Недостающий аккорд.

      Воздух в комнате для репетиций был густым и спёртым, словно впитавшим в себя всю творческую беспомощность, что висела в нём последние несколько часов. Джисон сидел на полу, прислонившись спиной к усилителю, его пальцы устало скользили по струнам электро-гитары. Из динамиков лилась знакомая, измученная до дыр мелодия — вступление к «Smells Like Teen Spirit».       Но звучало оно плоскó, безжизненно, будто пластиковая копия великого оригинала. Каждый пауэр-аккорд отзывался в ушах не мощным ударом, а глухим стуком о стену, за которой лежал ответ, которого он не мог найти. — Блять! — вырвалось у него, и он с силой провёл медиатором по всем струнам. Раздался пронзительный, нестройный вой. — Это не то. Совсем не то.       Он отложил гитару, провёл руками по лицу. Соло-дебют. Эта мысль сводила с ума. Он хотел не просто спеть песню, он хотел, чтобы она взорвала всё вокруг, чтобы в ней был его собственный огонь, а не просто бледная тень кумиров. Но всё, что он играл, было серым и безликим. Чего-то не хватало. Какой-то магии, какого-то неуловимого ингредиента, который превратит ноты в чувства.       Он встал, прошёлся по комнате, отпил глоток воды из бутылки. Взгляд снова упал на гитару. Она молчала, но будто дразнила его. С вызовом.       С новой силой, рождённой от отчаяния, Хан схватил её, снова опустился на пол и, не думая больше ни о чём, с закрытыми глазами начал играть. Не Нирвану. Не чьё-то чужое. Просто поток звуков. Грубая, громкая мелодия, рождённая из его раздражения.       И тогда что-то щёлкнуло. Пальцы сами понеслись по грифу, найдя ритмичную последовательность. Это было снова то самое вступление, но теперь он играл его не как Кобейн, а как Хан Джисон. Более чётко, с яростным напором, добавляя свои собственные ощущения. Словно, посолить блюдо в ресторане.       Он ускорялся, погружаясь в музыку с головой, забыв о времени, о студии, о своём бессилии. Он уже приближался к той самой части, где должен был начаться припев, к моменту катарсиса, взрыва…       И в самый пиковый момент, когда его гитара уже готова была выстрелить всей своей мощью, как в его идилию ворвались барабанные удары.       Сквозь стену, приглушённо, но с идеальной чёткостью, прорвался ритм. Ударные. Мощный, сокрушительный брейк, который пришёлся ровно в такт, в один удар с его гитарой, будто кто-то подхватил его на лету.       Джисон замер на миг, палец застыл над струной. Его сердце пропустило удар. Что это? Случайность? Его разыгрывают?       Но барабаны не умолкали. Это не было случайным шумом. Это был продуманный, яростный и идеально вписывающийся в его мелодию аккомпанемент. Кто-то за стеной слышал его. Слышал и ответил.       И вместо того чтобы остановиться, Джисон, ведомый внезапным азартом, рванул дальше, в самый эпицентр припева. Его пальцы загорелись. И стена перестала быть преградой. Барабанные дроби вплетались между гитарных аккордов, обволакивали их, подстёгивали, задавали невероятный темп.       Джисон не слышал больше ничего. Ни собственного голоса, который, вероятно, кричал что-то нечленораздельное, ни стука своего сердца. Его гитара кричала, барабаны рубили и дробили пространство, создавая единый, пульсирующий организм.       Он играл, уставившись в стену, за которой бушевала эта ритмичная буря, и на его лице расплывалась широкая, безумная улыбка. Вот оно. Тот самый недостающий кусок. Та самая искра. Не просто музыка, а диалог.       Они не видели друг друга, не договаривались, не обменивались словами. Они разговаривали на единственном языке, который имел значение в этой студии — на языке бешеных ритмов и громких аккордов. И в этом хаотичном дуэте, рождённом из беспомощности одного и подхваченном чутьём другого, наконец-то родилась та самая магия.       Джисон играл до тех пор, пока пальцы не начали жечь лады, а в горле не пересохло. И когда последний аккорд отзвучал, за стеной тоже воцарилась тишина, будто барабанщик затаил дыхание.       В наступившей тишине Хан тяжело дышал, глядя на свои покрасневшие пальцы. Он медленно поднял голову и посмотрел на стену, за которой только что бушевал ураган.       На его губах всё ещё играла та самая, не сходящая улыбка. — Вот чёрт, — прошептал он уже без тени злости. — Вот именно этого не хватало.       Джисон подскочил с места так резко, что гитара чуть не выскользнула из его рук. Он не выключил звук, и инструмент жалобно взвыл от обратной связи, но парень уже не слышал ничего, кроме эха того безупречного ритма в голове. — Тетрадь, где тетрадь? — забормотал он себе под нос, лихорадочно оглядывая комнату.       Взгляд упал на потрёпанный красный блокнот, валявшийся на стуле. Джисон схватил его и карандаш, зажатый в спирали, и почти не глядя, торопливо начал записывать только что рождённые аккорды, те самые, что вырвались из-под пальцев в момент того дикого, невероятного дуэта. Он боялся, что магия ускользнёт, испарится, как только остынет адреналин.             Записав основу, он замер и прислушался. За стеной теперь была полная, оглушительная тишина. Та самая, что давила его всего полчаса назад. Но теперь она была другой. Не пустой, а... насыщенной. Звенящей невысказанным. Он чуть не поднялся, чтобы пойти и спросить, проверить, не привиделось ли всё это ему от усталости. Но что он скажет? «Ты только что подыгрывал моему нервному срыву? Спасибо, вышло здорово»?       Вместо этого он аккуратно убрал гитару на стойку, поймав своё отражение в глянцевой поверхности деки — уставшее, но с тлеющей искрой в глазах. Усилитель был выключен одним щелчком, и комната погрузилась в настоящую тишину.       Ноги сами понесли его к узкому диванчику в углу, который служил ему кроватью во время ночных бдений в студии. Он плюхнулся на него, и тяжёлая волна усталости накрыла его с головой. Веки стали свинцовыми.       Завтра... нет, уже сегодня, — промелькнула мысль, будто сквозь вату, — Контрольная репетиция в десять утра... а в шесть вечера... конкурс...       Он потянулся, прохрустев костями. Последним, что он помнил перед тем, как провалиться в глубокий, безмятежный сон, был не навязчивый ритм тревоги, а чёткий, уверенный стук барабанов, вплетавшийся в крик его гитары. И на его лице, прижатом к прохладной подушке, застыла лёгкая, почти невесомая улыбка. Впервые за долгое время он засыпал не с чувством страха, а с тихой, смутной надеждой.

***

      Его сознание выдернуло из глубокого сна не мягко, а резким рывком. Где-то зазвонил будильник, но не в реальности, а прямо в мозгу — паническая мысль: «ДЕСЯТЬ УТРА! РЕПЕТИЦИЯ!»       Джисон взметнулся с диванчика в студии, сердце бешено колотясь. Он проспал! Он никогда не просыпал репетиции! Взгляд метнулся к часам на телефоне — 9:17. Ещё есть время, но в общаге, а он тут.       Одним движением он схватил со стула свой потрёпанный блокнот, засунул его подмышку и, на ходу поправляя скомканную одежду, выскочил из комнаты. Гитара! Он развернулся, влетел обратно, сдернул с подставки инструмент в чехле и рванул вниз по коридору.       Мысли путались, перескакивая с одного на другое: «Контрольная... жюри... вечер...» А сквозь этот хаос пробивался чёткий, как метроном, ритм барабанов. Тот самый, из-за стены. Он так и не проверил, кто это был. Надежда на ещё один ночной дуэт поникла где-то в груди, разливаясь неприятным осадком по нижним рёбрам. Он не смотрел по сторонам, несясь по коридору общежития, и на повороте чуть не снёс парня. — Осторожнее! — раздалось вслед. —Сорри! — крикнул Джисон, даже не обернувшись, и рванул к своей комнате.       Вот она. Дверь с номером. Он влетел внутрь, запираясь на ключ.       Комната была небольшой, но его уголком. Прямо напротив входа, под единственным окном, стоял скромный письменный стол, заваленный стопками книг, листами с нотами и закрытым ноутбуком со наклейкой с силуэтом гитары. Справа от входа, занимая добрую половину пространства, стояла односпальная кровать, застеленная тёмным покрывалом. Слева расположился шкаф с большим зеркалом в полный рост. Уют в комнате создавала светодиодная подсветка по периметру потолка, которую Хан любил включать по вечерам вместо основного света. На полках над кроватью стояли его любимые коллекционные фигурки из различных аниме, пару томов манги и любимая фотография в рамке с его старшим братом, где тот провожал его в Сеул на учёбу. На ней парни обнимались, показывая язык в камеру. Под полками и кроватью были наклеены постеры различных музыкальных групп, пара сольных артистов и разные распечатки из Pitnerest, прекрасно дополняющие картину.       Джисон швырнул блокнот на кровать, прислонил гитару к кровати и распахнул дверцы шкафа. Не глядя, он нащупал то, что нужно: потрёпанные, но удобные свободные чёрные джинсы и свернутую в комок футболку. Он стянул с себя вчерашнюю одежду и натянул джинсы. Потом взял футболку. Как в жопе побывала, честное слово. На груди была та самая, его самая любимая, надпись выцветшей краской: «NIRVANA». Он скорее натянул её, приглаживая, заодно ругая себя прошлого за такое халатное отношение к любимым вещам.       Взгляд упал на гитару у кровати и блокнот. Время поджимало. Он схватил вещи, на ходу поправляя сумку через плечо, и снова выбежал из комнаты, теперь уже направляясь к репетиционному залу. Пальцы сами собой сжимались в воздухе, повторяя вчерашние аккорды. В голове стучал тот самый, идеальный ритм. Сегодня всё должно получиться. Должно.       Грудь щемило от волнения. С самого детства Хан мечтал стать музыкантом. В подростковое время он выливал в текста свои эмоции, переживания и мысли. Он был полностью погружён в дело своей жизни, с каждым днём изучая её, учась игре на гитаре и пианино. Ударные давались ему с трудом, от чего спустя пару занятий он забросил эту идею. Со временем, в самый пик его взросления, он даже выпустил самолично спродюсированную свою песню и залил на Ютуб, но кроме насмешек от одноклассников она ему ничего не принесла. Его любовь к музыке стала его целью.       Концертный зал уже был наполнен низким гулом и разрозненными переборами струн. Джисон, прижимая к себе гитару, нервно огляделся. Десятки незнакомых лиц — кто-то растягивался, кто-то настраивал инструмент, кто-то болтал группами. Он почувствовал себя лишним, чужаком на чужом празднике.       Сделав неглубокий вдох, он пробрался к ряду, где сидели несколько человек с гитарами, и молча занял свободное место на самом краю. Он всегда был таким на групповых занятиях — тихим, сосредоточенным на своей цели, не решавшимся первым заговорить. Его соло и его музыка были его крепостью, и входить в чужие казалось непозволительной роскошью.       Присев, он украдкой принялся изучать соседей. Слева девочка с розовыми волосами лихорадочно повторяла сложный пассаж. Напротив парень с бас-гитарой что-то оживлённо обсуждал с ударником. Все здесь были своими, на своих местах. А он приехавший из другого города с одной лишь гитарой и тетрадью с аккордами.       Чтобы скрыть нарастающую неуверенность, он достал телефон и уткнулся в бесконечную ленту TikTok. Его мысли были там, за стеной, в ритме, который он не мог забыть.       Внезапно справа от него на свободное место кто-то опустился. Джисон инстинктивно подобрал свою гитару, давая место. — Привет, — раздался немного сдавленный, неловкий голос.       Джисон вздрогнул и поднял глаза от экрана.       Парень, который присел рядом, был невероятно красив. Тёмные волосы незнакомца были собраны в низкий небрежный хвост, но несколько прядей выбились и были заколоты по бокам маленькими чёрными заколками-невидимками, открывая изящные черты лица и высокий лоб. Он был не просто симпатичным. Он был… невероятно красив, по-художественному отстранённо, что ли. Глаза напротив изучали его собственное лицо, внимательно скользя вниз по телу от глаз. Он был заинтересован в нём, что немного смущало Хана. Сам парень был одет с иголочки: тёмные, идеально сидящие брюки и серая однотонная футболка, заправленная за пояс, что подчёркивало его стройную фигуру. На шею, за воротник, были небрежно заткнуты имиджевые очки с тёмными стёклами. — Привет, — Джисон неловко прочистил своё горло, кашлянув перед ответом. — Я… Хван Хёнджин, — выпалил он наконец, и его улыбка стала ещё шире, выдавая лёгкое волнение. — Хан Джисон, — кивнув, он неуверенно улыбнулся. Телефон был выключен и убран в карман. — Ты тоже на гитаре? — Хёнджин кивнул на чехол, его тёмные глаза блестели с неподдельным интересом. Видно было, что он из тех, кто легко заводит разговор с незнакомцами. — Да, — Хан слегка коснулся рукой чехла, как бы проверяя, что инструмент на месте. — Электро. — Круто! — воскликнул Хёнджин, и его лицо снова озарила улыбка. — А я на басу. — Он указал большим пальцем через плечо туда, где у стены стояли несколько бас-гитар. — Не самый популярный выбор, но... мне нравится. Нравится быть основой, чувствовать этот низкий ритм, понимаешь?       Джисон кивнул, на сей раз уже с искренним интересом. Ритм. Это слово отозвалось в нем эхом вчерашней ночи. — Да, ритм важен, — тихо согласился он. — Абсолютно! — Хёнджин оживился ещё больше, будто нашёл родственную душу. — Вообще-то, я тут, потому что пообещал маме. — Он немного смутился и поёрзал на месте. — Она говорит, что у меня талант, и что я не должен его закапывать. Ну, я и подумал... а почему бы и нет? Попробовать всегда можно, правда? Пусть даже я тут пока никого не знаю.       Он говорил легко и открыто, без тени стеснения, и эта непосредственность понемногу развеяла настороженности Джисона. В его словах не было пафоса или желания произвести впечатление — лишь желание сдружиться. — Да, попробовать... это правильно, — сказал Джисон, и на его губах тоже появилась лёгкая, едва заметная улыбка.       До начала мероприятия оставались считанные минуты. Хёнджин вёл незамысловатую беседу, а Хан тихо прыскал от вставленных шуток. Остальные ребята уже подготовились к номерам и разбрелись по местам. Зал был почти полным, а на места под сценой уже прибыло сегодняшнее жюри и готовили свои места для оценивания. Внезапно из колонок полилась мягкая мелодия, указывая на начало вступительного конкурса. Джисон оторвался от разговора и взглянул на сцену, на которую вышла ведущая Одета она была простенько: белая рубашка с повязанным чёрным бантом на шею, тёмная юбка-карандаш и туфельки на маленьком каблучке. Волосы завиты и уложены набок. Музыка стихла и она поднесла микрофон ко рту, ярко улыбаясь, и её голос разнёсся по залу, мгновенно притихшему. — Приветствуем вас, дорогие друзья! Добро пожаловать на вступительный конкурс! — она окинула взглядом собравшихся, — Для тех, кто меня не знает, я Ли Арин, ваш координатор на сегодня. Рада видеть так много талантливых ребят!       Джисон выпрямился, вся его расслабленность мигом испарилась. Сердце застучало в груди, ладони слегка вспотели и он обтёр их о свои колени. Хёнджин рядом тоже притих, его игривое выражение лица сменилось сосредоточенным. — Напоминаю правила, — продолжила Арин. — У каждого из вас будет ровно пять минут, чтобы представить свою программу. Оцениваться будет техника, артистизм, чистота звука и общее впечатление. — она сделала небольшую театральную паузу, прежде чем жестом указать на первый ряд перед сценой, где за столом сидели три человека. — А оценивать ваше выступление будет наше уважаемое жюри.       Джисон напряг зрение, стараясь разглядеть их. Трое судей сидели спиной к залу, и разглядеть можно было лишь затылки и плечи. Прямо перед ними рядами сидели другие ученики, загораживая и без того неважный обзор. — Позвольте представить, — голос Арин зазвучал торжественно. — Господин Ким Тхэсон, — один из мужчин, тот, что пошире в плечах, слегка кивнул, не оборачиваясь. — Госпожа Пак Миён, — женщина с идеально уложенной высокой причёской сделала аналогичный жест. — И господин Ли Сынхван.       Второй мужчина, более субтильный, просто сидел неподвижно. За их спинами тусовалась небольшая группа старших учеников, которые, судя по всему, помогали с организацией. Они перешёптывались, кивая в сторону сцены и потенциальных конкурсантов, совершенно не стесняясь.       Джисон почувствовал, как по спине пробежал холодок. Эти три затылка, эти невидимые лица держали в своих руках его сегодняшнее будущее. Он не видел их глаз, и от этой неизвестности становилось ещё тревожнее. Он инстинктивно потянулся к гитаре у своих ног, сжимая рукой гриф сквозь ткань чехла, ища в нём хоть какую-то опору. Пять минут. Один шанс. И трое невидимых судей.       Конкурс начался с лёгким щелчком микрофона. Ли Арин снова вышла на сцену с листком в руках. — Первым на сцену приглашается Кан Юнджэ! — объявила она, и хлопки разнеслись по залу.       На сцену вышел парень с акустической гитарой. Он нервно поправил микрофон и начал играть красивую, лиричную балладу. Его голос был приятным, но тихим, а пальцы на припеве слегка дрожали. Выступление было милым, но безопасным. Джисон видел, как члены жюри наклонялись друг к другу и что-то шептали, делая пометки. — Мило, — тихо прошептал Хёнджин, наклонившись к Джисону. — Но не хватает... огня, да? Как будто он боится свою же гитару.       Джисон лишь кивнул, не отрывая взгляда от сцены. Он и сам ловил себя на том, что анализирует каждую ноту, каждое движение.       Следующей была девушка с виолончелью. Она играла сложный, драматичный классический отрывок. Звук был мощным, наполненным эмоциями, и зал замер, заслушавшись. Даже спины жюри выглядели более заинтересованно. — Вот это да, — выдохнул Хёнджин, его глаза округлились от восхищения. — Чувствуешь, как по спине мурашки? Вот это уровень. Жаль, не на басу, я бы у неё поучился. — Сильно, — коротко согласился Джисон, и в его голосе прозвучала неподдельная оценка. — Техника безупречная. — Ага, — вздохнул Хёнджин, постукивая пальцами по колену в такт. — После такого страшновато выходить. Маме, наверное, придётся сказать, что я хоть попробовал. — Он сказал это с лёгкой, самоироничной улыбкой, но в его глазах мелькнула тень сомнения.       Джисон на секунду оторвался от сцены и посмотрел на него. —Не надо так, — тихо сказал он. — Ты же говорил, тебе нравится быть основой. Без баса любая песня — просто мелодия. Она пустая.       Хёнджин повернулся к нему, его широкая улыбка медленно вернулась на место. —Ты прав, — он кивнул, и в его взгляде снова появилась решимость. — Буду гнать этот низ так, чтобы стёкла дрожали. Пусть запомнят.       Они снова замолчали, каждый погружённый в свои мысли, пока на сцене сменялись другие участники. С каждым новым выступлением напряжение в зале росло, а нервы Джисона натягивались, как струны его гитары. Он мысленно прокручивал свой номер, снова и сначе слушая в голове тот самый, идеальный ритм из прошлой ночи.       Ли Арин снова вышла на сцену, просматривая список. — Следующий участник — Хван Хёнджин! Бас-гитара.       Хёнджин резко вдохнул, как будто его окатили холодной водой. Он метнул на Джисона взгляд, полный паники и азарта. — Ну, я пошёл... Пожелай мне удачи. — Удачи, — тихо, но искренне сказал Джисон. — Помни про стёкла.       Хёнджин кивнул, сжал кулаки и направился к сцене, по пути чуть не зацепив ногой за чей-то чехол. Он выглядел таким большим и немного неуклюжим рядом с изящной виолончелисткой, которая как раз сходила со сцены.       Установив бас-гитару, Хёнджин откашлялся в микрофон. На секунду в зале повисла тишина, и Джисон почувствовал, как сжимаются его собственные пальцы. Он видел, как напряглись плечи Хёнджина.       И потом это началось.       Первая нота прозвучала глухо, но уверенно. Потом вторая, третья... И вдруг Хёнджин словно забыл, где он находится. Его тело качнулось в такт, нога отбивала ритм, а пальцы левой руки бегали по грифу с неожиданной скоростью и чёткостью. Он играл не просто партию — он играл мелодию, полную собственного характера, заставляя массивный инструмент петь, рычать и ворчать. Это был не аккомпанемент. Это было полноценное, мощное выступление, где бас-гитара была главным героем.       Джисон не мог оторвать глаз. Он видел, как преобразилось лицо Хёнджина — с него слетела вся неуверенность и осталась только чистая, ничем не омрачённая радость от музыки. Он не просто исполнял — он проживал каждую ноту.       И в этот момент Джисон почувствовал странное чувство. Не зависть. Не тревогу. А... гордость. Да, гордость за этого парня, с которым он только что познакомился. За его смелость, за его талант, который тот так неловко пытался скрыть за словами «пообещал маме». И лёгкую, едва уловимую грусть. Потому что после такого выступления его собственное казалось ему вдруг бледным и невыразительным.       Когда Хёнджин закончил, громким, эффектным слайдом по всем струнам, в зале на секунду повисла тишина, а затем раздались искренние, громкие аплодисменты. Даже члены жюри, те самые три затылка, кажется, шевельнулись одобрительно.       Хёнджин, весь красный и сияющий, смущённо поклонился и побежал со сцены, поймав на себе восторженный взгляд Арин. Он плюхнулся на место рядом с Джисоном, тяжело дыша. — Ну как? — выдохнул он, и его тёмные глаза сияли, как два уголька.       Джисон посмотрел на него. Он не улыбался. Его лицо было серьёзным. —Ты был великолепен, — сказал он просто и честно. — Абсолютно.       И в этих словах не было ни капли лести. Только чистое признание. Хёнджин смущённо заулыбался и протёр потный лоб рукавом. А в груди у Джисона защемило тревогой, теперь уже вдвойне сильной.       Ли Арин объявила ещё пару имён. На сцене сменились два участника: одна девушка с флейтой, чьё выступление было техничным, но холодным, и парень с электрогитарой, который пытался впечатлить скоростью, но постоянно сбивался. Джисон почти не слушал их. Его сердце уже колотилось где-то в горле, а в висках стучало: «Скоро ты. Скоро ты».       Он мысленно прокручивал свой рифф, пытаясь заглушить нарастающую панику. Пальцы стали ледяными и одеревеневшими. — Следующий участник — Хан Джисон! Электрогитара!       Его имя прозвучало как приговор. В ушах зазвенело. Кровь отхлынула от лица, и комната на секунду поплыла перед глазами. Он не чувствовал ног, когда поднимался со своего места. Хёнджин что-то ободряюще крикнул ему вслед, но звук донёсся будто сквозь толщу воды.       Он вышел на сцену. Ослепляющий свет софитов ударил в глаза, превращая зал в тёмное, безликое пятно. Три спины жюри за столом казались теперь монолитами, готовыми его раздавить. Он механически подключил гитару, проверяя звук. Из усилителя донёсся короткий, нервный вой. Кто-то в зале сдержанно засмеялся.       Джисон закрыл глаза на секунду, пытаясь отдышаться. Внутри всё сжалось в комок леденящего страха. Он боялся провала. Боялся, что его музыка окажется пустой. Боялся, что тот волшебный миг прошлой ночи был лишь игрой воображения.       И тогда он начал.       Первые аккорды прозвучали неуверенно, чуть тише, чем нужно. Пальцы скользили, едва не срываясь. Он играл свою мелодию, ту самую, что родилась из отчаяния, но сейчас она звучала плоской и безжизненной, как и вчера до того самого...       И вдруг.       В его памяти чётко и ясно, как на плёнке, зазвучал тот самый ритм. Мощный, сокрушительный бой барабанов, который ворвался тогда в его студию. Он был не просто воспоминанием — он был реальным, живым, будто кто-то невидимый играл прямо здесь, на сцене, только для него.       Его пальцы вдруг ожили, найдя ту самую силу, то самое ощущение. Он больше не играл для жюри, не играл для зала. Он играл для того невидимого барабанщика, который вторил ему в его голове. Гитара запела, закричала, заплакала. Он вложил в неё всю свою злость, всю свою надежду, всю ту магию, что нашёл прошлой ночью.       Он не видел зала, не видел судей. Он видел только стену своей студии и слышал, как за ней рождается ритм, идеально дополняющий его мелодию. Он ускорялся, бил по струнам со всей яростью, и в его ушах гремели те самые, идеальные дроби.       И когда он выдержал паузу перед финальным аккордом, в его воображении раздался сокрушительный удар по тарелке — цыщ! — и он с силой рванул струны, заставляя гитару выдать финальный, пронзительный вой.       Закончил. Тишина.       Джисон стоял, тяжело дыша, смотря в пол. Пот стекал по виску. Реальность медленно возвращалась к нему. И тогда он услышал аплодисменты. Не такие громкие, как у виолончелистки, не такие восторженные, как у Хёнджина, но... уверенные. И что важнее — он увидел, как жюри перешептываются, и один из них — господин Ким Тхэсон — обернулся и на секунду встретился с ним взглядом. Его лицо было невозмутимым, но в глазах читался интерес.       Джисон смущённо поклонился и, на ощупь, почти падая, пошёл со сцены. Его колени подкашивались, но внутри бушевало пламя. Он сыграл. Он не спасовал. И он не был один — с ним на сцене незримо присутствовал тот загадочный барабанщик.       Гул в ушах постепенно стихал, сменяясь нарастающим шумом крови и отзвуками собственной гитары, всё ещё звучавшей где-то глубоко внутри. Он шёл, почти не видя дороги, и единственной точкой опоры в этом плывущем мире было сияющее лицо Хёнджина, который смотрел на него с таким восхищением, будто только что видел выступление любимой рок-группы. — Джисон-а! — выдохнул Хёнджин, когда тот подошёл ближе. Его глаза были круглыми от восторга. — Это было... это было ахуенно! Ты просто... взорвал сцену! Ты слышал, как они аплодировали?       Джисон молча опустился на своё место, всё ещё пытаясь отдышаться. Он посмотрел на Хёнджина, и всё напряжение, весь страх, вся адреналиновая ярость выступления вдруг выплеснулись наружу одной огромной, неконтролируемой волной облегчения. На его лице, обычно таком сдержанном, расцвела самая широкая, самая искренняя улыбка, какую только можно себе представить. Она буквально озарила всё его существо.       Не думая, повинуясь порыву, он резко наклонился и обнял Хёнджина за плечи, крепко, по-братски, на секунду.       И тут же опомнился.       Он отпрянул назад, будто обжёгшись, и смущённо потупил взгляд, утирая ладонью влажный лоб. —Прости, — пробормотал он, чувствуя, как горит лицо. — Я не... это не...       Но Хёнджин не дал ему договорить. Он не смутился и не отстранился. Напротив, его собственная широкая улыбка стала ещё лучезарнее. Он громко рассмеялся, счастливым и заразительным смехом, и сам потянулся вперёд, снова обняв Джисона, на этот раз уже не мимолётно, а по-настоящему, похлопывая его по спине. — Да брось ты! — радостно воскликнул он прямо у него над ухом. — Это же круто! Ты был великолепен!       Он отпустил его, но его рука ещё на секунду легла Джисону на плечо, тёплая и тяжёлая.       Джисон, всё ещё красный как рак, кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Смущение медленно отступало, уступая место тёплому, распирающему грудь чувству. Он только что пережил один из самых стрессовых моментов в жизни, а теперь сидел тут, с этим шумным, солнечным парнем, который не дал ему замкнуться обратно в себе. И это было... хорошо. Неожиданно и очень правильно.       Он посмотрел на Хёнджина и снова улыбнулся, на сей раз уже более сдержанно, но не менее искренне. —Спасибо, — тихо сказал он. — Твоё выступление... оно меня зарядило. По-настоящему.       Ли Арин снова вышла на сцену с особым, таинственным видом. — А сейчас, дорогие зрители, у нас небольшой сюрприз! — объявила она, и в голосе её звенела радость. — Сейчас для вас выступит один из наших старших студентов, настоящий виртуоз ударных! Встречайте — Ли Минхо!       Аплодисменты были громкими, но немного рассеянными — все уже устали и думали о результатах. Но когда на сцену вышел тот самый парень, лень мгновенно испарилась.       Он был невероятно красив в своей сдержанной, почти хищной элегантности. Прямой, чётко очерченный нос, острые скулы и тёмные, раскосые глаза, которые даже с расстояния казались пронзительными, «кошачьими». Его тёмные волосы были убраны со лба, но несколько прядей всё же падали на лицо, частично скрывая его от зрителей. А его губы — с чётким, будто высеченным контуром — складывались в лёгкую, едва уловимую улыбку, когда он занимал место за ударной установкой.       Джисон замер, словно его ударили током. Всё его существо вдруг напряглось до предела.       Минхо взял палочки, кивнул звукорежиссёру, и...       И полился ритм.       Точный, сокрушительный, наполненный невероятной внутренней силой. Каждый удар по малому барабану был отточенным и резким, каждый акцент на тарелках — идеально выверенным. Это был не просто барабанный бой — это была сложная, мощная текстура, которая заполнила собой весь зал.       И чем дольше он играл, тем сильнее ледяная дрожь пробегала по спине Джисона. Этот ритм... Эта манера... Та самая неистовая энергия, которая заставляла не просто слушать, а чувствовать музыку всеми фибрами души. Сила ударов, темп, даже то, как он чуть задерживал ритм перед кульминационным ударом — всё это до боли напоминало тот самый ночной дуэт.       Это он? — пронеслось в голове у Джисона, и сердце ёкнуло от смеси надежды и страха. Это должен быть он!       Но почти сразу же нахлынули сомнения, холодные и логичные.       Ли Минхо был старше. Он был виртуозом, чьё мастерство оттачивалось годами. Его игра была безупречной, выверенной, почти студийной. А тот ритм из-за стены... он был диким, необузданным, рождённым в порыве момента. Разве мог такой музыкант, как Минхо, услышать чьи-то робкие, нервные наброски и просто так, ни с того ни с сего, подхватить их? Звучало нелепо. Да и зачем ему, признанному таланту, анонимно подыгрывать какому-то неизвестному первокурснику?       Джисон смотрел, как пальцы Минхо летают над установкой, и его охватила странная грусть. Нет, не может быть. Это просто совпадение. Просто Джисону очень хочется верить, что это тот самый человек. Наверное, это был кто-то другой. Кто-то, кто так же, как и он, искал свой звук в тишине ночи.       Когда Минхо закончил выступление громоподобным крещендо, зал взорвался овациями. Джисон аплодировал вместе со всеми, но его взгляд был пустым. Он так и не нашёл ответа, лишь прибавил себе ещё одну загадку.       Конкурс тянулся ещё около часа. Выступали ещё несколько человек, но ни одно выступление уже не цепляло Джисона так, как предыдущие. Он и Хёнджин перешёптывались, обменивались короткими репликами, кивали в такт музыке или скептически хмурились, когда кто-то фальшивил. Между ними возникла лёгкая, почти дружеская связь, рождённая общим нервным напряжением и взаимным признанием таланта.       Наконец, последний участник покинул сцену. Ли Арин снова вышла к микрофону с сияющей улыбкой. — Большое спасибо всем участникам! Вы были потрясающими! — она сделала паузу, давая залу аплодировать. — Результаты конкурса и список прошедших будут объявлены завтра утром и вывешены на доске объявлений в главном холле. Всем спасибо и до завтра!       Шум в зале сразу стал громче — зазвенели стулья, заговорили взволнованные голоса. Джисон и Хёнджин молча переглянулись и одновременно поднялись со своих мест. — Ну что, пошли? — предложил Хёнджин, взваливая свою бас-гитару на плечо. — Мои нервы сейчас нуждаются в отдыхе и в большом стакане чего-нибудь сладкого.       Джисон лишь кивнул, улыбнувшись мягко, и подхватил свою гитару. Они молча вышли из зала и направились в сторону общежития, погружённые в свои мысли. Вечерний воздух был прохладным и свежим после душной атмосферы конкурса.       Поднявшись на их этаж, они автоматически повернули в знакомый коридор. И тут их шаги замедлились. Хёнджин шёл направо, к своей комнате. Джисон инстинктивно потянулся налево.       Они остановились на развилке, и до них одновременно дошло. — О, — произнёс Хёнджин, смотря то на свою дверь в конце коридора справа, то на дверь Джисона слева. — Так мы... соседи?       Джисон тоже окинул взглядом расстояние. Между их дверьми было примерно десять других комнат, расположенных друг напротив друга по разные стороны длинного, слабо освещённого коридора. — Да, — констатировал он, и в его голосе прозвучала лёгкая удовлетворённость. — Похоже, что так. — Ебать, повезло! — Хёнджин широко улыбнулся. — Значит, завтра вместе пойдём смотреть результаты? Выбьем дверь в шесть утра?       Джисон фыркнул. —Может, в семь? Дадим жаждущим поспать. — Договорились! — Хёнджин повернулся к своей двери, помахав на прощание. — Спокойной, сосед! И ещё раз... ты сегодня был огонь, — Хёнджин развернулся и шёл спиной вперёд, показывая два пальца вверх для Хана. — Ты тоже, — ответил Джисон и направился к своей комнате.       Он шёл по коридору, слыша, как за его спиной щёлкнул ключ в замке Хёнджина. Мысль о том, что этот шумный, солнечный парень теперь находится всего в десятке дверей от него, почему-то вызывала не тревогу, а странное, спокойное чувство. Он вставил ключ в свой замок, обернулся и бросил последний взгляд на тот конец коридора, где только что скрылся его новый... Знакомый? Сосед? Друг?       Да, завтра будет интересный день.