Скованная страсть

            Тосканское солнце, теплое и щедрое, заливало светом террасу старого каменного дома. Воздух был густым от аромата цветущего жасмина и свежеиспеченного хлеба. Где-то вдалеке, за кипарисовыми аллеями, слышался мерный перезвон колоколов — в деревне шла утренняя месса.       На террасе, за столом, грубо сколоченным из старого дуба, царил творческий хаос. Повсюду были разбросаны листы с акварельными эскизами, образцы тканей, чашки с давно остывшим кофе. Маша, загорелая, с светлыми прядями, выбивающимися из небрежного пучка, что-то увлеченно рисовала. На ее запястье по-прежнему блестел тот самый золотой браслет. — Мамочка! Смотри! — раздался звонкий голосок.       Из-за угла дома выбежала маленькая девочка лет трех с хвостиками-поросятами и огромным, в половину ее роста, подсолнухом в руках. Лиля. Ее голубые глаза, точь-в-точь лаурины, сияли восторгом. За ней, ковыляя и смешно переваливаясь, бежал пушистый щенок тосканской овчарки. — Красота какая! — воскликнула Маша, откладывая карандаш и подхватывая дочь на руки. — Это же самый большой подсолнух во всей Тоскане! Мы его обязательно нарисуем. — И Паоло тоже! — требовательно заявила Лиля, тыча пальчиком в щенка. — И Паоло тоже, — засмеялась Маша, целуя ее в макушку.       В этот момент из дома вышла Лаура. Она была в простых льняных брюках и белой рубашке, рукава которой были закатаны по локти. В руках она несла поднос со свежесрезанным арбузом и графином с лимонадом. Ее волосы, посеребренные у висков, были собраны в низкий хвост. На лице лежало выражение глубокого, абсолютного покоя. — Я вижу, наши художники уже вовсю творят, — улыбнулась она, ставя поднос на стол. Ее взгляд скользнул по эскизам, и в нем вспыхнула искра профессионального интереса. — Новый проект? — Для галереи в Сиене, — кивнула Маша, позволяя Лиле устроиться у себя на коленях и вручив ей кусок арбуза. — Серия принтов «Солнечные дети». Вдохновлено нашим местным сорванцом.       Лаура села рядом, обняла Машу за плечи и посмотрела на дочь, которая усердно пачкала арбузом лицо и руки. — По-моему, сорванец вдохновляет скорее на абстрактный экспрессионизм, — пошутила она.

***

            Их маленькая галерея-бутик в соседнем городке стала местной достопримечательностью. «Ла Лимонайа» — «Лимонный сад» — совмещала в себе мастерскую, где Маша создавала свои работы и проводила мастер-классы для местных детей, и выставочное пространство, где Лаура с присущим ей безупречным вкусом выставляла на продажу работы местных ремесленников и, конечно, коллекции Маши. Это был не бизнес в прежнем понимании, а скорее дело души, приносящее скромный, но стабильный доход и, главное, радость.       Их жизнь текла медленно и глубоко, как тосканская река. Не было больше звонков в пять утра, стрессовых совещаний, папарацци у ворот. Были утренние прогулки по холмам, совместные завтраки, долгие вечера за разговорами и вином. Были ссоры, конечно, — Лаура со своим перфекционизмом иногда не могла смириться с творческим беспорядком Маши, а та, в свою очередь, злилась на ее излишний контроль. Но это были живые, настоящие ссоры, которые всегда заканчивались примирениями — страстными, нежными, укрепляющими их связь.       Иногда, очень редко, из большого мира доносились отголоски. Новость о том, что Альберт Лукин, избежав тюрьмы благодаря дорогим адвокатам, доживает свой век в полном забвении и одиночестве где-то в Швейцарии. Слух о том, что империя «Лукиных» распалась и была поглощена конкурентами. Кире удалось сохранить часть своего дела, она стала успешным галеристом в Лондоне и время от времени приезжала в гости, привозя дух большого города и дорогие подарки для Лили.       Однажды вечером, укладывая Лилю спать, Маша читала ей сказку. Девочка, уже почти уснув, прошептала: — Мама, а дедушка… он злой? Маша замерла, затем мягко погладила ее по волосам. — Дедушка… очень заблудился. Но теперь он далеко и никогда нас не побеспокоит. — А у других детей есть дедушки, — заметила Лиля. — Хорошие. — У тебя есть бабушка Ирина, — напомнила ей Маша. — И она тебя очень любит.       Ирина, осевшая после развода в Париже, стала частой и желанной гостьей. Она обожала внучку и наконец-то раскрылась как художница, увлеченно рисуя акварелью тосканские пейзажи.       Когда Лиля уснула, Маша вышла на террасу. Лаура сидела там, глядя на заходящее солнце, окрашивающее холмы в пурпур и золото. В руках она держала старый, потрепанный альбом с фотографиями. — Смотри, — сказала она тихо, показывая Маше снимок. — Москва. Мой старый кабинет. Кажется, это была жизнь какого-то другого человека.       Маша присела на перила рядом с ней, обняла за плечи. — Скучаешь?       Лаура задумалась, затем покачала головой. — Нет. Иногда скучаю по драйву. По азарту. Но не по той цене, которой он тогда приходился. — Она закрыла альбом и отложила его в сторону. — Здесь… здесь я живу. По-настоящему. Впервые в жизни.       Она посмотрела на Машу, и в ее глазах светилась та самая, обретенная здесь, тихая и глубокая любовь. — Спасибо тебе. За то, что осталась тогда. За то, что подарила мне все это. — Она положила руку на руку Маши, на тот самый браслет. — Я бы ни на что не променяла наш лимонный сад и наши краски на все небоскребы мира.       Маша наклонилась и поцеловала ее. Поцелуй был вкусом спелого арбуза, тосканского солнца и безмятежного счастья.             Где-то внизу, в долине, запели цикады. Наступала еще одна тихая, бесконечно дорогая их сердцу тосканская ночь. Они сидели вдвоем, слушая эту музыку, и знали, что самое большое их произведение искусства — не картины в галерее и не коллекции одежды, а эта жизнь. Их жизнь. Выстраданная, завоеванная и бесконечно любимая.