Недосказанное

      Чу тихо стонет и закидывает голову, его ногти вцепляются в обивку старого кресла, а пальцы ног поджимаются. Между его бедер удобно устроилась голова с длинными черными волосами, за которые оказалось так удобно держаться. Они мягкие, послушные, за них можно ухватиться, как за штурвал, и направлять их обладателя в нужном темпе.              «Атлан, будь добр, зайди ко мне после ужина. Хочу уточнить некоторые координаты». Капитан никогда не называет его новым именем. Всегда это долгое, протяжное и неподходящее пирату имя. Но Чу не против. По правде говоря, капитан единственный, кому он разрешает так к себе обращаться.       Капитан единственный, кому он разрешает грубо прижать себя к толстой деревянной двери каюты через мгновение после того, как он в нее зайдет. Только ему он позволяет впутать пальцы в густые серебряные волосы и утянуть себя в тягучий поцелуй. Только ему он разрешает не объяснять своей выходки, хватаясь за темные, черные пальцы, прижимать запястья выше своей головы.       Капитан Алмаил выше. Он заставляет тянуться к себе, вставать на цыпочки и вытягивать шею, на которой сразу же оказываются тонкие пальцы в изящных кольцах. Они поглаживают темную, почти обсидиановую, кожу с полосами шрамов, прижимают к себе ближе, не дают шанса отпрянуть.       – Что на тебя наш... – Чу пытается вклинить глупый вопрос между поцелуями, которые не дают ни единого шанса мыслить четко. Строгий с командой, он плавится, как масло, в чужих руках. Прижимается еще ближе, пытается перехватить инициативу, слегка кусая бледные губы.       Но его перебивают, сильнее вжимая в дверь, тянут к себе за бедра, выпуская запястья из крепкой хватки. Черные пальцы сразу же цепляются за красную рубаху капитана, сминают ее, вытаскивая тем самым из-за кожаного пояса. У Чу кружится голова от запаха своего капитана, от его губ переходящих на скулу и шею, от напора, с которым его не хотят выпускать из объятий.       Даже сейчас, когда его рот оказался свободен, он не пытается задать вопрос снова. Вместо этого прикусывает нижнюю губу и открывает шею для засосов. Чу знает, что его кожа пышет морем, он на вкус как соль и водоросли, но капитану все равно. Он хочет сожрать своего колдуна, выцеловывает засосами каждый миллиметр его шеи. Ему его мало, он иногда сам тихо стонет от того, что Атлан не пытается вырваться из крепкой хватки, его Атлан не собирается этого делать.       – Черт, не могу больше скрываться. – Чу понимает, что тот имеет в виду. Алмаил слишком любит своего колдуна, до сумасшествия и одурения. Но он так боится сказать об этом команде. Сразу пролезет слух о том, как Чу стал правой рукой капитана. И всем плевать, что это не так, что Чу просто охерительно хорош в бою, что он отлично ориентируется в море и ни разу за десятки лет не променял команду.       Капитан не хочет афишировать, обозначать свои права на Чу, которого готов не выпускать из каюты целыми ночами. Из-за этого они видятся наедине крайне редко. Где-то в промежутками между боями с ковалерийскими судами и поисками новых артефактов. И, если Чу переносит это нормально, то Алмаил сходит с ума и чуть ли не скулит от того, что не может каждый день зажимать дроу в каждом углу корабля.       – Это был твой выбор. – Чу не улыбается – мстительно скалится напротив чужой макушки.       – Для твоего же блага. – Алмаил отстает от шеи, на которой остаются еле заметные следы его губ и укусов, и, положив руки на талию, ведет Чу к своему креслу.       – Врешь. – Чу падает в кресло, как только ноги касаются его обивки. То надсадно скрипит под чужим весом и подстраивается под него. Капитан безоговорочно садится рядом на колени, цепляется за ткань поношенных брюк и тянет на себя. Сжимает бедра в руках, пододвигает ближе к себе, после чего склоняется к ним, кусает, целует и оставляет еще больше засосов.       У Чу прекрасные ноги с крепкими, сочными бедрами, между которых так обожает находиться капитан. Он всегда с силой сжимает их в ладонях, пододвигает к своему лицу, закидывает себе на плечи, вдыхая мускусный запах чужой кожи. Подцепив пальцами нижнее белье, он стаскивает его и откидывает вместе со штанами.       – Ни в коем случае. – Шершавая рука мягко берет в ладонь возбужденный член Чу, медленно ведет по нему, оглаживает влажную головку. Пальцы капитана умело доставляют ласку: мужчина в его кресле возбужденно вздыхает, подается бедрами навстречу и томно смотрит сверху-вниз на Алмаила.       Тот плавится под пристальным взглядом, скидывает сильные ноги со своих плеч, разводит их в стороны и, направляя чужой член рукой, берет его в рот.       Чу тихо выпаливает ругательство, подаваясь на плотно обхватившие его губы, и вплетает длинные пальцы в темные волосы. Алмаил подчиняется, берет глубже, не забывая помогать себе рукой. Двигается медленно, в своем любимом темпе, иногда издавая приглушенные стоны и с силой проводя ногтями по бедрам в шрамах. И Чу может поклясться на крови: его глаза закатываются каждый раз, когда головка проходит по небу, упирается в щеку и проскальзывает в горячую глотку, а пальцы от такого рефлекторно сжимаются в длинных локонах, заставляя Алмаила брать еще глубже и двигаться еще быстрее, пока челюсть не начнет болезненно саднить.       Тогда дроу плавно отпускает длинные волосы, кладет ладонь на бледное лицо и нежно поглаживает скулу. Заставляет Алмаила отстраниться от своего занятия, проводит большим пальцем по нижней губе, измазанной в слюне и смазке, проталкивает его дальше в рот, ухмыляясь, когда его ноготь несильно прикусывают.       Алмаил встает на ноги спустя мгновение, тянет на себя мужчину, сразу же стискивая в объятиях. Он вовлекает Чу в очередной поцелуй, довольно мычит, когда ему отвечают, и незаметно подталкивает его к кровати.       Чу тихо охает, когда они вдвоем спотыкаются и вместе падают на матрас, в который его сразу же вдавливают. Руки капитана сразу начинают шастать по остаткам его верхней одежды, с жадностью и напором раздевая, откидывая в сторону мятую рубаху, цепляясь за бесконечные бусы, отблескивающие на темной коже длинными тонкими лучами.       – Их тоже снимешь? – Шутя, хмыкает Чу и очерчивает пальцем пуговицы из перламутра на вычурной рубахе. Те, повинуясь колдовству, в одночасье ссыпаются на пол, жалобно звякая о доски.       – Порву же. – Алмаил уделяет пуговицам лишь секунду своего внимания, опускается ниже к лицу Чу, соприкасаясь носами. – Тебе нравится тратить силы на ерунду?       – Мой капитан слишком занят, чтобы самостоятельно снять с себя одежду.       Алмаил смазывает чужую едкую улыбку очередным поцелуем, вдавливает дроу всем телом в кровать, находит запястья, заводя их над головой и прижимая к простыням. Те слабо дергаются в неудачной попытке вырваться из хватки, и снизу слышится довольное мычание. Чу прогибается в пояснице, прижимается ближе к своему капитану, возбужденно закатывает глаза, когда от перевозбуждения в животе скручивается тугой узел, а Алмаил все медлит и словно мучает, не дает того, что ему нужно.       Вскоре Алмаил отпускает запястья, гладит бока и резко переворачивает Чу на живот. Тот приподнимается на локте, рука в кольцах ложится на темную шею, бусины впиваются в кожу, и дроу недовольно стонет, откидывая голову на плечо капитана.       – Вот поэтому… – Алмаил достает кинжал из-за кожаного пояса и одним аккуратным движением срезает нити бусин на чужой шее. Те распадаются, соскальзывают на кровать, отблескивают свечной свет, некоторые звенят рядом с перламутровыми пуговицами. – … я хотел их снять.       Чу заворожено смотрит на звездные блестки, продолжающие по инерции кружиться по постели, и поворачивает голову к Алмаилу, оставляет поцелуй на его скуле, заставляет втянуть себя в поцелуй, пока тот пытается расстегнуть ремень одной рукой.       – Не жалко? – Шепчет дроу, когда капитан спускает штаны к своим сапогам и возвращает ладонь на талию.       – Починишь ведь… – Алмаил льет на копчик холодное масло, продолжает поглаживать и сжимать шею, иногда припадая к ней поцелуями, вдыхая морской шторм с лилово-черной кожи.       Чу хочет снова как-то подколоть капитана, но все мысли разбиваются о стон. Который он издает, как только Алмаил плавно входит в него, скидывая с себя и вжимая в постель. Обе руки держат его за талию, бедра задают привычный для обоих темп, при которых все, что может сказать Чу, это просьбы не останавливаться, держать его крепче и сбитые на полуслове фразы.       Он мнет простынь, сталкивается пальцами с полудрагоценными бусинами, и покрывается мурашками, когда Алмаил наклоняется к нему и начинает стонать на низкой ноте прямо в сгиб шеи рядом с ухом. Чу видит перед собой шквал морских волн, разбивающихся о волнорезы, чувствует, как древняя магия трепещет в нем, практически душит. Он не замечает, как серебряные волосы путаются, клеятся к влажным щекам и попадают в рот. Он может только подаваться навстречу, хрипло стонать и сильнее прогибаться в спине, пока оба не закончат, обессилено упав на кровать.       Чу лежит на капитанской кровати. Его поза расслаблена: он лежит на животе, одно колено согнуто, голова с растрепанными волосами лежит на сгибе локтя. Алмаил не видит его лица из-за своего рабочего стола, но слышит размеренное дыхание, следит за тем как двигается спина вслед за вздымающейся и опускающейся грудью.       – Ты пялишься, – устало констатирует Чу, не поднимая головы.       – Допустим. – Алмаил тоже не поворачивается на голос. Бледные пальцы, слегка испачканные в чернилах, методично заполняют капитанский журнал с отчетами.       За бортом идет дождь, капли которого врезаются в окна капитанской палубы, дальше стекая по стеклу. Они отражаются на черной коже, которая словно впитывает в себя лунный свет за окном. Тени капель закрывают собой мелкие полоски шрамов на пиратской коже, пятнами ложатся на блестящие в свете свечей серебряные волосы. Отдохнув, Чу начинает собирать свои вещи и сгребать в карманы бусины, иногда посматривая на Алмаила.       – Так что там с координатами? – Чу садится на край стола, доставая из ящика портсигар с капитанскими самокрутками. Дым почти сразу окутывает их рабочее место, и оба наконец занимаются делом.       Освобождается колдун ближу к утру, устало заваливаясь в каюту и в темноте ища свой гамак. Он никогда не оставался на ночь в постели капитана, показывая тем самым некоторую обиду на то, что тот не хотел афишировать команде их отношения. Рука сверху протягивает бутылку дешевого рома, затем с гамака, висящего над Чу, спрыгивает один из моряков.       – Сегодня дела заняли больше времени? – шепотом спрашивает мужчина лет сорока.       – Есть такое, – дроу делает глоток и потирает свою шею. – Надвигается шторм, пришлось искать пути отхода. Возможно, будет остановка на суше.       – Он все еще стоит на своем?       Чу непонимающе вскидывает брови.       – Да, конечно, этот артефакт сейчас является нашей первостепенной задачей, поэтому нам стоит…             Мужчина хрипло смеется и кладет большую шершавую ладонь на плечо собеседника.       – Вы, эльфы, вроде живете дольше нас, но порой у вас бывает все только сложнее, чем у людей.       – Эй, ты о чем? – Чу залезает в свой гамак, закидывая одну ногу на другую. – Мы же все еще говорим о координатах?       – Нет, конечно, нет… – моряк рассеяно смотрит прямо в прозрачно-серые глаза. Он пытается начать фразу, но каждый раз только фыркает, будто посмеиваясь то ли над собой, то ли над самим разговором. Он тоже потягивает ром из бутылки и, набравшись смелости, говорит: – Вся команда знает, и, поверь, никто не против. Тут скоро начнут ставить ставки, кто из вас быстрей расколется.       Чу пытается возразить, но моряк запрыгивает обратно, оставляя разговор висеть недосказанным грузом в их углу каюты.       Этой ночью Чу не спит, слушает шум волн, бьющихся о борт, пьет оставшийся в бутылке ром и не перестает думать о том, что было ему сказано. Его укачивает, и Чу кажется, что он впервые задумывается о чувствах.