Среди горя и отчаяния ты будешь моей надеждой..

Ночь, что холоднее льда, и тьма, что чернее пустоты. Ничего не видно. Никогда. Шум в ушах раздавался трелью белых волн, бушующих и неспокойных. Ещё секунда — и они опрокинут тебя, поглотив в пучину неизвестности, страха и отчаяния. Первые секунды пробуждения точно не были приятными. Подрёберные мышцы сжались, от чего дышать становилось тяжелее. Ощущение, что каждое мгновение было на вес золота, что уже давно обесценилось. Оставались считанные секунды до смерти. Но нет. Мёртвый изнутри не может быть мёртв снаружи, пока его пустое сердце ритмично перекачивает каждый грамм крови. После выброса адреналина, оседающего снежными хлопьями в лёгких, становится легче. Ровно до того момента, как наступает апатия. Единственный момент, в котором можно было чувствовать себя живым, — когда появлялись эмоции. Яркие, хоть и не до конца реальные. Порой,задумываясь, можно прийти к выводу, что за все годы жизни мы не можем выражать настоящие чувства, скрытые внутри нас, пока дело не касается инстинктов. Страх, гнев, чистейшая радость — но и та не до конца. Нам нужен стресс, без него мы никто. Но когда его слишком много, к хорошему это редко приводит... Взгляд сухо скользит вниз, пока в ушах отчётливо слышен каждый толчок недавно успокоившегося сердца. Лёгким, но сделанным с трудом движением венозно-бледная ладонь сбрасывает с ног одеяло, обнажая самую главную проблему — совершенно неспособные к движению конечности. Глаза делают пол-оборота к потолку, падая зрачками вниз, подобно бильярдным шарам, забитым в лузы. С этим уже давно стоило смириться... Больше не получится блуждать по пустым ночным улицам, легко вставать с кровати и наливать себе стакан воды. Даже банальная чистка зубов стоила огромных усилий.. Раньше казалось, что жизнь — сплошной кошмар, и хуже уже просто быть не могло, но после того самого рокового дня все бывшие проблемы казались совершенно несущественными, отчего и желание вставить браунинг в глотку становилось гораздо сильнее. Но он боролся. Боролся с ним как мог. С каждым днём душевный покой терялся, ведь единственным «развлечением» была когнитивная терапия, что ухудшала душевное состояние всё больше и больше. Каждая страница книги была похожа на бред сумасшедшего: корявый, дрожащий, истеричный почерк; смятые и высохшие от слёз страницы; множество клякс, растекшихся сетью чернильных капилляров. А когда руки в изнеможении отказывались писать, демонстративно посылая болевые импульсы по запястьям, ещё более деформированные рисунки начинали заполнять углы листов. Надежд на счастливое существование почти не было, ведь разве после 19 лет ужаса будет хоть один благополучный месяц...? Дрожащий вздох завершил поток мыслей, позволив Хенрикссону закрыть глаза и обессиленно упасть спиной обратно в кровать. Но даже в темноте сомкнутых век мозг вырисовывал картину последнего сна, что разбудил больного. Один и тот же.. Ничего больше не приходило в сновидениях, кроме переломного момента, разделившего жизнь на «до» и «после». Сердце заколотилось быстрее, раздаваясь эхом в слуховых каналах. Губы тут же скривились, обнажая пожелтевшие от сигарет зубы и слабые дёсны. Запах собственной слюны донёсся до ноздрей, вбивая всё глубже отвращение к самому себе. Беспомощный, жалкий инвалид, не способный даже адекватно о себе позаботиться... Дыхание спёрло, а нижняя губа оказалась зажатой в тисках 32 костных выступов челюстей. Отчаяние распирало, а трясущиеся руки, вцепившись в чёрные масляные волосы, стали резать ногтями кожу головы, что буквально молила о пощаде, отдавая резкой болью. Ничто не приносило таких чувств, которые дарила боль... Внешняя или внутренняя — разницы уже не было. Подавляя одну, возвращаешь другую, и так по кругу. Вся жизнь была наполнена ею, отчего банальные укусы собственных запястий или царапины на плечах быстро сошли на нет, давая волю тому, что пробуждало хоть что-то, пусть и ненадолго. Органическое орудие заменилось на керамику, стёкла и железо. Все ножи в доме были когда-то покрыты кровью, что стекала по раковинам без особых сожалений, бесчувственно скрываясь где-то в канализации. Бинты, вата, обеззараживатели — всё это ушло из пользования, оставляя каждую рану затягиваться без поддержки извне. С каждой пророненной слезой и каждым отчаянным криком о помощи становилось лишь хуже. Никто и никогда не собирался помогать. Каждый день лишь приближал к смерти. Предательский скрип кровати резал уши, заставляя закипать изнутри. В душе царила ненависть ко всему человечеству. Бездарные твари, которым плевать на чувства тех, кто не такой, как они. Они никогда не прикладывали даже малейшего усилия, чтобы помочь залечить хотя бы одну малюсенькую ранку на сердце, отмахиваясь и брезгливо фыркая. Этот мир всегда был адом, который Саймон терпел как мог. Зубами цеплялся за своё счастье, да вот только каждый раз челюсть ломали, напоминая, где он находится. Не существует рая, а если он и есть, то места в нём нет никому. Тишину нарушил мёртвый вздох тумбочки,позволив ей тем самым открыть свою жадную пасть, где хранились все необходимые для существования вещи. Перерыв все её углы, Хенрикссон схватил единственный шприц, закатал рукав и, не глядя, проткнул предплечье, вздёрнув губой. Но стоило только надавить большим пальцем на шток поршня, как пришло осознание. Он пуст... Последняя капля влетела в кровь ещё вчера. – Агрх! Ненавистный стон вырвался из гортани, после чего в стену влетела пластиковая пустышка, отскочив на пол. Старое средство связи оказалось в руке. Как и обычно, за неделю ни одного сообщения, кроме мелочных предложений очередных ублюдков, что пытаются содрать последнюю копейку с и без того пустых карманов. Мгновение, другое — и вновь откинув в сторону этот дряхлый пылесборник, Саймон с трудом поднялся на дрожащих от усталости руках, подтянул к себе кресло и уселся на нём. Оно было уже не простым инвалидным приспособлением, а настоящим шутовским троном. Ноги не чувствовали боли, но зато поясница легко могла заныть от малейшего недуга. Даже банальное шарканье и прокрутка колёс выматывали, подогревая желание наконец-то избавиться от такого способа передвижения. Мозоли на ладонях уже давно зажили, отчего сухая кожа становилась до невыносимости грубой. Сотню раз Саймон впрыскивал в кровь дозы собственной ненависти ко всему, но почти каждый из них заканчивался слезами, за что он лишь больше презирал себя. Беспомощный и всегда ненужный... В руках вновь оказалась ручка, а на столе лежала старая потрёпанная тетрадь, где хранилась вся жизнь парня. Метафорично описанный каждый инцидент, каждая мелочь. Даже между строк были зашифрованы послания, которые рано или поздно уйдут в могилу, так и не раскрытые никому. Но сейчас выдавить не получалось ничего, ни одного слова, ни одной каракули. Полный ноль. Ему нужна была доза. Через какое-то время в руках появился старый Sony Ericsson, и Саймон набрал новое сообщение, ожидая ответа, который, как и всегда, не заставил себя долго ждать. Скоро всё будет нормально. Всего один шприц положит конец апатии на пару часов и откроет силы писать дальше этот бред. Сколько раз Хенрикссон собирался бросить это дело..Сколько ручек переломал, сколько листов вырвал. Но он продолжал писать. Зачем? Почему? Может, потому что надеется выздороветь? Уже давно нет. Тогда какая может быть причина? Всё просто. Просто интересно, до чего всё это дойдёт. Этот ёбаный Пурнелл наконец-то поймёт, что нет смысла его лечить своими таблетками и другой сюрреалистичной парашей, или будет дальше сдирать деньги за свои сраные приёмы и говорить, что шансы есть. На что? На то, что клинический диагноз уйдёт в ремиссию и оставит на пару дней «несчастного больного»? Что за чушь... Прошло не очень много времени, и полуночную тишину разбил стук в дверь. Пальцы сжали края колёс, и с горем пополам докатили кресло до выхода из квартиры, отпирая барьер собственной конуры от внешнего мира. На пороге стоял человек, чьё присутствие как наполняло жизнью это место, так и убивало её в абсолютный ноль. Лезерхофф. Проклятый барыга, который уже второй год поставлял шприцы с морфином в эти убитые руки. — Ну, здарова, гонщик, — с ходу язвит мужчина, заходя в помещение и хлопая дверью за собой. Саймон лишь хмурится и недовольно фыркает, отъезжая от гостя, останавливаясь у стола и закрывая тетрадь. Что-что, а лишь одно напоминание об этой херне угнетало, втаптывая в собственную могилу. — Эй, формула один, куда погнал? — с ухмылкой продолжает давить дилер, вальяжно подходя к столу и усаживаясь на него, взяв сигарету из лежащей пачки рядом, ища зажигалку в карманах. — Куда зажигалку дел? Для родного огоньку жалко? — Да как же ты заебал... — зло мямлит Саймон себе под нос, но не торопит события. Всё же людей он видел редко. Настолько редко, что действительно начинал скучать по духу Дэвида в своей коморке. Старший закатывает глаза и достаёт из собственного кармана зажигалку, опаляя край сигареты, после чего смачно затягивается. — Ммм, как обычно, со вкусом отчаяния и безнадёжности. Всё в твоём стиле, — скалится Лезерхофф, прищурившись и смотря на больного. Саймон молчит. В его голове прокручиваются сотни сценариев с ещё большим количеством ответов, но сил разжигать эту рознь не было. Он лишь опускает пустой и безжизненный взгляд, не выпуская даже лишнего вздоха изо рта. Дэвиду надоедает это бездействие. Пусть Хенрикссон и был не самым активным из его клиентов, но оставался самым близким по сей день. С ним он прошёл и огонь, и воду, так что даже в этой бесчувственной душе к нему теплилась нежность. Старший поднимается с места, обходит шутовской трон и становится сзади, положив ладонь на чужое плечо, засматриваясь на коричневую тетрадку. — Не надоело этой хуйнёй маяться? — вопрошает тот, поджимая нижнюю губу и холодно целясь зрачками в исторический объект страданий и боли. — Надоело.. — тихо бормочет Саймон с гнусной паузой. — Так чё дальше пишешь? Думаешь, оно тебя вылечит? — позорно усмехается старый знакомый, горделиво возвышаясь за чужой спиной. Саймон и сам часто терялся в том, зачем это всё писать, но цель была намечена. Раз жизнь уже укорочена до невозможности, то почему бы не потратить её хоть на какое-то «развлечение»? Касаемо развлечений... — Выкладывай, — безэмоционально говорит Саймон, словно мёртвый, смотря в одну точку. Лезерхофф цыкает, закатывая глаза, но всё же бросает на стол небрежно собранные шприцы, наполненные нужным веществом. Младший медлит, после чего лениво тянется к одному из них, отдирая колпачок и обнажая неестественно тёмное, израненное запястье. Рывок — и игла грубо входит под кожу, вкачивая внутрь всё вещество. С первых секунд эффект уже был слабым. Эта ёбаная толерантность... Саймон хмурится, чуть ли не рычит от разочарования, готовый опрокинуть стол, но обе мужские ладони вовремя ложатся на слабые плечи, ведя к груди и нежно обнимая. А уже через мгновение в ухо влетает фраза: — А деньги мои где...? Его голос игрив, низок и сладок.. Словно этими словами он пытался не просто забрать нужную сумму, но ещё и получить чаевые в придачу с сердцем младшего. Это было настолько отвратительно, что становилось приятно, а по затылку побежали мурашки, заставив закрыть глаза и, немного откинув голову назад, тяжело вздохнуть. — Часть лежит там же, где обычно, остальное в течение месяца... — тихо шепчет парень, отворачивая голову в другую сторону, опираясь ею о плечо старшего. — Ты ведь знаешь, что я не буду ждать деньги просто так.. На то должна быть веская причина.. — ухмыляясь, тихо, но чётко говорит Лезерхофф, коснувшись чужой макушки щекой, а после легко кусая мочку уха больного. Сузив брови к переносице, Хенрикссон противится и поворачивает голову к знакомому, еле открывая глаза. Весь мир был немного мутный, даже чужое лицо в такой близи начинало рябить.. — У меня сейчас больше нет.. Я всё потратил на таблетки.. — с трудом говорит парень, пытаясь оправдаться и опуская взгляд. Дэвид хмыкает и проводит ладонью по чужой шее, оглаживая и засматриваясь на неё. — Мы оба понимаем, как можно решить эту проблему... — с такой же самоуверенной ухмылкой тянет старший, поднимая взгляд к лицу младшего, оглаживая костяшками его щёку, проводя по щетине. — Но ты мне должен будешь вернуть всё до последней кроны.. Саймон вздыхает и легко кивает, закрыв глаза на пару секунд. Дэвид приникает ближе, пока не оказывается в сантиметре от губ больного. Он смотрит в его глаза, пытается найти в них хоть что-то, но Хенрикссон даже не поднимает взгляда, словно боясь оказаться замученным до смерти. Как же он был слаб.. Его мягкая душа уже давно была истерзана, а страх пропитывал всё тело подобно яду, отравляя носителя. Он ненавидел и боялся абсолютно каждого, но разве Дэвид не был для него кем-то, кому можно было довериться...? — Что с тобой? Ты даже глаза не поднимаешь, — непонимающе хмурится старший, немного отстраняясь и переглядываясь между чужими, смотрящими вниз зрачками. — Я.. очень устал... — почти беззвучно выдыхает Хенрикссон, сведя брови к переносице и вновь закрывая глаза. Дэвид улыбается, отодвигая инвалидную коляску, чтобы оказаться полностью напротив парня. Он наклоняется к нему, кладёт ладони на талию и немного сжимает её. — Сейчас и отдохнёшь, — уже навеселе говорит старший, потянув слабое тело на себя, отчего Саймон тут же обвил шею Лезерхоффа руками, чтобы не упасть. Вскоре тот кладёт больного на кровать, сам ложась сверху, уткнувшись подбородком в его грудь. Ладони тут же лезут под выцветшую оранжевую толстовку, обвивая и лаская бледную кожу. Пальцы чувствуют каждый порез, каждую косточку, любую неровность тела.. Как же приятно было проводить так время.. Да, Саймон был неидеален, но разве можно отказываться от удовольствия провести с ним время? Дэвид любил его. По-своему, но любил. Пусть они виделись лишь когда у младшего закандывались дозы, но в этом и была прелесть их любви. Дэвид не хотел в какой-то день проснуться и понять, что он опять потерял интерес к близкому человеку, ведь нового искать придётся ещё долго, пока не вспыхнут те самые чувства. Саймон был для него игрой, где почти нет шансов на ошибку. В этом было её проклятие и благословение. Ладони младшего неуверенно опускаются на плечи Лезерхоффа, но его глаза до сих пор не могут встретиться с чужими. Дэвид расплывается в тёплой улыбке, приподнимается и оказывается прямо перед чужим лицом, рассматривая его. — Посмотри на меня.. — мягко шепчет старший, сведя брови к переносице. — Прошу... Саймон всё же поднимает взгляд, нервно переглядываясь с глазами дилера. Лишь эта мольба заставляла подчиниться любому приказу.. В такие моменты этот мужчина был нежнее котёнка, а в благодарность дарил ещё более тёплую улыбку, немного показывая зубы. Уже через пару мгновений его глаза закрываются, и сам он касается губ младшего, мокро целуя их, пока Саймон судорожно вдыхает воздух в ноздри и с трудом отвечает, пересиливая себя. Сколько бы он ни пережил, Дэвид делал из него беззащитного ребёнка, который, забыв обо всём горе, радовался даже таким мелочам. Руки обвивают шею старшего, притягивая его ближе. С первым касанием в груди начали расцветать огненные лилии, раскрывая лёгкие и разжигая новый костёр в груди. Так тепло... Лезерхофф чувствует, как от каждого движения губ и прикосновения их языков живот стягивает, а его руки бесцеремонно лапают грудь Хенрикссона, сжимая её пальцами. Пусть она и не была такой мягкой, как у девушек, которых Дэвид когда-то цеплял в барах, но было в ней что-то куда более привлекательное.. Ощущение твёрдости, неосознанного сопротивления даже самого тела младшего, оно подчиняло.. Старший был готов ползать на коленях или даже сесть на поводок, лишь бы коснуться её ещё раз в те самые одинокие ночи.. — Мхаа... — выдыхает Саймон, когда поцелуй обрывается, позволяя приоткрыть глаза и увидеть лицо дилера. Глаза Дэвида затуманены, мутны, пусть и смотрят в чужие с такой невероятной нежностью, без единой капли стыда. Его ладони слабеют, ведя кончиками пальцев по торсу Саймона и останавливаясь на поясе его джинсов. Он ждёт его реакции, но младший не предпринимает ничего, хотя на его лице написано безумное волнение, как в их первый раз. Лезерхофф ловко расстёгивает ширинку и, отстраняясь, стягивает с тела парня джинсы, оставив его в одних боксерах, после чего сам снимает с себя верх, показывая подтянутое, шрамистое тело. — Харэ лежать бревном, руки-то у тебя рабочие, — напряжённо фыркает Дэвид, раздвигая ноги Саймона и садясь между них, закидывая чужие колени на свои предплечья. Саймон мгновенно просыпается от этого нежного сна, нервно переглядываясь с чужими глазами, после чего неуверенно отводит свои и еле-еле убирает с тела толстовку, почти полностью оголяясь для старшего. Теперь было видно каждый шрамик на плечах и запястьях, каждую выступающую косточку истощённого тела.. Старший ухмыляется, прикрывая в хитрости глаза, мельком оглядывая Хенрикссона, после чего опускается между его ног головой, примыкая губами к нижнему белью, мокро целуя и обсасывая нежные части тела. От первого же контакта больной застонал, дрогнув в плечах и вжавшись пальцами в одеяло. Его поцелуи были тягучими и жёсткими, втаптывая в самую глубь ямы удовольствия. Подобные жесты со стороны Дэвида были крайне редкими и чаще всего появлялись лишь в те моменты, когда тот был в чём-то виноват, но сейчас об этом думать и вовсе не хотелось... Даже не заметив короткого отстранения старшего, Саймон чувствует, как последняя часть одежды уходит с тела, оставив его полностью безоружным перед взглядом личного доставщика. Но Дэвид не медлит, он становится лишь ближе, вновь медленно проводя младшего по долгому пути к оргазму, наполняя его тело жаркими ощущениями, пока язык старшего извивался и вылизывал каждый сантиметр нежного колечка мышц, а его щетина тёрлась о бледную кожу Саймона, заставляя его судорожно постанывать. — Д..Дэвид.. — дрожаще выдыхает Хенрикссон, отворачивая голову в сторону и немного выгибая шею. Всё это слишком сильно будоражило... Лезерхофф усмехается и, закатив глаза, отпускает младшего, развязывая свои спортивки. Мгновение — и оба были полностью голые, а старший уже сидел поверх чужой груди, опираясь руками об изголовье кровати, пока Саймон неуверенно целовал его член, обнимая ладонями сильные ноги. — Ххрх.. — скалится вперемешку со стоном Дэвид, а в паху колкостью играет жаркое пламя. Одна из рук отпускает изголовье, обхватывая орган и, поводив им по раскрасневшимся губам, вставляет в рот заказчика, проталкивая как можно глубже с ещё более блаженным стоном. Саймон старается, сжимает пальцы на чужих бёдрах, облизывает и ласкает языком, поддаваясь головой, но Дэвиду мало. Он извивается и сам вталкивает свой член глубже, заставляя младшего глухо скулить, поглощая его полностью. Лишь поднимая молящий взгляд к чужим глазам, Саймон чувствует, как его воля подавляется на фоне старшего. Каждое движение заставляло дёргаться в удушье, пока на уголках глаз скапливались слезинки. Горло болело, а дышать становилось тяжело ещё и от веса Дэвида, ёрзающего по его солнечному сплетению. Но в какой-то момент всё это прекращается, и Лезерхофф спускается, тут же подхватывая талию заказчика, переворачивая его на живот, сдвигая чужие ноги вместе. Он пристраивается к младшему, лаская головкой напряжённую дырочку, после чего резко бьёт его по заднице, сжимая её и отодвигая для собственного удобства. — Блять, расслабься.. — рычит старший, отчего Саймон нервно вздыхает и исполняет приказ, но его руки волнительно сжимают простынь. Дэвид мгновенно входит в него с глухим гортанным стоном, а парень лишь скулит, сведя брови к переносице. Больно было обоим, но для старшего это было райское наслаждение.. Он опускается, вцепившись в запястья Саймона и собственным весом вжимая его в постель. Бёдра машинально начинают двигаться с короткими перебоями, ударяясь о тело больного с безжалостной резкостью, тем самым выбивая из него сдавленные вскрики. С каждым толчком Лезерхофф выдыхает короткие стоны, подняв взгляд к стене, смотря куда-то в пустоту, пока в паху царит блаженство, отдавая в грудь жаркие импульсы. — Дэвид.. Аха..! Чёрт подери..! — с трудом мямлит Хенрикссон, зажмуриваясь и слегка дёргаясь. — Полегче..! Ах..! — Хах.. — прикрывает глаза тот, хмурясь. Зрачки опускаются к младшему, а ладони поднимают руки Саймона над головой, перекрещивая. Мгновенно толчки становятся быстрее и жёстче, заставляя больного захлёбываться в собственных звуках, а глаза закатываться. Невозможность противостоять с его стороны возбуждала Дэвида только больше, из-за чего вздохи превращаются в глубинное рычание из груди, пробирающее до мурашек даже младшего. От боли и неготовности парень сжимал член старшего внутри себя, надеясь хотя бы в этот раз не кончить первым, но все надежды обрываются, когда головка ударяет прямо по простате, вызывая болезненный протяжный стон. Руки мгновенно сжимают подушку до побеления костяшек, а спина выгибается, пока плечи ноют и дрожат. Полупрозрачная вязкая жидкость мгновенно выливается на кровать, пачкая как простынь, так и самого Хенрикссона. Замечая произошедшее, Лезерхофф скалится, останавливаясь, но не выходя из нежных стенок. Он лишь берёт Саймона под ноги и раздвигает их, тут же придвигаясь ближе, залезая коленями под тело парня, немного откинувшись назад и опираясь руками о кровать. — Сегодня кончаешь быстрее обычного... Хах, так сильно скучал по мне? — издевается старший, резко поддавшись бёдрами вверх и вновь ударяя по чувствительной зоне Саймона. — Арх..! Я тебя ненавижу..! — рычит младший, приподнимаясь на руках, но очередной толчок заставляет схватиться за изголовье кровати, прогнувшись в спине и вновь немного опуститься. — Ахха..! Дэвид..! Парень недовольной хмурится и скалит зубы, но Лезерхоффа это лишь больше заводит. Он вновь придаёт нужный ритм своим движениям, откидывая голову назад, закрывая глаза, что ответно закатывались в удовольствии. Каждый вход позволял всецело ощутить необходимую мягкость о которой Дэвид так мечтал. В конечном итоге эти движения заставляют таз Саймона ответно прыгать, ударяясь о ноги старшего, пока издаваемые шлепки заставляют пах Лезерхоффа наполняться необходимым жаром. Но стоит только появиться неудобству из-за раздвигающихся ног младшего, как старший мгновенно подхватывает одну из них и закидывая её на своё плечо разворачивает младшего на спину, опрокидывая слабое тело на кровать. — Амх..! Блять..! — шипит Саймон, а на его носу появляются злостные морщинки, показывая всё негодование от падения. — сука, стой..! Хенрикссон пытается приподняться, схватиться за чужие плечи или может наоборот оттолкнуть Дэвида, но тот не позволяет, толкая его в грудь. — ты прости, но если не хочешь повысить свой долг, то подчиняйся — фыркнул Дэвид, смотря в чужие глаза с раздражённостью. Это не помогает и старший решительно хватает свою толстовку, мгновенно привязывая её рукавами чужие запястья к спинке кровати. Саймон вошкается, дёргает руками, пытаясь вырваться, но узел слишком крепкий и единственное что остаётся - это схватиться за плотную ткань одежды, стягивая её, надеясь унять свою неприязнь. Лезерхофф вновь горделиво возвышается и обняв одной рукой чужую ногу продолжает двигаться, глубоко трахая парня. Вход, за которым слышится жалостный скулёж. Выход, за которым следует облегчённый стон. Всё это наполняло комнату грязными звуками, пока в ноздри бил запах разгорячённой кожи со спермой. — Пожалуйста.. Мгх..! Дэвид... — хнычет больной, пока на уголках глаз появляется жидкость. Лишь через пару секунд тот всё же решает пощадить угнетённого, а толчки становятся немного нежнее и медленнее. Это вызывало облегчение и какое-то счастье, что переростало в очередной любовный позыв. В чёрных глазах пропадает вся злость, остаётся только усталость вперемешку с нежностью. Дилер с ходу понимает о чём молят эти глаза и опускается к чужому лицу, заключая их губы в тягучем долгом поцелуе. Каждую секунду он разрывался и тотчас продолжался. Языки сплетались в лозы, что мгновенно разрывались, пока каждый из них слышал вздохи друг друга. Пальцы вновь пролезли под колени младшего, придвигая их к рёбрам Саймона, но сейчас старший был крайне нежен. Во всех действиях чувствовалась неугасаемся ласковая привязанность. — мхх.. — тихо постанывал парень в поцелуй, сузив брови к переносице. Через пару секунд их связь разорвалась, оставив на губах алый мокрый оттенок, а пах младшего вновь начал невыносимо ныть, заставив руки выгибаться и хвататься за край изголовья. — Дэвид... — взмолился тот, надеясь, что это никогда не прекратиться. Наконец-то грудь огрело ответное удовольствие... Лезерхофф спускает взгляд к бледной шее, утыкаясь в неё носом и тяжело дыша от накала страстей. Губы ложатся на нежную кожу, целуя её, что вскоре перерастает в новый порыв, оголяющий зубы. Они небрежно сжимают, кусают и оставляют свои победные следы. Горячее дыхание согревает и заставляет дрожать одновременно. Вся ласка, что только есть в этой гнилой душе, отдастся именно Саймону.. Только ему.. Только.. Таз вновь начинает ускоряться, за пару мгновений доводя Хенрикссона до очередного оргазма. Лезерхофф опирается ладонями о постель, цепко сжимая её, вслушиваясь в стоны парня и шлепки их тел, пока собственная сперма не изливается внутрь, заполняя собой пространство, истерзанное трением. Дэвид сладко выдыхает тихий стон, закатывая глаза, совершенно не стесняясь своей слабости в этот момент. Он лишь ложится поверх разгоряченного тела, убирая руки из-под ног младшего и не глядя развязывая рукава толстовки, высвобождая парня. На мгновение единственные чувствительные конечности облегченно ложатся на подушку, но уже через некоторое время те одаряют Лезерхоффа своим теплом, обнимая его шею. Глаза машинально закрываются, а дыхание становится более размеренным. — ха... Ты опять грязный.. — усмехается старший, не открывая собственных глаз. — видимо зря сегодня 3 часа в ванной мариновался.. — фыркает Хенрикссон, отворачивая голову растягивая каждый вздох, чтобы успокоить сердечный ритм. — чшш... Это судьба... — по-детски шепчет Дэвид, после чего скалится и крепко обнимает больного, прижимая его к себе. Оставшаяся ночь гарантировала быть без происшествий, одаряя покоем обоих, что позволяло наконец-то расслабиться и насладиться коротким моментом бесценного счастья.. — останешься до утра у меня..? — как-то неуверенно и с какойто надеждой вопрошает Саймон, приоткрыв глаза, но боясь посмотреть на барыгу. — ты ещё спрашиваешь?