Слияние

Белому никогда не слиться с чёрным — этот закон был начертан в самом основании мироздания. Его знали и ангелы, и демоны, знали так же твёрдо, как собственное дыхание. Сколько бы ни пытались в былые эпохи протянуть друг другу руку — всякая попытка заканчивалась крахом. Всегда находился тот, кто рушил шаткий мост примирения, и потому раз за разом история оборачивалась кровью и предательством. Вечный круг, обречённый вращаться, словно колёсo судьбы, что не знает остановки. И потому война не утихала. Уже столетия небеса полыхали заревом битв, а тьма поднималась, словно шторм, готовый поглотить всё. Полчища сходились в смертельном хоре: падали мёртвые, взмывали в небо раненые крики, а тех, кто уцелел, обращали в пленников — живые трофеи для жестоких экспериментов и издевательств. Мир раскололся на три кровавые арены; Небо, Ад и Землю. И каждая из них дрожала от воплей, что не смолкали ни днём, ни ночью: мольбы о пощаде, отчаянные молитвы о спасении, хриплые стоны умирающих. Казалось, сама ткань бытия звенела от этого невыносимого хора. Но отступать никто не собирался. Да и поздно уже было — слишком глубоко вонзались когти ненависти в сердца бессмертных существ. Коконою война никогда не прельщала. Её грохот и безысходность казались ему уродливым фоном, за которым скрывалось нечто куда более достойное внимания. Его взгляд всегда обращался к ангелам. Они были для него загадкой, тайной, от которой перехватывало дыхание. Белоснежные крылья манили своей неземной чистотой, казались воплощением самой идеи совершенства. А нимбы… ах, нимбы! Как же они завораживали: у каждого ангела — свой, единственный, словно узор луши, отпечатанный светом. Хотелось вглядываться, изучать, запоминать каждую линию, каждую переливчатую искру. Они не были одинаковыми — напротив, в каждом таился особый знак, и Хаджиме испытывал к ним почти благоговейное влечение. Убивать таких созданий? Он не мог и помыслить об этом. Ему хотелось приблизиться, коснуться, распознать тайну, запретную и ослепительную: настолько ли они отличны от демонов, как гласят священные писания? Или же истина куда ближе, чем принято думать? Он и представить не мог, как скоро получит ответ. Это случилось поздней весной. В мае, когда земля щедро рассыпала своё благоухание, словно неведомая рука расстилала ковер из живого шелка. Воздух был густ от ароматов цветущих трав и кустов и дурманил голову. Птицы пели так звонко, будто война была лишь далёкой выдумкой, не имеющей к этому уголку мира ни малейшего отношения. Их голоса летели ввысь, не ведая страха перед смертью, — и этим казались почти дерзкими. Эта земля оставалась нетронутой, словно сама природа взяла её под свою опеку. Здесь царила жизнь, чистая, неподвластная разрушению. И Хаджиме, замирая в тишине, вбирал каждую её крупицу: тепло солнечных лучей, переливчатый шелест листвы, прозрачное журчание ручья вдалеке, лёгкие прикосновения ветра. С наслаждением он расправил чёрные крылья, позволяя тёплому дыханию весны проникнуть в каждую жилку, напитаться её силой. Однако сегодня в этом месте таилась странность. Сначала Хаджиме даже не уловил её — лишь лёгкий оттенок диссонанса в привычной гармонии. Птичьи трели, обычно лёгкие и беззаботные, теперь звенели натянуто, словно в них звучала тревога, паника, не свойственная этому месту. Он насторожился, и взгляд сам собой скользнул к земле. Лишь теперь он заметил, как на лепестках блеснули капли крови. Яркие, как рубины, они ложились на белоснежные венчики цветов и впивались в них, уродуя красоту своим алым клеймом. Лоб демона нахмурился. Спокойствие, которое так сладко опьяняло его, рассыпалось в прах. Тёплый мир весны вдруг показался хрупкой оболочкой, внутри которой притаилась жестокая, беспощадная реальность. Надежда, что это место останется нетронутым оазисом среди раздираемой войной земли, гасла. И всё же Хаджиме не остановился. Напротив: шаги его сделались решительнее. Он двинулся вперёд, следуя за алым следом, тянущимся сквозь травы. С каждым новым пятном кровь становилась гуще, отчётливее, словно сама земля указывала ему путь. И сердце било тревожный ритм: предвестие чего-то неизбежного и неизведанного. Пробравшись сквозь кусты, Коконой вышел на поляну и застыл, словно время остановилось. Перед ним предстала картина, от которой перехватывало дыхание. Среди высокой, колышущейся ветром травы лежал ангел. Его крылья, огромные и величественные, распластались по земле — словно поверженные знамёна небесной армии. Бело-алые перья осыпались вокруг, теряясь в изумрудной зелени, смешиваясь с цветами и травой. Ветер мягко подхватывал их, закручивал в легком, почти торжественном танце, унося ввысь. Незнакомец, казавшийся совсем ещё юным, едва дышал. Его лицо, белое, как мрамор, напоминало статую. Грудь поднималась тяжело и неровно, а на ней зияла рана — страшная, кровоточащая. Каждая капля крови, что медленно скатывалась вниз, казалось, было отзвуком умирающей песни. Хаджиме стоял, словно прикованный к земле. Он не мог ни двинуться, ни вымолвить слово. Перед ним лежало воплощение его сокровенных мечтаний — тот, с кем он когда-то грезил встретиться, кому желал задать тысячу вопросов и с кем хотел пообщаться. Но сейчас, глядя на израненного ангела, он не знал, как приблизиться, не знал, хватит ли у него сил коснуться того, кто столь сильно его влек. Он ведь демон. В жилах его пульсировала тьма, с самого рождения ему прививали ненависть к небесным созданиям. Любой другой на его месте уже бы с радостью вонзил когти в дрожащую грудь ангела, оборвав последние вдохи и затем громогласно возвестил о своей победе. Так поступили бы все. Все — кроме него. Его решение было другим. Натянув на губы ленивую, едва заметную ухмылку, он приблизился к ангелу. Внимание Хаджиме ложилось на каждую деталь: белые, словно обожжённые лунным светом ресницы; волосы — светлые, сейчас ниспадали на лицо; губы — бледные, чуть приоткрытые, от которых веяло вкусом холодного металла и медовой слабости. Его глаза — яркая красота синевы, что отделилась от неба и собралась здесь — уставились ввысь, туда, где облака лениво таяли под прикосновением солнца. Казалось, ангел хотел насладиться видом неба перед тем, как его жизнь окончательно угаснет. Он был истощён до предела: кожа подобно фарфору, дыхание — редкие, тяжёлые вздохи, каждый из которых был как попытка вытянуть из себя ещё силы бороться. Возможно, из-за этого он и не заметил приближения; возможно, просто не хватило сил ответить на движение. — Эй, ангелочек, — прозвучало нагло и вместе с тем нескрываемо мягко. Хаджиме навис над телом, стараясь не задеть крылья — эти раскидистые арки, покрытые пятнами алой росы. Он говорил дерзко, почти по-детски, словно заигрывал, но внутренний трепет сочился в тоне его голоса. — Хочешь жить? Юноша вздрогнул. Глаза на миг оторвались от неба и обвели демона. В их глубине вспыхнул страх: маленький чёрточный мрак, который тут же поглотил свет и растаял, как туман под утренним солнцем. Хаджиме наблюдал, не отрываясь: сердце в груди бешен колотилось, притяжение росло, как и нескончаемый интерес. Никогда прежде он не встречал красоты столь чистой и великолепной; желание помочь взрывалось в груди — полечить, поднять на ноги, вернуть сияние. А ангел молчал. Он разглядывал демона так внимательно, будто пытался изучить его — причину того, почему ему захотели помочь. Его взгляд был пытлив и внимательный. — Ну же, — прошептал Хаджиме, и в его голосе заиграла шаловливая усмешка. Он присел рядом, так что тёплый майский воздух между ними стал гуще; мягкая трава обволокла кончики его крыльев. Хаджиме склонился ещё ниже — почти к самому лицу. — Я могу помочь. Ты же не хочешь сейчас умереть? Время остановилось на долю секунды. Ангел прикрыл глаза, словно пытался взвесить все за и против. Найти правильный ответ. И Коконою казалось, что даже звуки природы утихли, оставив их вдвоем. — Помоги… — раздался голос, бархатный и мягкий, словно шелк, что мягко окутывает тело. И стоило лишь услышать ответ, как сердце забилось в ликовании.

***

Лучи закатного солнца рассыпались по глади ручья, словно жидкое золото с алыми искрами, переливаясь в воде. Воздух становился иным — густым, тягучим, будто сотканным из меда и благоухания диких трав. Он был свеж и манящ, и каждая его капля входила в грудь сладкой дрожью. Именно такой же — терпко-сладкой, почти невыносимой — была жажда встречи, что пульсировала в сердце Коконоя, заставляя сердце биться сильнее. Неделя разлуки казалась вечностью. Он ловил себя на том, что память вновь и вновь возвращает его к мягкости губ, к чарующему голосу, к той нежности, которая была дороже всех сокровищ мира. Взгляд его скользил по небесному своду, окрашенному в багряно-золотые тона, и каждое мгновение ожидания растягивалось до бесконечности. Но вот — едва уловимое предчувствие, и уголки губ дрогнули в улыбке. Небо вдруг вспыхнуло белизной. Сверкнули крылья — ослепительные, как снег под утренним солнцем, и величаво, неторопливо они рассекали горизонт. В тот миг мир вокруг затих, и Хаджиме слышал лишь, как бьется собственное сердце. Коконой смотрел, не мигая, а всё внутри замирало от восторга. Каждый раз, когда он видел приближение Инуи, казалось, что он впервые прикасается к чуду. И каждый раз это чудо становилось ещё прекраснее. Когда ангел спустился на землю, воздух дрогнул, и лёгкое веяние поднялось от его крыльев. — Долго ждал? — раздался мягкий, столь родной голос Инуи. Не сказав ни слова, Коконой бросился в его объятия. Он не позволил ни секунде лишиться смысла: жадно впился в столь желанные нубы, и мир вокруг утонул в этом поцелуе. Хаджиме впился в них с отчаянной силой, прижимая Сейшу к стволу цветущего дерева, чьи лепестки падали на их плечи. Сердце ликовало оттого, что ангел отвечал: с такой же яркой страстью и с таким же рвением. Ангел, некогда спасённый им от смерти, подарил ему любовь; он же, исчадия ада, окутал её неистовой, всепоглощающей страстью. Вместе это превращалось в нектар, который дарил им обоим незримое, но бесконечное наслаждение. Коконой любил его. Любил до боли. Каждую черту его лица: мягкую улыбку, от которой рождались едва заметные ямочки. Его глаза — чистейшие озёра небесной лазури, в которых хотелось утонуть и никогда больше не всплывать, утолить жажду в их бездонной синеве. Его нос, который хотелось осыпать дождём нежных поцелуев. Его шрам — след жестокой войны, который хотелось обводить кончиками пальцев, вновь и вновь ощущая шероховатость. Его волосы — шёлковые волны, которые хотелось перебирать пальцами, зарываться в них и теряться в их мягкости. Он обожал его голос — тихий, бархатный, такой чарующе нежный, что каждое слово ласкало слух. И его смех — чистый, искренний, тот самый звук, ради которого хотелось совершать невозможное, лишь бы слышать снова и снова. И его интонации — бесконечно богатые, переливающиеся, словно музыка, написанная небесами. И его ладони — тёплые, мягкие, столь родные, что в их прикосновении растворялись все страхи мира. И его крылья — белоснежные, сияющие, к каждому перу хотелось прикасаться вновь и вновь, пока сердце не разорвётся от переполняющей нежности. Он обожал его поцелуи — такие нежные и глубокие, что внутри рождался трепет, словно сердце начинало биться в особом ритме только для него. Любил каждое прикосновение — лёгкое, но полное тепла, от которого по коже прокатывались искры, а в животе взлетали сотни невидимых бабочек. Каждый разговор с ним был словно маленькое чудо: слова лились мягко и спокойно, но в то же время оставляли в душе след, сияющий дольше любой мелодии. После этих встреч он ощущал невероятную лёгкость, будто весь мир становился ярче и теплее, а радость переполняла его до краёв, превращая обычный день в праздник. О, как же он его обожал! Так страстно, так отчаянно, и знал, что ему обязательно ответят тем же. — Я люблю тебя, Хаджиме, — тихо шепнул ему в губы Сейшу, мягко поглаживая его по щеке, прижимаясь к нему лишь сильнее, — всё равно, что будет. Всё равно, если узнают, я хочу быть с тобой. — Я тоже. — не раздумывая, ответил Коконой, — я тоже… Их связь — запретная. Они не должны быть вместе. Коли кто узнает, их вдвоем просто сочтут предателями, убьют и отправят в небытие, где они, потерянными душами, будут скитаться в тумане вечность. Но Хаджиме было всё равно. Он был готов пойти на все ради Инуи. Ни демоны, ни ангелы, ни ад, ни рай ничего не стоят, если его не будет рядом. Какой прок от жизни, если он потеряет столь любимый свет? — Давай улетим подальше, — сказал Сейшу, заглядывая любовно ему в глаза так, — улетим туда, где нас никто никогда не найдёт. Отринем всё… Коконой не дал словам распасться в воздухе. Он не стал отвечать — вместо этого прикоснулся к губам Сейшу; сначала невесомо, а затем — совершенно мягко. Это поцелуй, в котором не было ни страха, ни расчёта; в нём читалась готовность: даже если за ним последует гибель — он выберет её ради этого мгновения. Губы соприкасались, и мир вокруг будто затихал, уступая место только биению их сердец. — С тобой… куда угодно, — прошептал он, и каждое слово звучало решительно. Белые крылья медленно сомкнулись вокруг него, накрывая, укутывая, словно саван из света. В их сиянии тонули очертания чёрных демонических перьев; свет и тьма переплелись и слились воедино.  И не было в этом мире ничего прекраснее.