На острие заклятья

О Офис Аврората был хаосом из бумаг, заклинательных диаграмм и старого кофе. Но в центре этого хаоса царил свой собственный, упорядоченный Гарри Поттером и Драко Малфоем бардак. — Поттер, если ты ещё раз перепутаешь отчёт о конфискованных артефактах с моим отчётом о слежке, я лично превращу твою новую "Стрелу" в веник для подметания полов, — бросил Драко, не отрываясь от пергамента. — Успокойся, Малфой. Твой почерк и так похож на пауков, утонувших в чернилах. Никто и не заметит, — парировал Гарри, щёлкая волшебной палочкой, чтобы упорядочить стопку файлов. Они были напарниками уже три месяца. Приказ Кингсли, «для улучшения послевоенных межличностных отношений в магическом сообществе». Гарри подозревал, что Кингсли просто хотел посмотреть, кто кого убьёт первым: темный волшебник на задании или они сами друг друга. И так было каждый день. Колкости, язвительные замечания, соревнование, кто первый найдёт улику, кто точнее поразит цель на тренировке. Но между этим проскальзывало нечто иное. Взгляд, задержавшийся на секунду дольше. Случайное прикосновение, от которого оба отскакивали, как от ожога. Молчаливое понимание в пылу погони, когда они двигались как единый механизм. Очередное задание было рутинным: облава на контрабандистов, торгующих запрещёнными зельями на заброшенной фабрике в Уопинге. Всё шло по плану. До того момента, пока один из контрабандистов, загнанный в угол, не выхватил палочку и не прошипел заклятье, от которого воздух застыл. Не «Авада Кедавра». Не «Круциатус». Нечто древнее и колющее леденящим холодом. Заклятье, направленное прямо в спину Гарри, который возился с заклинившей дверью. Гарри услышал крик. Но не свой. Резкий, отрывитый крик Малфоя. —Protego Maxima! Гарри обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как ослепительно-белый щит, сотканный Драко, принял на себя удар тёмной магии. Щит треснул, и сила удара отбросила Драко в стену с глухим стуком. Он осел на пол, не двигаясь. Мир для Гарри сузился до одной точки. Грохот его собственного сердца заглушил всё. Он среагировал на автопилоте: оглушающее заклятье — контрабандист падает. Гарри даже не посмотрел, куда он упал. Он бросился к Драко. — Малфой! Драко! — его голос сорвался на крик. Он упал на колени рядом с бесформенным телом. Руки тряслись. Он нащупал шею — пульс был, неровный и слабый. Лицо Драко было мертвенно-бледным, на виске проступала ссадина. «Нет. Нет, нет, нет. Только не это. Не он». Паника, холодная и липкая, сдавила горло. Он не помнил, чтобы когда-либо так боялся. Даже в самые тёмные времена. Он рывком сорвал с себя мантию, подкатил её под голову Драко, его пальцы дрожали, касаясь холодной кожи. — Держись, — прошептал он бессмысленно, хватая свою палочку. — Vulnera Sanentur. Episkey. Свет исцеляющих заклинаний окутал Драко, но тот лишь слабо застонал. Гарри почти не дышал, продолжая сыпать заклинания, пока его собственная магия не начала истощаться. Прибывшие подкрепления нашли их именно такими: Гарри, бледного как полотно, сидящего на коленях в пыли и прижимающего ладонь к груди Драко, как будто силой воли мог удержать его жизнь здесь. --- Драко пришёл в себя в палате Святого Мунго. Первое, что он увидел, — это навязчивый узор на больничных шторах. Второе — спящего Гарри Поттера, развалившегося в неудобной больничной кресле рядом с койкой. Голова Поттера была запрокинута, рот приоткрыт, очки съехали на кончик носа. Он выглядел ужасно: под глазами были фиолетовые тени, одежда мятая, будто он не менял её сутки. Драко моргнул. Он ничего не понимал. Почему Поттер здесь? Почему он выглядит так, будто провёл здесь всю ночь? Они же напарники. Коллеги. Они ненавидят друг друга. В лучшем случае — терпят. Дверь открылась, вошёл целитель . —А, вы проснулись! Отлично. Как самочувствие? —Приемлемо, — буркнул Драко. — Что случилось? —Сильное воздействие тёмной магии. Мистер Малфой, вам невероятно повезло. Если бы ваш напарник не оказывал вам первую помощь так быстро и так… интенсивно, последствия могли бы быть куда серьёзнее. Драко посмотрел на спящего Гарри. «Интенсивно»? Это не укладывалось в голове. Поттер ворочался во сне, что-то бормотал. Потом его глаза резко открылись. Изумрудные зрачки сразу же нашли Драко. В них был невысказанный ужас, который сменился безумным облегчением. — Ты… ты в порядке? — голос Гарри был хриплым от сна и напряжения. — Вроде того, — осторожно ответил Драко. Гарри не стал ничего говорить. Он просто вскочил с кресла, налил стакан воды и протянул его Драко. Его движения были резкими, почти нервными. Так это и началось. Гарри Поттер, Герой волшебного мира, превратился в самого навязчивого сиделку в истории. Он дежурил у кровати Драко, пока того не выписали. Он приносил ему книги из личной библиотеки («Чтобы ты не умер от скуки, Малфой, и не стал всем нам портить нервы»). Он передал ему домашнее печенье от миссис Уизли («Не смотри на меня так, она узнала, что ты пострадал в перестрелке, и настояла»). А потом, когда Драко выписали, Гарри появился на пороге его квартиры. —Кингсли дал нам отгул. Но ты должен соблюдать постельный режим, — заявил он, проходя внутрь без приглашения. —С чего бы это? — возмутился Драко. —Потому что я сказал, — ответил Гарри так просто и прямо, что у Драко отпали все аргументы. Он ходил за Драко по пятам. Поправлял подушки. Готовил чай («Как можно портить такое простое зелье?» — ворчал Драко, но пил до последней капли). Его забота была грубоватой, неуклюжей, но невероятно, оглушительно искренней. Драко не мог поверить. Он ловил на себе взгляд Гарри — тёплый, тревожный, полный чего-то такого, чего Драко боялся назвать. Он ждал подвоха. Насмешки. Но её не было. Была только эта раздражающая, навязчивая, пожирающая забота. Он тоже любил. Давно. Годами. С той самой минуты, когда Поттер отказался пожать ему руку в Хогвартс-экспрессе, и эта любовь превратилась в ненависть, а потом, после войны, в сложный клубок из вины, уважения и невысказанной тоски. И теперь эта его тихая, тайная любовь сталкивалась с чем-то настоящим и ошеломляющим со стороны Поттера. Однажды вечером, когда Гарри наклонился, чтобы поднять с пола книгу, которую Драко «случайно» уронил, их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Драко замер. Он видел каждую веснушку на носу Гарри, каждую тревожную морщинку у глаз. — Почему? — выдохнул Драко, его голос звучал сломанно. — Почему ты всё это делаешь? Из чувства долга? Потому что я твой напарник? Гарри замер. Он не отодвинулся. Его взгляд упал на губы Драко. —Ты действительно не знаешь? — тихо спросил он. — Я ничего не знаю, Поттер! Я не понимаю! Ты должен меня ненавидеть! Все эти годы… а теперь… это… — Драко жестом показал на них обоих, на всю эту абсурдную ситуацию. — Я испугался, — просто сказал Гарри. — Когда ты упал. Я подумал, что потерял тебя. И я понял, что не могу. Просто не могу. Он сказал это так прямо, так по-поттеровски, что у Драко перехватило дыхание. Все стены, все защиты, которые он годами выстраивал, рухнули в одно мгновение. — Гарри, — прошептал он, и это имя впервые слетело с его губ не как насмешка, а как мольба. Этого было достаточно. Гарри сократил расстояние между ними. Их губы встретились в первом, неуверенном, дрожащем поцелуе. Это было неловко, их носы столкнулись, но это был самый ошеломляющий момент в жизни Драко. Потом Гарри приноровился, его рука поднялась, чтобы коснуться щеки Драко, и поцелуй углубился. Он был полным отчаяния, облегчения и долгожданности, как глоток воздуха после долгого удержания под водой. Они разошлись, чтобы перевести дыхание, лоб в лоб. —Я тоже, — выдохнул Драко, его глаза были закрыты. — Всегда. Я тоже. Второй поцелуй был уже не нежным, а жадным, требовательным. Гарри втолкнул его в спинку дивана, его руки вцепились в плечи Драко, как будто он всё ещё боялся, что тот исчезнет. Драко отвечал с той же яростью, впиваясь пальцами в чёрные непослушные волосы Гарри, притягивая его ближе. Потом были ещё поцелуи. Много поцелуев. На диване, у стены, на полу среди разбросанных книг. Нежные, у виска, где была та самая ссадина. Страстные, в основание шеи. Медленные, ленивые, утром, в лучах солнца, пробивающихся сквозь окно. Они целовались, как будто пытались наверстать упущенные годы злости, обид и невысказанных слов. И каждый поцелуй был новым открытием, новым обетом, новым началом. Их было много. Целая вечность. И это было только начало.