Небо плакало вечно

Всё его существо горело. В глазах, помутнённых болью, лишь изредка вспыхивали отблески былой решимости. Каждое движение отзывалось огненной болью в мышцах, и лишь броня, эта проклятая тяжесть, становилась спасением – она приглушала невыносимый жар бушующей вокруг лавы. Раны уже начинали стягиваться багровой коркой – вечными шрамами, памятью об этом злосчастном проекте. Проект. Что за дьявол толкнул его на это? Да, конечно, деньги, контент, слава... но не такой ценой. Он мечтал разделить этот приз с командой, праздновать победу вместе. Но Эд знал точно: одна рана не затянется никогда. Та, что была нанесена по его вине. Она неизмеримо глубока, жжёт так, что хочется лезть на стену от бессилия. Эта кровь никогда не свернётся, она будет сочиться вечно, пачкая душу, пока смерть не коснётся Перца и не обратит его в безчувственную плоть. Он застыл на раскалённом краю, вглядываясь в огненное озеро, поглотившее Нугзара. Всего пару недель назад, в пустыне, где они сражались плечом к плечу, Эд был готов признаться самому себе – между ними могло вспыхнуть нечто большее, чем дружба. Ещё один шанс на счастье, утраченный навсегда. Он утопил его в этой адской смоле собственной рукой, а Нугзар даже не сопротивлялся. И в этом была невыносимая, разрывающая душу горечь. Его охватило отчаянное желание прыгнуть вслед, лишь бы вернуть всё назад. Чтобы Нугзар был здесь, чтобы рассыпался в его объятиях от того, какой путь они преодолели. Почему он тогда отказался от Капсулы Возрождения? Глупец, ослеплённый азартом! Нугзар был бы жив. Даже если бы он был на другом конце света, Эд прошёл бы любое расстояние, чтобы вымолить прощение за каждый шрам. От этой мысли его рёбра сжались, будто погружаясь в давящую смоль, не давая вдохнуть полной грудью. И с каждым прерывистым вздохом хватка сжималась всё туже, угрожая раздавить и без того ноющее сердце. Бессильно опершись о каменную арку, Эд в последний раз бросил взгляд на лавовую пучину. Там, в раскалённой толщи, навсегда осталось что-то от Нугзара: прах, несгораемые обломки брони или, быть может, самые стойкие осколки его души. Он вытер щеку тыльной стороной ладони, стирая слёзы и копоть, и поплёкся к команде. К тем, кто выжил. Скоро предстояло отплывать, искать путь домой. Но дом больше не манил. Единственным его желанием было остаться здесь, на этом проклятом острове, плюнуть на прежнюю жизнь и навеки остаться у этого огненного озера. Рядом с тем, кто был ему дороже дома. На полпути к команде ясное небо внезапно померкло, затянувшись тяжёлыми, свинцовыми тучами. Они возникли словно из ниоткуда, ведь ещё утром прогноз сулил идеальную погоду. Тучи нависли так низко и густо, что, казалось, стоит их пронзить – и на землю обрушится не дождь, а целое цунами из ледяной воды. Не желая промокнуть до нитки, хотя чувствовал – избежать этого не удастся, Эд ускорил шаг, спеша к Наташе, Данилу и Мише. Те уже успели возвести скромные могильные холмики Саше и Косте. «Не стоит переживать, – машинально подумалось ему, – они-то уже дома...» –Начинается шторм, – голос Наташи, обращённый к ребятам, дрожал, сливаясь с нарастающим шумом ветра. Её глаза, как и взгляды остальных, были прикованы к небу. – Наш корабль не переживёт такого... Вслед за оглушительным раскатом грома хлынул и ливень. Молнии яростно бились о горизонт, а вода, посиневшая до черноты, вздымалась всё выше, яростно набрасываясь на берег. Судно дёрнуло на подступившей волне – выходить в такое море равно самоубийству. Перец опустил голову, подставив лицо под ледяные струи. Он молил их смыть с себя пот, кровь, пепел и это несмываемое клеймо убийцы. Броня, одежда, волосы – всё мгновенно промокло насквозь. И этот долгожданный холодный дождь впервые ощущался не просто как вода, а как слёзы, волплощение чьей-то скорби. Эд тут же представил, кому бы они могли принадлежать, и в такт каплям, падавшим с небес, по его лицу покатились собственные. Он не слышал, как его зовут в укрытие. Друзья отступили, решив, что выплакаться лучше, чем сходить с ума молча. Но боль застряла в горле мёртвым, неподъёмным грузом. И Эд не верил в то, что сможет когда-нибудь от неё избавиться.

***

«–Знаешь, – голос Нугзара прозвучал тихо, почти растворяясь в ночной прохладе. – Я давно не видел дождя.» Они сидели на грубой деревянной скамье, отдаваясь тишине, наступившей после схватки с мумиями и бандитами. Над ними простиралось бесконечное полотно тёмного неба, усыпанное пылью звёзд. Воздух ещё дрожал от адреналина, и грудь поднималась тяжело, вымывая из лёгких песок недавнего боя. Эд с усмешкой вытряхивал песок из шлема. –Гений, мы в пустыне. А что, соскучился? – Он пробормотал что-то ещё про Артёма, заманившего их сюда и благополучно «выбывшего», но тихое ворчание Эда растворилось в завораживающих словах друга, сидящего совсем рядом, как никогда близко. От тела рядом исходило тихое, согревающее тепло. Грело ли оно только тела? –Ну да, есть такое. – Нугзар не отводил взгляда от звёзд. – Представь, как уютно во время дождя... Можно испытать столько эмоций под ним. Да и сам он ,по ощущениям, нечто. Вот здесь жарко, а что, если бы пошёл дождь? Холодный, освежающий... Ты, наверное, тоже был бы рад. – Он повернулся к Эду, и тот, уже закончив с бронёй, молча слушал, в самом деле начав представлять себе шум воды и свежесть. — Какие эмоции? — тихо спросил Эд, поворачивая голову в сторону Нугзара. Он на мгновение задумался. Эд всегда любил смотреть в его глаза. Они были особенными: в них читалась и лёгкая печаль, и безудержная весёлость одновременно. Разгадать их было невозможно, ведь в этих бездонных зрачках бушевала целая вселенная чувств. Говорят, глаза – зеркало души, но его душа была тайной, которую можно было лишь терпеливо ждать, пока она не проявится в улыбке или слове. В эти мгновения Эду всегда вспоминался Бэмби – тот самый оленёнок из детских мультфильмов. Такие же тёмные, блестящие, бесконечно добрые и самые красивые на свете глаза. Эта мысль заставила его улыбнуться, несмотря на меланхоличность темы. –Ну, например, радость, счастье. – проговорил Нугзар. – В хороший момент под дождём чувствуешь себя самым счастливым человеком на свете, разве нет? –А ещё что? –Любовь. –Любовь? – Эд нахмурился: он не понимал, как можно чувствовать любовь под дождём, когда тебе за шиворот без остановки льётся ледяная вода. –Да. Ты никогда не целовался под дождём, свободный и безумно влюблённый? –Не доводилось. –А хотелось бы? –Наверное... а ещё? –Грусть... это логично. Дождь – как слёзы. Будто само небо плачет вместе с тобой. – Нугзар снова взглянул вверх, на звёзды, но его улыбка не померкла. – Или плачет о ком-то там, наверху. Где-то слышал, что слёзы принадлежат Богам. –Ясно... – Эд опустил глаза, уставившись на свои ноги. Воцарилась тишина, густая и многозначительная, длившаяся несколько вечных секунд. Этот разговор о дожде посреди песков казался сюрреалистичным: два человека, впервые по-настоящему говорящие о дожде. Но их это больше не заботило. Они были пойманы в сеть внезапной искренности, прислушивались к тому, как тихо становится мир, когда в нём остаются только голос и шум песка. –Знаешь что? – внезапно нарушил тишину Нугзар, и его голос прозвучал на удивление громко. – Когда будет идти дождь, вспоминай меня. –А ты куда собрался? И почему именно дождь? Все обычно про снег говорят. – Бровь Эда язвительно поползла вверх, но уголки губ поднялись в сбитой с толку, почти что виноватой ухмылке. –Я люблю дождь больше. – Нугзар повернулся, и его улыбка стала по-настоящему лучезарной. Он мягко опустил голову на плечо друга, ищущую тяжесть, доверчивую, лишённую всякого напряжения. Эд глубоко вздохнул от внезапной теплоты, а потом будто само собой рука нащупала плечо Нугзара, и пальцы, прикосаясь к мягким завиткам, медленно перебирали прядь за прядью.»

***

Холодные капли перестали стекать по его коже, вытаскивая его из светлых воспоминаний. Гул ливня всё ещё звенел в ушах печальным отливом. Дождь ведь всё ещё идёт? Идет. Холодные капли попадают за воротник? Нет. Почему? Эд поднял голову и медленно открыл глаза. В лицо ему ударил ослепительный свет – не жгучий солнечный, а белый, сияющий, манящий и неземно прекрасный. Он инстинктивно зажмурился и отступил на шаг, прикрыв лицо рукой. А когда свечение угасло, он посмотрел вперёд. Перед ним, в самом эпицентре утихающей бури, парил полупрозрачный силуэт. Словно сам Бог или ангел спустился с промокших туч, чтобы обнять и утешить израненное сердце Перца. И от этого внезапного, запоздалого сострадания сердце сжалось еще больнее, ведь это лишь подчеркивало, сколько ужасных мгновений оно ждало этого в полном одиночестве. За его спиной распахнулись огромные крылья, сотканные из чистого снега и света, босые ноги едва касались мокрой земли, а всё тело было облачено в струящиеся белые одеяния. Длинные, вьющиеся волосы... и главное – глаза. Бездонные, тёмные, полные вселенской печали и бесконечной доброты. «Бэмби...» – пронеслось у него в голове, и на этот раз мысль обожгла больнее, чем когда-либо. По его щеке скатилась новая, горячая, солёная слеза. Он бы не отличил её от дождевой капли, но сейчас он почувствовал её каждым нервом. Он плакал и понял это по стуку собственного сердца: оно билось где-то в горле, сотрясая всё тело изнутри, громыхая болью и тоской. На его лице проступила грустная, сломленная улыбка, точь-в-точь как у того, кто парил перед ним. Перед внутренним виденьем промелькнули их мгновения, и новая, тихая истерика током прошла по жилам. –Нугзар... – его шёпот был едва слышен даже ему самому, голос сорвался на надорванный, беззвучный выдох. – Почему?.. –Пойми, Эд, по-другому никак. – Его голос прозвучал как тихий перезвон, лишённый земной тяжести, — Так должно было произойти в любом случае. Он сделал паузу, и в тишине, последовавшей за его словами, будто замерло само время. –После победы над одним из капитанов мне достался его клинок. Древний, красивый... я не почувствовал в нём подвоха. Но на нём, видимо, лежало проклятие. А Тотем Возрождения, что я нашёл под куполом не снял его, он исказил его проклятие. Вместо смерти – вечное бессмертие и вот такой облик. Разорвать проклятие можно было только вот так, извне. Всё вдруг сложилось в леденящую душу картину. Все ложные догадки, все попытки найти причину в себе, в их ссоре, в чём-то сказанном не так, рассыпались в прах под градом собственных слёз. Стало ясно, почему он не сопротивлялся. Не кричал. Не цеплялся за жизнь. Осознание, холодное и неумолимое, мурашками пробежало по коже Эдуарда. Нугзар сделал это не из-за него, не из-за разочарования, предательства или страха. Он сделал это вопреки проклятию, что навеки приковало бы его к бессмысленному циклу жизни и смерти. Потому что даже возродившись за тысячи километров в Уфе, он остался бы его пленником. Его жертва была не жестом отчаяния, а единственным возможным выбором свободного человека – выбором в пользу окончательного покоя. Он принял смерть не от руки Эда. Он принял её его руками как единственное спасение. Старший молча осмотрел огромные белоснежные крылья, и в его голове всплыла лавина вопросов. Но Нугзар, будто прочитав его мысли, озвучил самый главный из них, тот, что жёг изнутри: «Кто ты теперь, если не человек?» –Помнишь, Эд, в пустыне я сказал, что «кто-то плачет о ком-то, наверху»? – его голос был похож на лёгкий перезвон хрустальных колокольчиков. –Наверное, это правда Боги. Знаешь ли... не очень хочется терять жизнь, оставаться вечно на облаках и не видеть тебя. Буду приходить к тебе в виде дождей. На Эда обрушилось новое, сокрушительное осознание. Нугзар никогда не вернётся домой. Не снимет с командой тот самый, долгожданный ролик о победе. Не пойдёт гулять с Марти, не обнимет Перца в порыве радости или чтобы утешить. Он стал заложником этих бескрайних небес, навечно заточенным в сияющем царстве над облаками. Сердце сжалось в ледяной ком. У Эда отняли последний шанс на любовь, а дышать в мире, где не было Нугзара, нечем и незачем. Он уже готовился к тому, что божественный образ вот-вот растает в струях дождя, как мираж. Но силуэт не исчез. Он, словно подхваченный ветром, приблизился ещё, заслонив собой весь мир. И склонился... Эдуард не ощутил прикосновения губ, лишь лёгкий, едва уловимый холодок на своих губах, подобный касанию снежинки. Мимолётный, прощальный, неземной. Но в этом призрачном касании было больше нежности и любви, чем в самых страстных земных поцелуях. И Эд понял – это и есть его настоящий, единственный и навеки врезавшийся в память поцелуй. Отпечаток вечности на его губах. –Я люблю тебя, – вырвалось у Эда, порывистое, горькое и искреннее. Он инстинктивно потянулся, пытаясь ухватиться за руку Нугзара, но пальцы прошли сквозь сияющую дымку, не встретив ничего, кроме ледяного воздуха. Он поднял на него самый печальный, самый потерянный взгляд, в котором читалась вся вселенская тоска. Нугзар лишь мягко улыбнулся, и в его глазах, таких родных и бесконечно далёких, отразилась вся нежность мира. –И я тебя люблю, командир. Было честью стать твоей «правой рукой» на нашем плоту. Не забывай меня. Но последним, самым ярким и болезненным воспоминанием о Нугзаре стал не этот призрачный поцелуй и не тихие слова любви. Им стало то, как он, уже почти полностью растворившийся в свете, обернулся и посмотрел на своих друзей. На Наташу, которая, зажав рот ладонями, пыталась загнать обратно душераздирающий вой, но её тело сотрясалось от беззвучных рыданий. На Данила и Мишу, которые, забыв всё, прижались друг к другу, как два потерянных ребёнка, и печально смотрели в лицо друга. Им стало то, как он оторвался от земли величественным взмахом огромных белых крыльев. Как все они, затаив дыхание, провожали его взглядом, полным слёз и немого вопроса. Как свинцовые тучи расступались перед ним, и как Эд, не в силах пошевелиться, смотрел ему вслед, запоминая каждую деталь, каждую секунду этого прощания, понимая, что видит его в последний раз. Небо очистилось до кристальной синевы. Солнце снова палило немилосердно, прилив уменьшился, унося с собой волны. Погода насмехалась над ними: ничто не напоминало о только что бушевавшем шторме, будто и не было этого очищающего ливня. Дрожащая Наташа вышла из укрытия и, не сдерживая больше рыданий, приникла к Эдуарду, ища в нём опоры, которой не было ни у кого из них. –Тише, всё закончилось, – глухо произнёс он, машинально поглаживая её по спине. Да, внешне всё и правда закончилось, но он всеми своими нервами отказывался в это верить. Началась бесконечная, безвоздушная пустота, в которой душа была разорвана на острые, не сходящиеся края. Общим молчаливым решением, не говоря ни слова, четверо оставшихся побрели к причалу и взошли на борт своего корабля – того самого, что они отбили у пиратов ценой невероятных усилий. Данил молча взялся за штурвал, Миша устроился на носу, вглядываясь в бескрайнюю водную гладь в тщетной надежде первым увидеть землю. Наташа, уже вытершая слёзы, прижалась к мачте, уставившись в линию горизонта, где синева неба сливалась с синевой океана в одну безразличную пустоту. А Эд стоял у кормы, проживая последние пятнадцать минут своей жизни на бесконечном повторе. Он смотрел в пучину, в темнеющую глубину, пытаясь разглядеть в ней хоть намёк на сон. Этого не могло быть. Этого не было. Корабль тронулся, и на воде заклубилась пена. Эд поднял взгляд на вершину горы, где алым цветком разливались искры лавы. Он смотрел на неё долго, не мигая, а затем медленно, с невероятной тяжестью кивнул. Это был кивок прощания. Острову, проекту, Нугзару и всему, что навсегда осталось позади. На том берегу он оставил не просто память, он оставил частичку самого себя, самую светлую и беззаботную часть своей души. Этот остров навсегда стал чертой, разделившей их жизнь на «до» – яркое, полное надежд и азарта, и «после» – тихое, выцветшее и бесконечно одинокое. И это «после» не нравилось им совершенно. Но сквозь боль в их сердцах проступала одна ясная, незыблемая мысль: они сделают всё, чтобы сохранить в памяти не тень погибшего товарища, а живого, весёлого, лучезарного Нугзара. Таким, каким он был. На канале Эда, в их воспоминаниях и сердцах он будет жить вечно. Конечно, будущее без Нугзара виделось пугающей пустотой. Всё будет по-другому: сложнее, непривычно и до физической боли горько. Как объяснить подписчикам внезапную пропажу того, кто был душой их команды? Но жить надо. Именно этого бы хотел он сам. Тем временем совсем стемнело. На бархатном полотне ночного неба одна за другой зажглись мерцающие звёзды, тихие, далёкие свидетели их горя. Корабль, словно убаюканный океаном, лениво покачивался на спокойных волнах. Данила у штурвала сменил Миша, чтобы тот мог хоть ненадолго отключиться от тяжких мыслей. Наташа, укутанная в мягкий плед, наконец погрузилась в тревожный сон, её дыхание выравнивалось после долгой, изматывающей истерики. Их одинокий корабль теперь сопровождали лишь лёгкий, ласковый ветерок, безмолвное, сияющее небо и необходимое умиротворение – первый шаг на пути к исцелению. Ночь прошла на удивление спокойно: ни штормов, ни внезапных шквалов. Команда молча верила, что это Нугзар своим новым крылом отгоняет от них беду. Что он парит где-то высоко над облаками, раздвигает свинцовые тучи и безмолвно следит за тем, как его родные плывут к дому. И они добрались. Целые, но невредимые, с израненными телами, затянувшимися ссадинами и душами, разорванными в клочья. Едва команда сошла на берег, их встретили возродившиеся «Наркоманы Петровичи» – шумные, полные сил, но сразу же замолкшие, едва пересчитав прибывших. В наступившей тишине не нужно было слов – отсутствие одного человека говорило само за себя. Среди выживших был объявлен траур. Эд стоит на твердой земле, за тысячи километров от того проклятого острова, где закончилась жизнь его человека. Но как бы ни было больно, он будет лелеять их общие воспоминания, как самые дорогие реликвии. А по ночам, словно наивный подросток, будет дорисовывать его в картинах своего будущего, которому не суждено случиться. Этим же вечером он поставит его фотографию на заставку телефона. Будет вглядываться в эти бездонные глаза, пока в голове на изношенной плёнке не начнёт звучать его голос. И будет плакать всю ночь: горько, безнадёжно, – от несправедливости и от зияющей пустоты внутри. Но здесь, на этом берегу, перед лицом мира, он просто человек с дырявой душой и окровавленным сердцем. Человек, который даёт себе обещание: вспоминать Нугзара каждый раз, когда будет идти дождь. И ради этого стоит пойти на самые сокровенные жерты, только чтобы небо плакало вечно. Ведь, как говорил Нугзар, слезы принадлежат Богам.