Книжная лавка

«Й»

Джон словно перестал дышать. Он в недоумении уставился на телефон, не в силах ответить на звонок. Однако, после нескольких настойчивых попыток, ему пришлось взять трубку.

«Джон, у тебя проблемы»

В этот миг надежда погасла.

Тишина, только что обретенная, хрупкая и уставшая после мучительного акта письма, была взорвана в клочья. Не резким звуком, а настойчивым, ядовитым жужжанием. Мерцающий в полумраке комнаты экран мобильного телефона казался теперь не просто предметом, а живым, враждебным существом. Холодным, синим глазом циклопа, слепым и в то же время всевидящим, упорно требующим внимания. Вибрация, передававшаяся через ткань дивана на пыльный пол, отдавалась в подошвах ботинок писателя мелкой, назойливой дрожью. Он стоял, прижавшись спиной к ледяной, мокрой поверхности оконного стекла, и не мог оторвать взгляда от этой пульсирующей точки света. Казалось, стоило сделать шаг навстречу — и провалишься в какую-то новую бездну. Звонок был не просто настойчивым. В нем была уверенность. Уверенность звонящего в том, что его ждут, что от этого вызова нельзя отмахнуться, что он — неотвратим, как счет за электричество или приговор суда. Предчувствие чего-то тяжелого, холодного и окончательного скользнуло по позвоночнику ледяной змейкой. Дыхание застряло в груди. После третьей или четвертой серии гудков рука, казалось, двинулась сама по себе, повинуясь древнему, животному рефлексу — прекратить этот раздражающий звук любой ценой. Писатель медленно, как лунатик, пересек комнату, стараясь не смотреть на коробку с осколками ноутбука у двери, на аккуратно прислоненный к стене зеленый зонт. Его пальцы, еще помнящие напряжение от долгого письма, дрогнули, прежде чем схватить холодный пластик корпуса. Экран ослепил. «МАЙКЛ». Имя горело тем же ровным, безэмоциональным шрифтом, но сегодня оно казалось выжженным на сетчатке. Отложить. Отклонить. Швырнуть телефон в ту же кучу хлама у камина. Сотня вариантов промелькнула и исчезла. Палец, предательски тяжелый, нажал на зеленую иконку. Он поднес аппарат к уху, не говоря ни слова. «Джон! Наконец-то! Я уже думал, ты решил окончательно отправиться в эфир!» — Голос Майкла в трубке прозвучал слишком громко, слишком бодро, с той фальшивой, деловой сердечностью, которая всегда предвещала неприятности. Он резал слух, как наждак по стеклу, после долгой, глубокой тишины и монотонного шума дождя. В горле у писателя стоял ком. Он попытался сглотнуть, но не смог. Просто молчал, слушая собственное предательское дыхание в трубку. «Джон? Алло? Ты меня слышишь? Связь тут у тебя, я смотрю, так себе. Ты где, в бункере?» «Я… слышу», — наконец выдавил он, и его собственный голос показался ему чужим, проржавевшим от неиспользования. «Отлично! Слушай, мне нужно с тобой серьезно поговорить. По-взрослому. Ты готов?» — Майкл сделал театральную паузу, явно ожидая ответа. Ответа не последовало. «Джон?» «Сейчас… не самое лучшее время», — пробормотал писатель, глядя на исписанные, мятые листы на полу. Ощущение хрупкого, только что рожденного равновесия таяло на глазах, сменяясь знакомым, тошнотворным чувством надвигающейся катастрофы. «Я… занят». «Занят?» — в голосе Майкла прозвучало искреннее, почти комическое изумление. «Чем, прости? Созерцанием морских пейзажей? Напитком местного колорита? Джон, милый, прости за прямоту, но ты уже несколько месяцев «занят» тем, что игнорируешь реальный мир. А реальный мир, между прочим, имеет неприятную привычку наказывать за такое игнорирование. Так что давай-ка прервем наше медитативное затворничество и поговорим. По-серьезному». Тон был легким, почти шутливым, но под ним явственно прощупывалась стальная, негнущаяся пружина. Писатель почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он опустился на край дивана, отодвигая смятую одежду. «Я же сказал, не время. Позвони, завтра». «Завтра будет поздно, Джон! — Голос Майкла резко сбросил маску добродушия, став жестким и деловым. — Завтра уже будут происходить вещи, на которые мы с тобой повлиять не сможем. Я пытаюсь тебя сейчас спасти. Ты понимаешь? Спасти от полного и окончательного краха. Так что собери свою знаменитую ранимую душу в кулак и выслушай меня. Это важно». В ушах начинал нарастать тот самый высокочастотный звон, предвестник паники. Писатель стиснул телефон так, что корпус затрещал. «Что случилось?» — спросил он, и в его голосе прозвучала нотка того самого детского страха, который он так ненавидел в себе. «Вот и отлично, начинаем общаться. Случилось то, чего я и боялся. Издатель, точнее, правление издательского дома, потеряло терпение. Полное молчание с твоей стороны, ноль прогресса, игнорирование всех напоминаний… Ты же сам понимаешь, это бизнес, а не благотворительный литературный кружок». «Я… я писал», — вдруг выпалил писатель, сам удивившись своей реплике. Он посмотрел на исписанные листы. «Я начал. Сегодня. По-настоящему». В трубке наступила пауза. Но не та, что полна ожидания или сочувствия, а тяжелая, недоверчивая. «Ты… начал. Сегодня. После полугода полного ступора ты вдруг «начал». Джон, не надо меня кормить этим. Мне нужны не слова, мне нужен текст. Файл. На почте. Хоть что-то осязаемое, что я могу бросить этим акулам в оправдание». «Но я правда начал! — голос писателя сорвался, в нем зазвенела отчаянная, истеричная нота. Он вскочил с дивана и начал мерить комнату шагами, спотыкаясь о коробки. — Понимаешь, я сел и… это пошло. Слова. Они шли. Я выкладывал все. Всю эту… эту черноту. Это было не так, как раньше, но это было!» «Выкладывали черноту, — с ледяной усмешкой повторил Майкл. — Прекрасно. Поэтично. И где этот поток сознания, не поделишься?» «На бумаге! — почти закричал писатель. — На бумаге, потому что я, помнишь, сломал свой чертов ноутбук! Я собрал его, я… я отвезу в ремонт! Я все исправлю! Я уже… я уже планировал!» Он сам слышал, как жалко и неубедительно это звучит. Как оправдания провинившегося школьника. «На бумаге, — Майкл растянул слова, наполняя их ядом. — Идиллическая картина. Затворник в хижине пишет чернилами и пером. Только вот контракт, Джон, у нас не на рукописи, а на готовую, отредактированную, подготовленную к печати книгу в цифровом виде. И сроки, указанные в этом контракте, истекли. Вчера». Писатель замер посреди комнаты. Ноги стали ватными. «Вчера? Но… ты же говорил, еще 45 дней…» «Я говорил это 46 дней назад, Джон! Я звонил, писал, пытался достучаться! Ты не отвечал! Или отвечал какой-то бессвязной бранью! Я покрывал тебя перед ними сколько мог! Но мои возможности не безграничны. У меня тоже есть репутация. И я не могу ее ставить на кон ради клиента, который… который, прости, ведет себя как сумасшедший затворник!» Каждое слово било по голове, как молоток. Писатель опустился на пол, спиной к дивану. Комната поплыла перед глазами. «Что… что теперь?» — прошептал он. «Теперь, — голос Майкла стал тише, но от этого лишь страшнее, — теперь у нас есть проблема уровня «красного кода». Правление провело экстренное заседание. Они изучили ситуацию. Твою полную некоммуникабельность, отсутствие какого-либо рабочего материала… Они приняли решение». Сердце в груди писателя замерло, а потом рванулось в бешеной, хаотичной пляске. «Какое решение?» — еле выдохнул он. Еще одна пауза. На этот раз долгая. Мучительная. Казалось, Майкл собирается с мыслями, подбирает самые точные слова для удара. «Джон…они разрывают контракт. На основании твоего неисполнения взятых на себя обязательств. Все права на предыдущие книги остаются у них, это отдельные договора. А вот по этому, новому проекту… все. Точка. Больше никакой книги. Никакого сотрудничества». Мир не потемнел. Он стал неестественно четким, гиперреалистичным. Писатель видел каждую пылинку на полу, каждую трещинку на потолке, каждый блик на стеклянном осколке в коробке. Слышал собственное громкое, свистящее дыхание. Но мозг отказывался обрабатывать информацию. «Разрывают…» — повторил он тупо. «Да. И это еще не все, — продолжил Майкл, и в его голосе впервые за весь разговор прозвучала неподдельная, тяжелая усталость. — По условиям контракта, в случае срыва сроков по вине автора, аванс подлежит возврату в полном объеме. Со всеми начисленными за время просрочки пенями. Юристы уже все посчитали. Сумма к возврату… Джон, держись. Пятьсот тысяч долларов. Полмиллиона». Тишина. Абсолютная, оглушительная. Такой тишины не было даже в самой глухой ночи. Звон в ушах превратился в рев реактивного двигателя. Цифры — 500 000 — проплыли перед глазами огромными, кроваво-красными цифрами, как в дурном сне. Полмиллиона. У него не было и пяти тысяч. Все ушло. На дом. На выпивку. На бессмысленное существование. «Этого… этого не может быть, — хрипло проговорил он. — Это… ошибка. Мы же… мы же работали вместе столько лет…» «Это бизнес, Джон! — Голос Майкла взорвался, наконец сорвавшись. В нем звучало отчаяние, гнев и что-то похожее на стыд. — Не благотворительность! Ты взял огромные деньги и не выполнил свою часть сделки! Они имеют полное право! И они этим правом воспользуются! Я… я больше не могу тебя прикрывать. Они подали иск. Через четыре дня будет предварительное слушание. Твоя явка, в принципе, не обязательна, решение будет заочным. Но… я обязан был тебя предупредить. Как агент. И как… как человек, который когда-то в тебя верил». «Четыре дня… — повторил писатель, словно эхо. — Суд…» Это слово, такое чужое, такое юридическое, такое окончательное, повисло в воздухе комнаты, наполнив ее запахом безвыходности. «Да, Джон. Суд. После этого начнется процедура взыскания. Они имеют право описать твое имущество… в общем, ты понимаешь. Это конец. Конец твоей карьеры, твоей репутации… всего. Я… мне жаль. Искренне жаль. Но это твой выбор. Ты сделал его, когда решил, что можешь просто сбежать от всего». «Но я же начал писать! — завопил писатель вдруг, вскочив на ноги. В его голосе был дикий, животный вопль. — Я только что начал! Сегодня! Ты слышишь?! Я могу все исправить! Дай мне время! Еще месяц! Неделю!» «Нет времени, Джон. Нет. Контракт разорван. Решение принято. Никакая твоя рукопись, даже если бы она была готова, им теперь не нужна. Ты стал токсичным активом. Риском. От тебя открещиваются. Это… это финал нашей с тобой истории. Я больше не твой агент. И это… это наш последний разговор. Постарайся найти хорошего юриста. Хотя… вряд ли это что-то изменит. Прощай, Джон». Щелчок в трубке. Короткий, сухой, безжалостный. Линия оборвалась. Майкл исчез. Осталось только тяжелое, прерывистое дыхание в полной тишине комнаты. Писатель стоял, сжимая в руке телефон, и смотрел в пустоту. Сначала не было никаких чувств. Был только вакуум. Абсолютная, ледяная пустота, куда более страшная, чем все предыдущие. Потом, медленно, как лавина, начал нарастать ужас. Не страх, а именно ужас — осознание полного, тотального краха. Все кончено. Карьера. Репутация. Будущее. Огромный, неоплатный долг. Суд. Позор. Он не просто упал на дно. Дно провалилось под ним, и он летел дальше, в какую-то беспросветную, ледяную бездну, откуда уже не было возврата. И тогда ужас трансформировался. Переплавился в чистую, неконтролируемую, всесжигающую ярость. Она вспыхнула в груди белым пламенем, выжгла остатки страха, отчаяния, даже боли. Осталась только ярость. На мир. На несправедливость. На издателей. На Майкла с его деловитым тоном. На себя — бесконечно, беспощадно на себя. Но больше всего — на эту чертову, уродливую, сырую клетку, в которую он сам себя загнал. На этот дом. На эти стены, видевшие его падение. С тихим, звериным рычанием он швырнул телефон через всю комнату. Аппарат со звоном ударился о каменную кладку камина и разлетелся на части, повторив судьбу ноутбука. Но этого было мало. Каплей в море. Ярость требовала выхода, разрушения, немедленного и физического. Писатель рванулся к ближайшей коробке с книгами. Своими же книгами. Схватил первый попавшийся том и с силой, от которой хрустнули костяшки, швырнул его в окно. Книга ударилась в раму, не разбив стекла, и с глухим стуком упала на пол, рассыпавшись листами. Вторую. Третью. Он хватал и метал, не разбирая, рыча и ругаясь хриплым, срывающимся голосом. Книги летали по комнате, ударялись о стены, падали, роняя с полок других своих бумажных собратьев. Потом очередь дошла до мебели. Он опрокинул грубый деревянный стол. Тащил его, скрежеща ножками по полу, к центру комнаты и с диким криком обрушил на него сверху старый, пыльный торшер. Стекло плафона разбилось с хрустальным звоном. Он пинал коробки, разбрасывая их содержимое — одежду, посуду, безделушки прошлой жизни. Все это было хламом. Свидетельством жизни, которой больше не было. Все нужно было уничтожить. Он ворвался на кухню. Смахнул со столешницы всю грязную посуду. Тарелки, чашки, сковородки — все полетело на пол с оглушительным грохотом, разбиваясь вдребезги, разлетаясь осколками фарфора и металла. Запах старой еды и моющих средств смешался с пылью и адреналином. Он вырвал ящик, где хранились столовые приборы, и вытряхнул его содержимое себе под ноги, так что наступить стало некуда — везде лежали вилки, ножи, ложки. Вернулся в гостиную. Его взгляд упал на камин. На груду хвороста и старых газет, оставленных предыдущими хозяевами. И на книги. На море книг, теперь валявшихся на полу. Безумная идея озарила его. Сжечь. Сжечь все. Все эти слова, все эти чужие истории, все эти свидетельства его собственного прошлого успеха. Превратить в пепел. Он наклонился, хватая первую попавшуюся охапку бумаг, таща ее к камину… и вдруг споткнулся. Его нога наступила на что-то твердое и круглое, выкатившееся из-под груды бумаг. Он посмотрел вниз. Это была рамка. Та самая, с фотографией его и Саши. Стекло было разбито, сама фотография помята, но они все еще смотрели на него — молодые, счастливые, полные надежд. Весь пар из него вышел разом. Ярость, только что всепоглощающая, схлынула, оставив после себя леденящую, тошнотворную пустоту и всепроникающую физическую слабость. Он медленно опустился на колени среди осколков, мусора и разбросанных книг. Поднял рамку. Провел пальцем по ее лицу, по трещине на стекле, пересекавшей ее улыбку. Что он делал? Это были ее книги. Она их собирала, гордилась им. Это были их с ней общие воспоминания, запечатленные в этих томах. Он хотел сжечь память о ней? О том свете, что был в его жизни? Судорожная дрожь пробежала по всему телу. Не ярости, а стыда. Такого жгучего, такого всепоглощающего стыда, что хотелось провалиться сквозь землю. Он не просто разрушал свой дом. Он осквернял все, что осталось от того человека, которым он был, и того счастья, что у него было. Тишина после погрома была зловещей. Дышать было нечем — воздух был насыщен пылью, запахом разбитой пластмассы и старой бумаги. Писатель сидел на коленях среди руин, созданных его собственными руками, и смотрел на разбитую фотографию. Полмиллиона долларов. Суд. Полное крушение. И этот дом… этот последний оплот, это жалкое убежище — теперь тоже было разрушено. Не до основания, но изуродовано, опоганено его же безумием. Он больше не мог здесь находиться. Не мог дышать этим воздухом, видеть это свидетельство своего окончательного падения. Медленно, с нечеловеческим усилием, поднялся. Ступал через хлам, не глядя под ноги, чувствуя, как осколки впиваются в подошвы ботинок. Дошел до двери. Его взгляд машинально упал на два предмета, стоявших у порога: коробку с осколками ноутбука и… зеленый зонт. Зонт. Символ того странного, тихого жеста, который сейчас казался происшедшим в другой жизни, в другой вселенной. Жеста, который он так и не понял и на который так и не ответил. Он оставил и коробку, и зонт. Просто открыл дверь и вышел. Ночь была холодной, влажной и абсолютно черной. Ни звезд, ни луны. Только непроглядная тьма и далекий, вечный рокот океана. Дождя не было, но с неба сеялась мельчайшая, ледяная морось, тут же оседая на его разгоряченную кожу. Он не чувствовал холода. Он ничего не чувствовал, кроме глухого, давящего гнета в груди. Побрел по дороге, не разбирая направления, просто туда, где звук прибоя был громче. Ноги несли его сами, по старой, уже протоптанной тропинке к обрыву. Мысли, если их можно было так назвать, были обрывками, осколками, более мелкими, чем те, что остались в доме. «500 000… суд… все кончено… сжечь… зачем?.. Саша… прости… я не смог… я все разрушил… зонт… надо было вернуть… теперь уже не вернуть… ничего уже нельзя…» Он вышел на край. Под ногами, в кромешной тьме, бушевало и кипело море. Не видно было ни пенящихся гребней, ни скал — только черная, живая, дышащая масса, ревущая в ночи. Ветер, резкий и соленый, рвал на нем одежду, забирался за воротник, выл в ушах, заглушая даже гул собственной крови. Писатель стоял на самом краю, где сырая земля обрывалась в ничто, и смотрел в черноту. Здесь, на этом пороге, в этом реве стихии, все казалось проще. Не было долгов. Не было судов. Не было сломанных жизней и разбитых фотографий. Была только тьма, ветер и древний, равнодушный океан. Шаг вперед — и конец. Конец боли. Конец позора. Конец всего. Он сделал полшага. Камень под ногой подался, с шуршанием покатился вниз и через мгновение исчез в рокоте, не дав даже всплеска. А потом, сквозь вой ветра и гул воды, в его сознании, совершенно не к месту, прозвучал тихий, ровный голос: «Главное — не сломать того, что нельзя починить». Что нельзя починить? Его жизнь? Она уже сломана вдребезги. Репутацию? Ее уже нет. Будущее? Его тоже нет. Что же тогда? Стоя на краю, во тьме и воющем ветре, промокший и разбитый, он вдруг с невероятной, мучительной ясностью понял. Нельзя починить только одно. Сашу. Ее уже нет. И это — навсегда. Все остальное… долги, позор, разрушенный дом, сломанная карьера… это было ужасно, невыносимо, но это было… поправимо? Нет, не поправимо. Но… переживаемо? С этим можно было существовать. Даже в таком аду, в который он себя загнал. А смерть… смерть была окончательной. Как ее смерть. И это был бы не поступок, не искупление, а просто… констатация своего поражения. Полная и безоговорочная капитуляция перед болью. Он отступил от края. Не в порыве надежды, а в приступе какого-то животного, первобытного инстинкта самосохранения, который оказался сильнее отчаяния. Шагнул назад, споткнулся о корень и тяжело рухнул на мокрую, холодную землю. Лежал на спине, глядя в черное, беззвездное небо, и чувствовал, как ледяная влага просачивается сквозь одежду, смешиваясь с потом и, наконец, хлынувшими тихими, беззвучными слезами. Он не умер. Он просто лежал на краю света, сломленный, разоренный, в долгах и в полном одиночестве, и плакал. Плакал о сестре. О своей сломанной жизни. О зеленом зонте, который так и не вернул. И о том, что завтра, когда взойдет это серое, безрадостное солнце, ему все равно придется встать. Потому что не сломано было только одно — сама возможность дышать. И это, как ни ужасно это звучало, было отправной точкой. Самым дном, от которого можно было оттолкнуться. Если, конечно, найдется на это сил.