Сладок запретный плод

Воздух в комнате липкий, стекающий минералоидами, хвойной смолой, словно чистыми слезами отчуждения и горя сочащихся из под надрезов коры их ктитора. Щеки под напором духоты рдеются жутко, присуще ранее лишь аффективным ответом на упрек какой со стороны товарищей либо оплошности во время треклятых матчей. Или.. Ранее громоподобные звуки на фоне затухают, маячут, становясь глухими до абсурда и Рома не понимает, выбило ли ему и впрямь ушные перепонки. Солнечный, полуденный луч облизывает, смолит бледную, натянутую на скелет кожу расщепляется у основания на цилиндрические, синхронно собранные в одну линию частицы, заканчивается узким кончиком принимая форму треугольника и огревает ударом полностью не щадя, не любя. Взгляд, ослепленный, скользит почти ощутимо по зияющиму плечевому суставу, с немыслимым кощунством, отчего даже у самого юноши зубы сводило до острой боли, тронутому насыпью очаровательных веснушек, откровенности которых хозяин судя по всему вовсе не стыдился. Лопатки, раскидисто устроенные на грудной клетке, разъезжаются при мелком вздохе или кульбите сердца, и позоровевшие бугорки щек обливаются пунцой. Взгляд вычерчивает каждый изгиб обнаженной части периферии представшей ему с такой щедростью, абсолютно бесстыже. Они стоят друг друга. Рома не может сообразить совершенно ничего, забвенно продолжая созерцать, молча и сосредоточенно. От вида подколенных молочных чашечек, едва согнутых, собственные колени, проигрышно подкашиваются. Чужая фигура тянется шлейфом нежного, слабого аромата с привкусом амброзии, накрепко печатаясь в памяти, как не заживающая рана. Бабочки миражом порхают подле, элегантным взмахом пушистых крыльев затмевая вид нутра ровно на долю секунды чтобы раскрыть его частичку вновь, делая полотно почти извращенным, но вокруг витает нежность и непорочная теплота, а крылья эти словно тонкий ажур у Ромки кулаки зудят порвать, отбросить, скрыть с глаз долой и подальше, чтобы скорбить после от сломанного прекрасного со слезами на глазах, в попытке предать прежний вид. — Косякин, тебя стучаться не учили!? — мягкая ткань подушки, слабым ударом, к сожалению отрезвляет. Отлепив ее от своего лица у Сиякина кожа щетинится от непередаваемого чувства обжигающего стыда и горькости, сменившей забвенную сладость. Из-за сшедшего наваждения становится не на шутку тоскливо и что-то умирает внутри, там, глубоко где бешено пульсирует жилка на месте сонной артерии. Так искренне и больно, что он готов бы вознести четные цветы к монументу. Но грудь горит, душа горит и это доказывает существование потоком насытившей его живости. Хоккеист прижимает вспотевшие ладони к лицу, откидывая макушку на спинку дивана. Ноги затекают находясь продолжительное время в одном замкнутом положении. Невыносимо.