Десять садов Геньи Шинадзугавы

Генья — выходит из комнаты. Закрывает сёдзи за собой. Тихо. Уважительно к дому, который вчера принял его. К наставнице, которая ждёт внизу. К будущему, которое начинается с каждым шагом по лестнице. С каждым ударом сердца, которое бьётся быстрее от волнения. От предвкушения. От страха, который не парализует. А собирает. Делает острее. Внимательнее. Готовым ко всему. Лестница — та же. Но спускаться по ней — иначе. Легче? Тяжелее? Генья не знает. Просто чувствует разницу. В себе. В воздухе, который словно сгущается с каждой ступенью. Становится тяжелее. Заряженнее энергией, которая ждёт внизу, в тренировочном зале. В наставнице, которая уже там. Готовит испытание. Урок. Дорогу, которая уведёт его от того, кем он был. К тому, кем может стать. Коридор — длиннее, чем помнит. Или это нервы растягивают пространство? Играют с восприятием, которое должно быть чётким. Ясным. Незамутнённым эмоциями, которые не имеют места в бою. В тренировке. В жизни воина, которым он стремится стать. Сёдзи тренировочного зала — закрыты. Но Генья чувствует присутствие за ними. Силу. Концентрацию. Ожидание, которое почти материально. Почти видимо глазу, не обученному видеть больше, чем поверхность. Он делает глубокий вдох. Последний момент подготовки. Последняя секунда, когда он ещё тот, кем был. Кем приехал в это поместье. Потому что за этими дверьми — начнётся путь, который изменит всё. Его самого. Его будущее. Его сущность, которая пока скрыта. Неоформленная. Ждущая руки мастера, который вылепит из неё то, что должно быть. Что может быть. Генья — открывает сёдзи. *** Додзё — огромное. Полированный пол. Высокий потолок. Оружие на стенах — от традиционных катан до странных клинков неизвестных форм. Свет из окон — узоры на полу. Харата Тэнко — указывает на дальнюю стену додзё. Там — странная конструкция. Большой деревянный ящик, размером с человека. Наверху — отверстие размером с монету. Сбоку — тяжёлая дверца с металлическими креплениями. — Видишь это? — Харата направляется к ящику. — Это Ящик Безмолвия. Испытание воинов одного древнего клана. Генья — следует за ней. Любопытство — сильнее опасений. Что-то в ящике — привлекает его взгляд. Дерево — необычное. Не обычный кипарис или сосна. Цвет — глубокий, почти бордовый. Текстура — странная, будто живая. Харата — открывает дверцу сбоку. Изнутри — аромат. Сладковатый, с оттенком чего-то металлического. Внутри — темно. Тесно. Едва хватит места человеку стоять прямо. Стенки — гладкие, отполированные временем и, кажется, пропитанные чем-то. — Раздевайся, — командует она. Генья — замирает. Неуверенность. Внутри — холодок, будто кто-то пустил ледяную струю под ребра. Лицо — вспыхивает мгновенно, словно подожженная бумага. Жар — разливается от шеи к ушам, к вискам. Руки — становятся неуклюжими, непослушными. — Я… — начинает он и замолкает. Голос — предательски хриплый. — Снимай, — повторяет она. — Оставь только фундоши. Для этого испытания требуется максимальный контакт кожи с деревом. Кимоно — первым делом. Развязать. Снять. Сложить. Каждое действие — растягивается, словно время замедляет ход. Плечи — оголяются первыми. Потом — грудь. Прохладный воздух додзё — касается кожи, вызывая волну мурашек. Или это не от холода вовсе? Пальцы — дрожат, когда касаются пояса хакама. Каждое движение — словно на виду у тысячи зрителей, хотя в додзё только они вдвоем. Мысли — путаются, натыкаются друг на друга. Это тренировка. Только тренировка. Но она — женщина. Первая женщина, которая увидит его без одежды. Которая смотрит сейчас — спокойно, без тени смущения, словно это самая обычная вещь в мире. Хакама — спадают к ногам. Генья — складывает их аккуратно, слишком аккуратно. Тянет время. Оттягивает момент. Даже эти простые движения — требуют концентрации всех сил. Ткань в руках — кажется непривычно тяжелой. Взгляды — не пересекаются. Генья сосредоточен на своих руках, на своей одежде. Только не на ней. Только не на том, что она наблюдает за каждым его движением. За каждым — неловким, угловатым жестом. — Не тяни, — говорит Харата. — Испытание должно начаться до захода солнца. Слова — словно удар хлыста. Генья — стискивает зубы. Теперь — только нижнее белье. Тонкая ткань фундоши — единственная защита от полной наготы. От абсолютной уязвимости перед её взглядом. Он — остается почти обнаженным перед наставницей. Шрам на правом плече — от первой схватки с демоном. Еще один — на боку, от неудачной тренировки с мечом. Взгляд — упирается в пол. В доски, отполированные сотнями ног. В пятнышко света, отброшенное приоткрытой сёдзи. Сердце — колотится как безумное. Словно пытается пробить грудную клетку. Словно хочет выпрыгнуть и сбежать — от этого стыда, от этого смущения, от этой пронзительной неловкости. Тело — не такое сильное и гибкое, как у большинства мечников Корпуса. Более массивное, жилистое. Генья знает каждую свою мышцу, каждый шрам. Но сейчас — чувствует себя неуклюжим, грубым, несовершенным. Неподходящим. Харата — обходит его по кругу. Взгляд — профессиональный, оценивающий. Но от этого не легче. Каждый её шаг — отдается дрожью в коленях Геньи. Каждое движение — заставляет напрягаться все мышцы разом. — У тебя крепкое тело, — замечает она. — Но физическая сила бесполезна без силы духа. Особенно для того, кто не освоил ни одного из стилей Дыхания. Генья — стискивает зубы. Напоминание — болезненное. Год тренировок — и ни один стиль Дыхания не поддался ему. Ни Воды, ни Камня, ни Ветра. Как будто его тело — отвергает эту фундаментальную технику истребителей. Стыд — смешивается с горечью неудач. Уязвимость физическая — с уязвимостью духовной. Он стоит перед ней обнаженный во всех смыслах. Со всеми своими недостатками. Со всеми своими слабостями. Без единого щита. — Я готов, — говорит он, наконец поднимая взгляд. Голос — звучит неожиданно твердо. Вызов — самому себе. Своему стыду. Своему несовершенству. — Зайди внутрь, — указывает на открытую дверцу. Генья — заглядывает. Темнота. Ограниченное пространство. Внезапное беспокойство — не любит тесные места с детства. Воспоминание — старый шкаф в углу дома, где они прятались вместе. Все братья и сёстры. Прижавшиеся друг к другу. Дрожащие. Затаившие дыхание — когда снаружи раздавались тяжёлые шаги. Когда отец — возвращался пьяный. Когда его голос — превращался в рычание зверя. Когда любой звук, полный ужаса вдох, всхлип мог выдать их укрытие. — Что я должен делать внутри, сенсей? — Стоять. Дышать. Думать, — её голос — спокойный, но не успокаивающий. — В этом ящике — особый сорт дерева. Его привезли из далёких южных стран столетия назад. Господин Убуяшики назвал его «деревом испытаний». Когда кожа соприкасается с ним долгое время, начинается реакция. Сперва — зуд. Потом — жжение. В конце — настоящая боль, как от тысячи иголок, вонзающихся одновременно. Генья — сглатывает. Нервное движение рук. Воспоминание — тренировки с катаной до кровавых мозолей. Но, судя по словам Хараты, это будет нечто совершенно иное. — Сколько я должен простоять там? — Пока не откроется дверь, — простой ответ. В её взгляде — вызов. — Ты вспомнишь мои правила? Генья — кивает. — Не спрашивать, почему. Боль — это информация. Никогда не сдаваться. — Хорошо, — едва заметный кивок. — Тогда начнём. Генья — делает шаг внутрь. Тесно. Плечи почти касаются стенок. Дерево — странно тёплое на ощупь. Не как обычное дерево — будто живое, с собственным теплом. Прикосновение к стенкам — неожиданное ощущение. Едва ощутимая, странная дрожь. Как будто ствол — живой, дышит под ладонями Геньи. Пальцы — чувствуют каждую линию древесных волокон, каждое незаметное глазу изменение текстуры. — Встань прямо, — инструктирует Харата. — Руки по швам. Прижми спину и пятки к задней стенке. Голову держи прямо. Генья — принимает указанное положение. Дыхание — уже слегка затруднено от тесноты. Аромат дерева — сильнее внутри. Теперь — улавливает нотки чего-то ещё. Горьковатый привкус на языке. Как будто сам воздух пропитан чем-то древним и тревожным. — Хорошо, — Харата делает шаг назад. — Сейчас я закрою дверцу. Внутри будет полная темнота. Только маленькое отверстие наверху — для воздуха. Она — делает паузу. В её глазах — нечто, почти похожее на сострадание? — Все проходят это испытание по-своему, Шинадзугава. Но помни — никто не умер в Ящике Безмолвия. Хотя многие молили о смерти. Прежде чем Генья успевает осмыслить эти слова, дверца — закрывается. Щелчок замка. Он — в полной темноте. Единственный свет — через крошечное отверстие наверху, едва размером с монету. Луч света — тонкий, почти призрачный. Падает куда-то выше его головы, не освещая ничего внутри. — В этом испытании, — голос Хараты снаружи, чуть приглушённый, — ты узнаешь свои пределы. Узнаешь, насколько силён твой дух на самом деле. Генья — пытается успокоить дыхание. Тесно. Темно. Запах дерева — окружает, проникает в ноздри, в лёгкие. Аромат древа испытаний — терпкий, глубокий, насыщенный жизнью, которая текла через его кору столетиями. Первые несколько минут — только это. Биение собственного сердца — кажется оглушительно громким. Пульс — отдаётся в ушах. Стук-стук-стук — словно маленький барабанщик поселился в голове. Пот — выступает на лбу. Капли — скатываются по вискам, щекочут кожу. Генья не может их стереть — руки плотно прижаты к древесине. Каждый миллиметр его обнажённой спины, рук, ног — соприкасается с гладкой полированной поверхностью саркофага. Саркофага из священного дерева, который должен стать либо его могилой, либо колыбелью нового рождения. Затем — первые признаки. Лёгкое покалывание в спине, где кожа прижата к дереву. На руках. На ногах. На плечах. Сперва — едва заметно. Как от засыпающей конечности. Но с каждым мгновением — всё отчётливее. Словно тысячи крохотных иголочек — одновременно впиваются в тело. Генья — сжимает зубы. Мышцы лица — напрягаются. Веки — плотно закрыты, но перед глазами всё равно плывут цветные пятна. Красные. Оранжевые. Как всполохи пламени. Как предвестники боли, которая должна прийти. Генья — вспоминает слова Хараты. Зуд. Жжение. Боль. Это только начало. Первая фаза — покалывание. Его разум — готовится к следующим, пытается настроиться, укрепиться. Собирает волю — как воин собирает оружие перед битвой. Концентрируется — на каждом ощущении. На каждом миллиметре кожи, которая соприкасается с деревом. Древесина — начинает пульсировать. Или это его собственное тело — отзывается на контакт? Граница между ним и деревом — становится размытой. Неясной. Словно его плоть — пытается соединиться со стенками ящика, пронизанного силой земли, солнца, самого времени. Генья — не боится боли. Он прошёл через многое. Через тренировки. Через битвы. Через раны. Но это испытание — другое. Оно проникает глубже физических страданий. Затрагивает что-то — в самой сути его существа. Что-то — что должно либо сломаться, либо измениться. Покалывание — усиливается. Превращается в зуд. Нестерпимый. Всепоглощающий. Распространяется — как лесной пожар. От позвоночника — к каждой клеточке тела. От центра — к краям. Словно что-то — просыпается под его кожей. Что-то — древнее и чуждое. Что-то — что хочет слиться с ним или изгнать навсегда, вытолкать прочь. — Твоё дыхание — ключ, — голос Хараты снаружи. — Контролируй его, и сможешь контролировать реакцию тела. Даже без техник Дыхания истребителя, простое осознанное дыхание может стать твоим оружием. Генья — пытается сосредоточиться на дыхании. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Ритм — размеренный. Усилие — контролируемое. Пытается представить, что он — на обычной тренировке. Что это — просто ещё одно испытание на выносливость. Но покалывание — усиливается. Теперь — определённо зуд. По всему телу. Настойчивый. Требующий внимания. Словно тысячи крошечных насекомых ползают под кожей, пытаясь выбраться наружу. Древо испытаний — впитывает его пот. Его тепло. Его страх. Проникает — через поры, через мельчайшие трещинки на коже. Устанавливает связь — древнюю, первобытную, как сама природа. Человек и дерево — становятся единым организмом. Инстинкт — почесать. Но в ящике — нет места для движений. Стенки вплотную. И указание — стоять прямо, руки по швам. Пальцы — непроизвольно дёргаются, скребут по деревянной поверхности. Ногти — впиваются в ладони от напряжения. Каждый мускул — напряжён в борьбе с естественным желанием двигаться, избавиться от мучительного ощущения. Зуд — становится сильнее. Спина. Плечи. Бёдра. Икры. Везде, где кожа соприкасается с деревом. Не просто желание почесаться — требование, приказ от тела. Как будто каждая пора, каждая клетка кричит о помощи. Словно что-то — проникает через кожу. Вторгается — в его тело. Смешивается — с его сущностью. Генья — стискивает зубы до боли в челюсти. Время — начинает растягиваться. Минута как час. Каждый вдох — усилие. Каждый выдох — мучение. Пот — начинает проступать, сначала редкими каплями, затем — ручьями. Каждая капля пота — усиливает реакцию с деревом, усиливает зуд. Создаёт новые пути — для проникновения древесной эссенции. Лоб — прижат к прохладной поверхности. Щёки — горят. Веки — плотно сжаты, но под ними — вспышки света. Как зарницы, как предвестники грозы, которая бушует внутри него. Мысль — прервать испытание. Постучать. Попросить выпустить. Сдаться. Но гордость — сильнее. Упрямство — глубже вросло в его натуру, чем даже эта мучительная пытка в его кожу. Харата — предупреждала. Это — только начало. Будет хуже. Гораздо хуже. Но он — выдержит. Должен выдержать. Ради брата. Ради себя. Ради своей цели. Зуд — перерастает в жжение. Первые очаги — на спине, между лопаток. На пояснице. На задней стороне бёдер. Как будто кто-то прикладывает раскалённое железо к коже. Как будто само дерево — превращается в огонь. — То, что ты чувствуешь сейчас, — голос Хараты. — Это не просто раздражение на коже. Дерево реагирует с твоим страхом. Чем больше ты боишься предстоящей боли, тем сильнее зуд. Её слова — удивляют Генью. Реакция на страх? Он — пытается проанализировать. Действительно — страх внутри. Страх перед неизвестной болью. Перед часами в тесноте. Страх неудачи. Страх показаться слабым перед наставницей. Страх — первобытный, животный, инстинктивный. И другой — глубинный, человеческий, связанный с гордостью и самооценкой. В памяти — резкий, презрительный голос Санеми. У меня нет брата. Слова — острее любого клинка. Холоднее любого зимнего ветра. Столп Ветра — поворачивается спиной. Уходит. Всегда уходит. Отвращение — в каждой линии его тела, в каждом движении, в каждом повороте головы, взгляде. Боль отвержения — глубже любых физических мучений. Зуд — меняется. Теперь — жжение. Как от крапивы, но хуже. Намного хуже. По всему телу. Не отдельными пятнами, а сплошной волной. Будто кожа — горит изнутри. Каждое нервное окончание посылает сигналы тревоги в мозг. Каждая клетка — кричит в агонии. Пот — больше не течёт. Испаряется мгновенно. Воздух вокруг тела — раскалён, насыщен влагой. Словно личная баня внутри деревянного саркофага. Дыхание — тяжелеет. В лёгкие — попадает всё меньше кислорода. Всё больше — собственных выдохов, горячих, влажных. Мышцы — напрягаются. Сами собой. Рефлекторно. Тело — пытается отстраниться от источника боли. Но некуда. Спина — упирается в дерево. Грудь — в противоположную стенку. Плечи — зажаты. Ноги — стиснуты. Каждое движение — усиливает контакт. Усиливает жжение. Генья — шипит сквозь зубы. Первый звук с начала испытания. Жжение — усиливается с каждым вдохом. Кажется, сам воздух — подпитывает огонь, разгорающийся на коже. Словно каждая частичка кислорода — превращается в топливо для этого невидимого пламени. — Вторая фаза началась, — комментирует Харата. — Теперь твой разум начнёт искать выходы. Начнёт торговаться. Рационализировать. Создавать оправдания для капитуляции. Генья — понимает её слова. Уже — мысли о выходе. Я продержался дольше многих

Это просто тест, ничего страшного в неудаче

Следующий раз подготовлюсь лучше

Разум — предатель, шепчущий об облегчении, о пути наименьшего сопротивления. И вместе с этими мыслями — воспоминания. Лицо брата — перекошенное гневом. Санеми — сминает его письмо, не читая. Бросает — словно мусор. Презрение — в каждой черте лица. Слабак. Трус. Ты недостоин носить меч. Ты мне не брат. Слова — как удары хлыста. Каждое — оставляет шрам глубже, чем любая рана от демона. Жжение — переходит новую границу. Теперь — будто кипяток разлит по коже. Поры — открываются, выделяют реки пота. Пот — втирается в дерево, смешивается с его выделениями. Химическая реакция — усиливается. Каждое движение, даже мизинцем — вызывает цунами боли. В памяти — звон стали. Тренировочный поединок, когда Генья только прошел Отбор. Деревянные мечи заменены на настоящие — по настоянию Санеми.

Почувствуй вес своей никчемности

Каждый удар старшего брата — рассчитан, чтобы унизить. Не убить — но показать бездонную пропасть между ними. Кровь — заливает глаза Геньи. Санеми — даже не запыхался. Генья — кусает губы до крови. Дыхание — сбивается. Борьба с желанием кричать, биться о стены, умолять выпустить. Металлический вкус собственной крови — ещё одно ощущение в буре, из которой есть только два выхода. Сознание — затуманивается. Мысли — путаются. Прошлое и настоящее — смешиваются. Может быть, Санеми — прав? Может, он действительно — недостоин? Может, его место — не среди охотников на демонов? Не среди воинов, готовых отдать жизнь за человечество? Жар — становится нестерпимым. Словно кто-то — прижимает раскалённые угли к каждому мё 1 мё — 0,0303 мм кожи. Дерево — теперь не просто материал. Оно — живое, оно — хищное. Оно — поглощает его силы, его волю, его решимость. Тот день — последняя встреча с братом. Три месяца назад. Санеми — даже не обернулся, когда Генья окликнул его. Просто поднял руку — в жесте отвращения. Словно отмахивался от назойливой мухи.

Не называй меня братом. У меня нет брата

Боль — усиливается с каждым воспоминанием. Каждое слово Санеми — как новый уровень жжения. Каждый его презрительный взгляд — как усиливающий реакцию катализатор. Может быть — просто сдаться? Может — признать правоту брата? Может — поверить, что он действительно — ничтожество? Пальцы — невольно сжимаются в кулаки. Сердце — колотится о рёбра. Дерево — словно пульсирует в такт, высасывая последние крупицы сопротивления. Предплечья — горят особенно сильно. Место меча — если бы он был сейчас с Геньей. Но меча — нет. Есть только он и дерево. И боль. И воспоминания, которые подталкивают к капитуляции. Рука — невольно поднимается. Готовится — постучать. Стук — сигнал поражения. Стук — признание своей слабости. Стук — подтверждение всего, что когда-либо говорил Санеми. Пальцы — касаются дерева. Готовы — сдаться. Готовы — признать правоту старшего брата. Готовы — подтвердить, что он — недостоин. Что он — слаб. Что он — никогда не станет настоящим мечником. — Твой разум создаёт больше боли, чем само дерево, — голос Хараты снаружи. — Сопротивляясь боли, ты усиливаешь её. Прими её. Принять боль? Генья — останавливается, не понимает. Как можно принять такое? Жжение — перерастает в острую боль. Тысячи иголок — впиваются в кожу одновременно. Каждое нервное окончание — кричит. Словно кто-то медленно сдирает с него кожу, слой за слоем. Генья — сдавленный крик. Не может сдержать. Сквозь зубы. Но достаточно громкий. Эхо собственного крика — кажется чужим, далёким. Звук — отражается от деревянных стенок, возвращается, проникает в уши. Как будто кто-то другой — кричит рядом. Как будто не один он — заперт в этом кошмаре. Вместе с болью — приходит паника. Сознание — мутнеет. Мысли — разбиваются вдребезги. Остаются только ощущения. Спина — горит живым огнём. Плечи — словно прижигают калёным железом. Бёдра — пронзают раскалёнными спицами. Икры — растирают наждачной бумагой. Воздух в ящике — раскалён. Наполнен запахом древесной смолы, собственного пота, горящей плоти. Каждый вдох — как глоток жидкого огня. Лёгкие — словно обжигает изнутри. Ноздри — словно опаляет. Пальцы на руках — судорожно сжимаются. Ногти — вонзаются в ладони. Собственная кровь — течёт между пальцев. Липкая. Тёплая. Но даже эта боль — ничто по сравнению с тем, что творится с остальным телом. Генья — пытается отстраниться от стенок ящика. Невозможно. Пространство — слишком тесно. Каждое движение — только усиливает контакт. Только разжигает пламя боли. Только углубляет агонию. Дерево — словно становится живым существом. Хищным. Голодным. Пожирающим его через кожу. Сквозь поры — проникает что-то чужеродное. Токсин. Яд. Сущность, для которой человеческая плоть — пища. Сознание — плывёт. Реальность — искажается. Секунды — растягиваются в вечность. Каждый удар сердца — как грохот барабана. Каждый вдох — как рёв шторма. Собственная кровь — шумит в ушах подобно бушующему морю. Кожа — больше не граница между ним и миром. Теперь — открытая рана. Обнажённый нерв. Место, где внешнее и внутреннее смешиваются в ядовитом союзе. Ноги — начинают дрожать. Мышцы — отказываются держать тело. Но упасть — некуда. Стены ящика — держат его вертикально. Как будто распят. Как будто подвешен. Как будто насажен на невидимые крючья. Живот — сжимается. Тошнота — поднимается к горлу. Рвотные позывы — сдерживаются только из страха задохнуться собственной рвотой в тесном пространстве. Кислый привкус желчи — наполняет рот. Слюна — стекает по подбородку. Не может сглотнуть. Горло — перехватывает, словно невидимая рука сжимает его. Словно сама жизнь — покидает тело, вытягиваемая мучительной болью. Мозг — посылает сигналы тревоги. Предельные. Критические. Нестерпимые. Генья — никогда не испытывал ничего подобного. Ни в одной битве. Ни с одним ранением. Ни в одной тренировке. Это — за гранью человеческого опыта. Глаза — закрываются. Но темнота под веками — только усиливает ощущения. Боль — обретает цвет. Багровый. Алый. Оранжевый. Пульсирующий в такт сердцебиению. Вспыхивающий с каждой новой волной мучений. Ещё один крик — вырывается. Громче предыдущего. Протяжнее. Отчаяннее. В нём — уже нет попытки сдержаться. В нём — чистая агония, загоняющая за пределы выносимого. — Я слышу твой голос, — Харата. — Это нормально. Кричи, если нужно. Только не проси выпустить. Это бесполезно. Генья — не собирается просить. Не сдаваться — третье правило. Самое важное. Но боль — превосходит всё, что он испытывал раньше. Превосходит воображение. Словно каждая частица его существа подвергается мучению. Время — теряет всякий смысл. Сколько прошло? Минуты? Часы? Вечность? Невозможно определить. Темнота. Теснота. Боль. Вселенная Геньи сузилась до этих трёх состояний. — Вспомни нашу первую встречу, — голос Хараты прорезает туман боли. Генья — цепляется за её слова. Что угодно, чтобы отвлечься от огня на коже. Чтобы удержаться на краю сознания, не соскользнуть в пропасть чистого страдания. Воспоминание — яркое, как красные клены в тот день. Он — один. Тренировка. Ружьё — в руках. Старое, но ухоженное. Тайна — его оружие, его техника. Не традиционная для истребителей демонов. Не принятая. Почти запретная. Мишени — на деревьях. Самодельные. Выстрел — громкий в тишине леса. Попадание. Точное. Радость. Быстрая перезарядка — отточенными до автоматизма движениями. Ещё выстрел. Ещё попадание. И внезапное присутствие. Женщина — в сером хаори с зеленым лиственным узором по краю. Темно-серые глаза — оценивающие. Генья — замер тогда, ружьё в руках. Страх разоблачения. Ожидание осуждения. Все знают — истребители используют мечи, дыхание, техники. Не огнестрельное оружие. Но она — только наклонила голову. — Продолжай, — сказала она тогда, — я хочу посмотреть. Удивление. Но послушался. Перезарядил ружьё. Руки — только слегка дрожали от нервов. Интересно — её оценка после наблюдения. — Хорошая реакция. Точность впечатляет. Но слишком зажат в плечах, замедляет перезарядку, — оценка профессиональна, без тени презрения. — И когда уходишь от атаки, сильно топаешь — выдаёшь свои позицию и направление. Демоны с легкостью поймут, куда ты бежишь. Не осуждение — любопытство. Не неприятие — признание альтернативного пути. — Ты помнишь, — голос Хараты из настоящего, возвращая Генью в ящик, в боль, в испытание. — Я увидела в тебе что-то тогда. Не просто силу или талант. Открытость к новым путям. Готовность идти своей дорогой, даже если она не проторена другими. Генья — пытается сосредоточиться на её словах, но боль — отвлекает. Теперь — не просто иголки. Теперь — как будто кожа отделяется от плоти. Медленно. Мучительно. Каждый нерв — обнажён и подвергается атаке. Пот — градом. Тело — скользкое от него. Сердце — колотится так, словно вот-вот вырвется из груди. Дыхание — рваное, неглубокое, со свистом прорывается сквозь стиснутые зубы. — Сенсей… — хрипит он. — Я не… не понимаю… цель… — Не спрашивай, почему, — напоминает она первое правило. — Но если тебе нужно понимание для продолжения… Ящик Безмолвия — не просто испытание выносливости. Это — урок о природе страха. Генья — слушает. Каждое её слово — соломинка для утопающего. Звук человеческого голоса — якорь в море боли. Интонации наставницы — проникают сквозь огненную пелену. Чёткие. Размеренные. Спокойные. Но в них — спасение. Возможность сосредоточиться на чём-то помимо агонии. Рассудок — цепляется за эти звуки. Как за последнюю связь с миром за пределами деревянного ада. — Страх боли делает боль невыносимой, — продолжает Харата. — Страх смерти делает невозможным подлинную жизнь. Но без страха мы перестаем быть людьми. Истребитель демонов, который боится, но идет вперед — остается истребителем. Истребитель демонов, который останавливается, — перестает существовать. И внезапно — тишина. Слова обрываются. Генья ждёт продолжения, но его нет. — Сенсей? — зовёт он. Голос — камни в горле. Нет ответа. Только тишина. Абсолютная. Даже звуки додзё за стенами ящика — исчезли. Как будто весь мир — исчез, оставив только его, ящик и боль. — Сенсей! — громче, с отчаянием. Тишина — давит на уши. Ушла? Бросила его? Испытание — провалено? Или это — новая часть теста? Отсутствие голоса Хараты — неожиданно болезненнее, чем физические мучения. Её слова — были отвлечением, спасением. Теперь — ничего. Только он и боль. Только он и темнота. Только он и страх. Страх — нарастает волнами. Усиливая реакцию дерева. Боль — становится невыносимой. Каждый вдох — пытка. Каждый выдох — агония. Тело — горит, словно погружённое в кислоту. Генья — сдавленно орёт от неописуемой боли. Не сдерживаясь. Не пытаясь быть стоическим. Первобытный, животный крик — вырывается из его горла. Отражается от стенок ящика, возвращается многократно усиленным, как будто кричит не он один, а десятки Гений. Паника — захлестывает. Страх — парализует разум. Мысли — хаотичны, бессвязны. Не выдержу

Умру здесь

Брошен

Забыт

Один В темноте — мерещится. Тени — двигаются перед глазами. Размытые тьмой и болью образы — возникают из ниоткуда. Лица — искаженные агонией. Руки — тянущиеся к нему. Демоны — из кошмаров и реальности. Сердце — колотится о грудную клетку так сильно, что кажется, сломает рёбра. Пульс — грохочет в ушах. Лёгкие — работают на пределе, всасывая разреженный, горячий воздух. Каждый мускул — напряжён до предела. Генья — пытается постучать в стенку ящика. Руки — не слушаются. Пальцы — скрючены, как когти. Ногти — сломаны об дерево. Кожа на костяшках — содрана. Кровь — стекает по запястьям, смешивается с потом, с выделениями древесины. Химическая реакция — усиливается. Жжение — становится ещё более нестерпимым. Воздух — превращается в яд. Каждый вдох — всё меньше кислорода, всё больше углекислого газа — выходного отверстия вверху ящика отчаянно мало. Галлюцинации — становятся ярче. Крики — слышатся отовсюду. Чужие. Собственные. Из прошлого. Из будущего. Попытка — сосредоточиться. Удержать рассудок. Но мысли — рассыпаются. Как песок — сквозь пальцы. Как вода — сквозь решето. Сознание — дрейфует на грани черноты. Время — теряет значение. Секунды? Минуты? Часы? Невозможно определить. Каждый момент — как вечность. Каждый миг — содержит бесконечную боль. Прошлое — забывается. Будущего — не существует. Только настоящее — бесконечно растянутое, наполненное страданием. Боль — становится реальностью. Единственной. Абсолютной. Нет ничего кроме неё. Нет никого, кто мог бы помочь. Нет выхода. Нет спасения. Нет надежды. Слёзы — текут по щекам. Горячие. Солёные. Жгучие на воспалённой коже. Не слёзы боли — он давно перешёл эту грань. Слёзы осознания. Одиночества. Заброшенности. Предательства. Дыхание — сбивается сильнее. Вдохи — всё короче, поверхностнее. Выдохи — прерывистые, свистящие. Сердце — бьётся чаще, но слабее. Сознание — начинает меркнуть. Тьма — сгущается перед глазами. Не просто темнота ящика — а что-то глубже, фундаментальнее. Тьма забвения — манит, обещает конец страданиям. Генья — чувствует, как соскальзывает. В беспамятство. В пустоту. В спасительное ничто. Последняя связная мысль — горькая. Бесполезно. Всё это — напрасно. Санеми — был прав. Он недостоин. Слаб. Обречён на провал.