Книжная лавка

«Б»

Тишина, вернувшаяся в лавку после того, как дверь с негромким звяканьем колокольчика затворилась за мокрым плащом миссис Хиггинс, была уже иной. Она не была той насыщенной, густой тишиной знания и покоя, что царила здесь прежде. Теперь эта тишина казалась отравленной. Отравленной резким хлопком пощечины, эхом все еще витавшим в пыльном воздухе между стеллажами. Отравленной собственной глупой, вымученной репликой о погоде, которая повисла в пространстве нелепым, беспомощным пятном. И больше всего — отравленной тем ядовитым, жгучим, постыдным чувством зависти, которое пульсировало в висках Джона, отдавалось глухим, мерзким стуком под ребрами, заставляя желудок сжиматься в тугой, болезненный ком. Владелец лавки, этот невысокий, худощавый человек с невозмутимым лицом, вернулся за свой прилавок. И снова погрузился в свое занятие. Не в ремонт книги, а во что-то иное. Ло взял с полки огромный, старинный фолиант в потертом кожаном переплете, бережно открыл его на середине и начал что-то выписывать на отдельный листок плотной, желтоватой бумаги тонким, острым пером. Его движения были медленными, ритуальными. Каждое погружение пера в чернильницу, каждое проведение линии, каждый легкий дуновение на только что выведенную строку — все это было пропитано такой концентрацией, таким абсолютным погружением в текущий момент, что это само по себе становилось актом тихой агрессии против всего, что представлял собой Джон Дейви Харрис. Джон сидел в своем кресле и не читал. Тяжелый том о параллельных мирах лежал у него на коленях раскрытым на главе о сингулярностях, но слова расплывались перед глазами в бессмысленный узор. Весь его фокус, все его изможденное, исколотое самобичеванием внимание было приковано к фигуре за прилавком. Он наблюдал за Ло с почти болезненной, хищной интенсивностью, выискивая в нем хоть малейший изъян, хоть тень того внутреннего хаоса, который пожирал его самого. Но ничего. Абсолютно ничего. Плечи Ло были расслаблены. Дыхание — ровным и почти неслышным. Даже морщинки в уголках его глаз, обозначавшиеся, когда он склонялся над текстом, казались не отметинами усталости или горя, а скорее следами спокойной, вдумчивой сосредоточенности. Этот человек был цельным. Неразрушимым. Как скала, отполированная веками прибоя. И эта его цельность, это его душевное равновесие, купленное, как казалось Джону, ценою жизни в этой глуши, среди пыльных книг, — все это воспринималось теперь не как утешение, а как самая изощренная, самая жестокая форма порицания. Внутри Джона бушевала настоящая буря. Мысли, гневные, обрывистые, вихрем проносились в его сознании, сталкиваясь и усиливая друг друга. «Смотри на него. Сидит, как буддистский монах. Переписывает свои старые книжки. Какая, к черту, разница? Кому нужны эти книжки? Кому нужен он? Его дед умер, и он „не горевал“. Что это за человек? Бесчувственный робот? Или просто трус, который так боится боли, что вырезал из себя все чувства? И теперь он здесь, в своей клетке из бумаги и дерева, и смотрит на меня сверху вниз. Смотрит этим своим… спокойным взглядом. Он думает, что он лучше меня. Он думает, что нашел ответ. Ответ — стать никем. Стать этим… тихим местом. Нет, он не лучше. Он хуже. Он сдался. Он просто спрятался. А я… я хотя бы пытаюсь. Я хотя бы чувствую! Я разбиваю свою жизнь, я горю, я кричу внутри — я жив! А он — мертвец. Спокойный, ухоженный мертвец в лавке мертвых книг!» Но даже в этом яростном внутреннем монологе, в этой попытке унизить Ло, чтобы возвысить собственную боль, звучала фальшь. И Джон это слышал. Слышал тот жалкий, завистливый визг. Потому что он бы отдал все — весь свой прошлый успех, все деньги, все слабые проблески былого таланта — за одну десятую той тишины, того покоя, что излучал этот «мертвец». За возможность просто сидеть и дышать, не чувствуя, как каждый вдох разрывает легкие осколками воспоминаний. За способность принять смерть близкого человека как «естественный финал», а не как конец света, навсегда окрасивший все вокруг в черный цвет. Зависть перерастала в ярость. Чистую, бессильную ярость. Она поднималась по его пищеводу, горьким, едким комом. Его пальцы впились в кожу подлокотников кресла. Он чувствовал, как по лицу, по тому самому месту, куда он ударил себя, разливается жар. Ему нужно было уйти. Прямо сейчас. Он больше не мог выносить этого контраста. Не мог выносить того, как его собственная внутренняя война, громкая, грязная, кровавая, проигрывала в тихой битве этому всепоглощающему, непробиваемому миру. Резким, некоординированным движением он швырнул книгу с колен на соседний столик. Том тяжело шлепнулся, едва не сбив стопку других книг. Ло поднял голову от своего фолианта. Его взгляд встретился с взглядом Джона. И в этом взгляде опять не было ни упрека за бесцеремонность, ни вопроса. Было лишь простое наблюдение. Как будто он видел не человека на грани срыва, а интересное атмосферное явление. Это было последней каплей. Это молчаливое, пассивное принятие его истерики оказалось в тысячу раз невыносимее любой конфронтации. Джон вскочил на ноги. Стул откатился назад с резким скрипом. «Я…мне надо идти», — прохрипел он, даже не пытаясь звучать убедительно. Ло молча кивнул. Тот же кивок. Всегда этот кивок! Ни слова. Ни «заходите еще». Ни «будьте осторожны, на улице дождь». Просто кивок, как автомат. Это спокойствие, эта абсолютная, безучастная нейтральность взбесили Джона окончательно. Он рванулся к выходу, толкнул тяжелую дверь с такой силой, что колокольчик над ней зазвенел пронзительно и испуганно, и вывалился на улицу, прямо в объятия ледяного, осеннего ливня. Дождь обрушился на него мгновенно, не давая опомниться. Крупные, тяжелые капли хлестали по лицу, по рукам, моментально промочили тонкий свитер насквозь, залепили глаза. Он стоял под потоком, на мгновение ошеломленный физической яростью стихии, и это было… облегчением. Это была та самая буря, которая бушевала внутри, теперь материализовавшаяся снаружи. Он начал идти, не разбирая дороги, просто вперед, прочь от этой лавки, от этого человека. Его ботинки хлюпали по лужам, брызги летели из-под ног, ледяная вода затекала за воротник. «Наглец! Самодовольный, тупой наглец! Сидит в своем коконе из книжной пыли и смотрит на мир свысока! „Не горевал“! Да как он смеет?! Как он смеет быть таким… цельным?! Он должен страдать! Он должен быть сломан, как я! Все должны быть сломлены! Это несправедливо! Это…» Мысли путались, ярость переплеталась с обжигающим стыдом за собственную зависть, за ту самую пощечину, за свое жалкое поведение. Он ненавидел Ло в этот момент лютой, безумной ненавистью. Но еще сильнее, еще острее он ненавидел себя. Свое слабое, неконтролируемое, истеричное «я», которое не могло выдержать даже присутствия чужого спокойствия. Он был слабаком. Конченным, бесполезным слабаком. И этот чертов книжный червь своим молчаливым существованием лишь подчеркивал эту слабость, тыкал в нее его носом. Джон прошел, наверное, метров пятьдесят, промокший до нитки, дрожащий от холода и неконтролируемой внутренней дрожи, когда внезапно над его головой прекратился прямой удар стихии. Шум дождя не стих, но превратился в глухой, убаюкивающий гул, бьющий по натянутой ткани. И одновременно с этим рядом с ним возникла тихая, не нарушаемая шагами тень. Джон резко обернулся, инстинктивно сжимая кулаки, готовый к… к чему? К драке? К словесной перепалке? Рядом стоял Ло. В его руках был большой, старомодный, темно-зеленый зонт-трость с деревянной ручкой в виде птичьей головы. Именно этот зонт теперь укрывал Джона от потока воды. Сам голубоглазый был без головного убора. Мелкий дождь серебрил его короткие, темные волосы, оседал крошечными каплями на его ресницах и плечах темного свитера. Он выглядел совершенно спокойным, как будто стоять под ледяным дождем было для него самым естественным занятием в мире. Джон открыл рот, чтобы выкрикнуть что-то — оскорбление, протест, вопрос, — но слова застряли в горле. Он просто смотрел на этого человека, не в силах понять, что происходит. Ло посмотрел на него. Его взгляд был тем же — глубоким, непроницаемым, но сейчас в нем, как показалось Джону, было чуть больше… чего-то человеческого. Не жалости. Не сочувствия. Скорее, признания. Признания факта существования этой бури. «Злиться — это нормально», — произнес Ло своим тихим, ровным голосом, который странным образом был слышен сквозь шум дождя. Он не улыбался. Не хмурился. Просто констатировал. Как будто говорил «дождь идет». «Злиться — нормально. Ломать вещи… тоже иногда бывает нужно. Главное — не сломать того, что нельзя починить». Он протянул руку с зонтом, явно намереваясь передать его Джону. Харрис замер. Его мозг, еще секунду назад кипящий ненавистью и самобичеванием, отключился. Он не понимал. Этот человек… он вышел под дождь. Чтобы отдать ему, незнакомому, грубому, явно невменяемому типу, свой зонт? После всего, что только что произошло? После хамства, после истерики, после того, как Джон буквально выбежал отсюда? «Я…» — попытался что-то сказать Джон, но голос сорвался на хрип. «Лавка закрыта. Я иду домой. Он — вам», — Ло мягко, но настойчивно вложил деревянную ручку зонта в неподвижную, заледеневшую от холода руку Джона. Его пальцы на миг коснулись пальцев бывшего писателя — сухие, теплые, удивительно спокойные на ощупь. — «Просто верните, когда будете проходить мимо». И прежде чем Джон успел вымолвить хотя бы слово, Ло развернулся и пошел. Не побежал под дождь, а именно пошел. Неторопливым, ровным шагом, как будто совершал обычную вечернюю прогулку. Мелкий дождь окутывал его фигуру серебристой дымкой, и через несколько мгновений он растворился в серой пелене непогоды, свернув за угол. Кареглазый стоял один посреди пустынной, залитой дождем улицы. Над его головой глухо барабанило по зеленому куполу зонта. В руке он сжимал гладкую, отполированную временем деревянную ручку в виде головы птицы — ястреба или сокола. Он смотрел вслед тому месту, где исчез Ло, а потом опустил взгляд на зонт, затем на свои промокшие до нитки, дрожащие руки. Недоумение было первым и самым сильным чувством. Глубоким, всепоглощающим, вытеснившим на мгновение и ярость, и зависть, и ненависть к себе. Что это было? Зачем? Что ему от меня нужно? Стандартные, измученные подозрениями мысли пронеслись в голове и разбились о простоту и абсолютную бескорыстность поступка. Человек закрыл лавку, увидел его, промокшего и безумного, стоящего под ливнем, вышел, отдал свой зонт, сказал две странные, обезоруживающие фразы и ушел. Без драмы. Без ожидания благодарности. Без чего бы то ни было. И эти фразы… «Злиться — это нормально». Они звучали в его голове, странным эхом заглушая собственные яростные мысли. Не «успокойся». Не «возьми себя в руки». Не «не злись». А «это нормально». Как будто его ярость, его срыв, его саморазрушение были не позорным клеймом, а просто… частью погоды. Частью состояния. Как этот дождь. А потом: «Ломать вещи… тоже иногда бывает нужно. Главное — не сломать того, что нельзя починить». Джон медленно, как автомат, повернулся и побрел обратно по направлению к своему дому. Шаг его был неуверенным. Разум, оглушенный и сбитый с толку, начал потихоньку, с огромным скрипом, перерабатывать произошедшее. Ярость и зависть никуда не делись. Они клокотали где-то на дне, злые и обожженные. «Он снисходит. Вот что это было. Жалкая, патерналистская снисходительность. „Бедный, больной человек, на, возьми зонтик“. Он видит во мне жалкое существо, и ему… его чертовому спокойствию… доставляет удовольствие проявлять великодушие. Он чувствует себя лучше. Выше. Он играет в святого в своей книжной пустыне!» Но новый, робкий, почти неслышный голосок внутри начал возражать. «А если нет? Что если он просто… увидел? Увидел боль. И сделал единственную практичную вещь, которая пришла в голову — дал зонт. И сказал то, что думал. Без игр. Без скрытых мотивов. Просто потому, что это правда. Злиться — и правда нормально. После всего, что случилось… это более чем нормально». Эта мысль была настолько чуждой, настолько противоречащей всему, во что он верил последние месяцы (а верил он только в свою испорченность, в свою вину, в свое невыносимое падение), что она вызвала почти физическое сопротивление. Нет. Не может быть. Не бывает такой простоты. Не бывает такой… доброты без последствий. Он дошел до своего дома, открыл дверь и замер на пороге. Стоял, капая на пол, все еще сжимая в руке чужой зонт. Он посмотрел на груду осколков ноутбука у камина. На сломанное. На то, что, по словам Ло, «иногда бывает нужно» сломать. А что нельзя сломать? Себя?Душу? Возможность… что? Чувствовать? Существовать? Внезапно, с ясностью, от которой перехватило дыхание, он понял простую и ужасающую вещь. Ломать дальше уже нечего. Он дошел до дна. Он разбил свой инструмент. Он изолировал себя. Он пытался разбить свои чувства алкоголем и злостью. Остался только он сам. Голый, мокрый, дрожащий комок боли и ярости. И этот комок, как ни странно, все еще дышал. Все еще мог чувствовать холод деревянной ручки в ладони. Все еще слышал, как дождь стучит по крыше его убежища-тюрьмы. «Жить дальше… все равно надо». Мысль пришла не как откровение, не как вспышка надежды. Она пришла как тяжелый, неотвратимый, скучный факт. Как гравитация. Как тот же дождь за окном. Нельзя просто стоять под ливнем вечно. Рано или поздно либо умрешь от переохлаждения, либо… либо найдешь укрытие. Или тебе его дадут. Даже если это просто старый зеленый зонт от молчаливого чудака в книжной лавке. Он аккуратно поставил зонт в углу, прислонив к стене. Вода с него стала растекаться по полу маленькой лужей. Джон не вытер ее. Он снял промокшую насквозь одежду, оставив ее лежать на том же месте, и, дрожа от холода, надел что-то сухое. Он не подошел к бутылке. Он подошел к окну и смотрел, как дождь заливает мир. Ярость не ушла. Зависть не испарилась. Боль от потери Саши никуда не делась. Все это было здесь, в нем, огромное и черное. Но поверх этого, как тончайшая, почти невидимая пленка, легло что-то еще. Недоумение. И смутное, невероятно далекое, но уже не отрицаемое полностью понимание: возможно, просто возможно, быть сломанным — это не окончательный приговор. Возможно, даже в этом состоянии можно… просто существовать. Сидеть в тишине. Чувствовать дождь. И, может быть, однажды, найти в себе силы починить то, что еще подлежит починке. Или научиться жить с тем, что починить нельзя. А пока что у него был долг. Вернуть зонт. Когда-нибудь. Когда он будет «мимо». Эта простая, бытовая обязанность, навязанная извне, вдруг показалась ему не обременительной, а… якорной. Крошечной, но конкретной точкой в бесконечном море его внутреннего хаоса. Завтра. Или послезавтра. Он вернет зонт.