Искупление

До чаяпития дело так и не доходит. Ни в одной вселенной Уилл Грэм не был бы способен подолгу сдерживать своего внутреннего зверя, сверкающего голодным прещуром во тьме, когда перед глазами Лектор, только что поставивший перед ним теплый напиток, — и если Уилл и заметил что-то на его дне, он об этом не сказал, — присаживается на разделочный стол так, так чёрт возьми близко. Оголенные, гладко выбритые, в манеру Лектора, конечности слабо болтаются в воздухе, и тогда Уилл думает, что, пожалуй, переспать с Чесапикским Потрошителем — не такая уж плохая идея, какой ее выставлял еще не помутненный видом пожилого мужчины разум. Сейчас же помутнение заполняет его всё стремительней, а задача «думать мысли» против всякой воли перинаправляется на член. Очень, очень изнывающий в тесноте член. Требующий трения, требующий Лектора. Ближе, глубже. Похоже, старший читает это желание в его взгляде, как всегда хорошо умел читать и видеть всех окружающих — всегда хорошо умел видеть его. И понимать — что не менее важно. Понимание это источала его самодвольная усмешка, верно, ему даже не требовалось проскользить взглядом шоколадных глаз вниз, чтобы достигнуть выперающей ширинки брюк Грэма и понять. Понять позорную высоту его животного желания. И вот что стало спусковым крючком выучившигося сдержанности Уилла — он был пойман. Застигнут в такой нелепой форме. — Ваш поступок, Уилл, был крайне неприятным, однако видеть вас в своих дверях я, не стану скрывать, был необычайно рад. Смею предположить, что вы нуждаетесь в помощи? — и это ненавистное Грэмом веселье в его голосе – оно вновь там. Задевает натяную, слово струну, душу. Годами подавляемая альфья пркрода не знала сдержанности, не знала побега, как способа защитить достоинство. Не знала и пощады. Уилл даёт ей выход. Уже в следующее мгновение грудная клетка Лектера грубой силой прижата к гладкому столу, а удивленный и — Уилл готов поклясться — довольный стон пожилого мужчины проникает в уши приятной мелодией и посылает мурашки по всему телу. Его всхлипы, выдохи и высокие визги — отныне любимые мелодии Уилла. Его музыка. Пристроившись сзади, мужчина помладше прислоняется ноющим стволом к упругим ягодицам, на краткое мгновенье сжимает их, прежде чем замахнуться и — и шлепнуть что есть силы. Лектор вознаграждает его вырвавшегося норужу альфу громким стоном удовольствия от пронзившей боли. Уилл — а может, его внутреннее жпвотное, — надеется, что однажды сможет назвать его «своим». Желает присвоить, пометить, оставить синяки на его заднице, хоть и не видные окружающим, но послужащие напоминанием самому Ганнибалу о том, кому его шлюшья тушка принадлежит. Охкак же он желает. Рука замахивается для второго удара, третьего, шестого. Уши наслаждаются любимой мелодией, а член похабно трется между ягодиц, проваливаясь в ямку. Именно такой вид приходил к нему во снах почти каждую ночь, когда он видел не кошмары, не тела жертв жестоких преступлений, не убийства, а всего лишь отшлепанного Лектера. Отшлёпанного убийцу, — подсказала ему последняя здраво мыслящая часть разума. И тогда желание наказать накатил на него с головой. Удушающей хваткой он вцепился в подрагивающую шею Ганнибала и приподнял его из нагнутого положения. — Я терпел вас, доктор Лектор, терпел ваше вранье, сколько мог. Но больше не намерен. Чесапикского Потрошителя требуется поставить на место и как следует наказать. Выбить из него всё дерьмо, — произносит он в разгоряченную шею доктора и после — наклоняется и сильными руками закидывает его на плечо, игнорируя возгласы «опустите меня сейчас же, Уилл!» и удары маленьких кулачков по спине. Удары, однако, быстро превращаются — Лектор позволяет себе отдаться Уиллу, отдаться и своему желанию. Неся старшего в спальню, он заранее знает, что оттуда они выйдут совершенно другими людьми. Знает, что эта ночь их изменит. И, возможно, сотворит что-то новое — сотворит их.