бы всё исправить. Но в этот момент, в этой пещере, один на один с человеком, которого любил, он не допустит, чтобы что-то помешало ему насладиться этим мгновением.       Вэй Усянь резко вдохнул, когда Цзян Чэн, сделав неглубокий толчок, обхватил ладонями его опущенное лицо и приник к тёплым губам, упиваясь прекрасным, сладким стоном, сорвавшимся с них.       Поцелуй, казалось, пробудил в Вэй Усяне что-то первобытное: он отвечал на каждое движение Цзян Чэна, толчок за толчком — медленные и неторопливые, они становились почти грубыми по мере того, как поцелуй становился всё глубже и яростнее, а ягодицы со звонкими шлепками ударялись о бёдра.       Внезапно тот прервал поцелуй, прижавшись лбом ко лбу Цзян Чэна; испарина покрывала их тела, и Вэй Усянь вскрикнул, крепко зажмурившись, сладострастно оцарапывая чужую спину. Он приподнял бёдра так, что внутри осталась лишь головка члена, и, открыв глаза, отдал властный приказ, уверенный в его исполнении:       — Возьми меня жёстко, А-Чэн.       Цзян Чэн знал этот взгляд.       Знал, что Вэй Усянь, чувствуя, как член задевает простату, желал острых ощущений, которые мог дать ему только он. Стиснув зубы, Цзян Чэн заставил себя оторваться от собственнической эйфории этого момента. Он сделает это ради своего возлюбленного — заставит Вэй Усяня утонуть в наслаждении, пока не выжмет из него всё без остатка.       И это сделает он — и только он.       Цзян Чэн снова лёг, согнув ноги и упёршись ступнями в камень для опоры. Он взял руки Вэй Усяня, прижал их к своей груди, накрыв сверху своими, и начал безжалостно вбиваться в своего возлюбленного.       Сбивчивые стоны оглушали, мешая сосредоточиться на действиях, а не просто раствориться в ощущениях. Малейшая оплошность — и сам сорвётся с той самой грани, к которой пытался подвести Вэй Усяня. Он видел, как тот подстраивается под его движения бёдрами, и понял, что попадает точно в простату — непрерывный поток спермы, сочившейся из чужого члена, был тому ясным доказательством.       Цзян Чэн не мог контролировать собственные вздохи; сердце учащённо стучало в висках, дыхание стало прерывистым и тяжёлым, бёдра горели — контроль над собственным оргазмом ускользал всё сильнее.       Внезапно ногти до боли впились в грудь, а его имя сорвалось с красиво блестящих губ Вэй Усяня. Цзян Чэн был заворожён удовольствием, проступавшим на его раскрасневшихся щеках, и не мог отвести взгляд, даже когда чувствовал, как сперма покрывает торс.       Цзян Чэн замедлил движения, увидев, как изнеможение охватывает чужое тело. Он сел и прижал Вэй Усяня к груди, одной рукой поддерживая за спину, а пальцы другой запустив в его волосы. Тяжело дыша, тот периодически сжимал мышцами член. Цзян Чэн осторожно уложил его, не размыкая объятий и не решаясь разорвать эту связь.       — А-Чэн... — голос Вэй Усяня дрогнул от уязвимости, и Цзян Чэн отпрянул, в тот же миг об этом пожалев. Влажный блеск, сорвавшийся с покрасневших глаз, разрывал сердце.       Вэй Усянь говорил всерьёз. Он и вправду собирался оттолкнуть Цзян Чэна и оставить его — в последний раз.       Цзян Чэн и не подозревал, что ему всё ещё может быть настолько больно.       Опустившись на Вэй Усяня, он уткнулся лицом ему в шею, прячась, как трус — кем и был в самом деле. Крепче обняв единственного мужчину, которого всегда любил, Цзян Чэн чувствовал, как каждый медленный толчок подталкивает его к последней, как он знал, черте. Он скользил губами по влажной коже, оставив на чужой шее собственническую метку, не беспокоясь о том, что кто-то, возможно, увидит это утром.       Хотелось отогнать прочь приближающийся оргазм, лишь бы дольше слушать тихие стоны, отдающиеся в ушах. Бёдра дрогнули, как только он потерял контроль. Жёстко впившись в спину Вэй Усяня, Цзян Чэн сжимал тёплое тело в своих объятиях, а собственные крики, приглушённые кожей шеи, даже для него самого прозвучали отчаянно и надрывно.