Второй шанс

Он ждал этого момента мучительно долго. Так долго, что уже почти перестал надеяться, что он когда-нибудь произойдет. Несколько месяцев, показавшихся вечностью; наказание, превратившееся в невыносимую пытку. Не для тела — его физическая оболочка совсем не пострадала, — но для души, оказавшейся в ловушке собственных чувств. Боль, сожаление, тоска… и бесконечное чувство вины, что с каждым днем становилось лишь сильнее. Они стали его извечными спутниками, сопровождавшими каждый миг его существования и вместе с тем дарившими ему давно утраченный смысл. Эти чувства безжалостно терзали архангела изнутри, но в то же время служили напоминанием о прошлом. О том, что когда-то случилось. О непоправимой ошибке, которую он совершил, и о чудовищной цене, которую им всем пришлось за нее заплатить. Именно они не давали ему опустить руки и сдаться, как бы порой сильно этого не хотелось, они же гнали его вперед, заставляя несмотря ни на что продолжать бороться, всеми силами цепляться за жизнь и подаренный ему еще один шанс… и все это ради робкой, призрачной надежды, что продолжала цвести в нем одиноким тонким ростком среди сожженного пепелища. Все это время он жил лишь мыслями о ней и об их предстоящей встрече. Они стали для него лучом света в непроглядной темноте. Спасительным кругом в бушующем вокруг океане безумия. Единственным, что по-настоящему имело значение. Он думал о ней. Вспоминал. Часто. Много. Почти постоянно. Раз за разом мысленно возвращался в безвозвратно утерянное прошлое, где все было совсем иначе. Где она была рядом, еще живая и теплая; где он держал ее в своих руках и целовал мягкие губы; где она заливисто смеялась в ответ, а он украдкой любовался ею. Ее прекрасной улыбкой, нежной красотой и глазами, что сверкали ярче сотен тысяч звезд, наполненные искренней любовью к нему и… самой жизнью. Там, в его воспоминаниях, они оба были счастливы. Пусть недолго, но были. Это одновременно и согревало его сердце, залечивая шрамы, оставленные временем и пережитой утратой, и в то же время ранило еще сильнее, напоминая о том, чего он был лишен. Не просто любимой женщины, ради которой был готов пойти на все, но и их совместного будущего, о котором они оба так мечтали и которое у них так безжалостно отняли. Думая об этом, он каждый раз ощущал, как внутри поднимались совсем иные чувства: злость, что заставляла кулаки сжиматься, ярость, огнем разгоравшаяся в серых глазах, ненависть, ядом медленно разливавшаяся по телу… однако самым сильным из них была жажда мести. Пережив предательство, обернувшееся самой большой трагедией в его жизни, Микаэль отчаянно желал отомстить. За себя, утратившего веру в то, что прежде считал непоколебимой истиной, за друзей, каждый из которых оказался лишь пешкой в чужих руках, но сильнее всего — за нее. За хрупкую невинную жизнь, которую они сгубили. За девушку, что была рождена смертной, что перенесла столько боли и страданий в своей жизни, что никогда не имела белоснежных крыльев и способностей… но душой была чище всех ангелов вместе взятых. И даже это не спасло ее от кары небес… Архангел мог бы многое им простить… многое, но не это. Они лишили его ее — самого дорогого, что было в его жизни, — и это стало их самой большой ошибкой. Возненавидев тех, кому еще совсем недавно служил, он добровольно перешел на сторону врагов, заключив сделку с тем, кто называл себя богом тьмы. Микаэль отдал ему все, что у него было: свою свободу, волю, жизнь — поклялся верно служить до конца своих дней, а взамен попросил лишь одного. Невозможного, но такого желанного. Вернуть ему Одри. И Шепфамалум согласился, пообещав исполнить его желание, когда придет время. Он не уточнял, когда это случится, а потому Микаэлю оставалось лишь ждать и верить, что рано или поздно этот момент настанет. Он представлял его множество раз, думал об этом каждую свободную секунду, жаждал так сильно и так отчаянно, что был готов встать на колени и молиться… молиться до тех пор, пока его просьба не будет услышана. Он знал, что как раньше уже никогда не будет; знал, что своим решением — слабостью, эгоизмом, — обрекал Одри на бесконечные муки, на вынужденное существование в этом новом жестоком мире; знал, что никогда не простит себя за это… знал, но все равно продолжал надеяться. Знал, но… …все равно оказался не готов столкнуться с реальностью. С той реальностью, в которой она стояла совсем рядом, всего в нескольких шагах от него, и стеклянным взглядом смотрела вперед. Не на него — в пустоту перед собой, не замечая ничего вокруг. Внешне она была точно такой, какой он ее запомнил. Маленькая, хрупкая и по-прежнему невероятно красивая. Ни смерть, ни время, проведенное в заточении у бога тьмы, не сумели уничтожить ее красоты, хоть и попытались ее скрыть за излишней бледностью, худобой и множеством шрамов, оставшихся на коже после долгих пыток. Но даже так она осталась прекрасна… если бы только он не знал, что за этим безупречным фасадом была спрятана бесконечная боль и страдания, которые ей пришлось пережить, чтобы сейчас оказаться здесь. И все по его вине. Глядя на нее, Микаэль почувствовал, как сердце болезненно сжалось в груди. Захотелось подойти, обнять, утешить… прошептать что-то ласковое, сказать, что все будет хорошо, что он рядом и больше не позволит никому навредить ей. Бесконечные слова, которые все это время он раз за разом повторял в своей голове, обращаясь к ней, вертелись на языке, горьким ядом обжигали горло, но так и не сорвались с его губ, вдруг став совершенно бессмысленными. Тело инстинктивно дернулось, но тут же застыло, словно статуя, подчиненное его железной воле. Осознавая всю степень своей вины перед ней, Микаэль просто не посмел приблизиться к ней. Как и что-либо сказать, прекрасно понимая, что никакие извинения не исправят того, что уже было сделано. Что ни одно его слово не залечит оставленные богом тьмы раны и не вернет желанного покоя, которого ее лишили, против воли вырвав из ледяных объятий смерти. Ощущать свою беспомощность было больно. Но еще больнее было видеть ее такой — разбитой, сломленной и глубокой несчастной. Измученной и опустошенной. Бледной тенью той светлой и улыбчивой девушки, которой она была когда-то. Ее внутренний свет потух, и осталась лишь бесконечная тьма. Тьма, которую в ней искусственно взрастили. Тьма, которую она не хотела. Тьма, от которой бежала всю свою жизнь, но которая все равно нашла ее, уже после смерти, оживив мертвое сердце и сделав ее слугой Шепфамалума. Микаэль ненавидел себя за то, что сделал. За то, что стал причиной ее страданий. За то, что оказался слишком слаб перед своими чувствами к ней. Ненавидел… …и в то же время мысленно благодарил бога тьмы за то, что Одри снова была жива и сейчас стояла рядом с ним. Потому что, даже зная, через что ей пришлось пройти, и зная, сколько боли он принес ей своим решением, даже ненавидя себя за это, он не мог отказаться от нее. Потому что любил. Потому что хотел, чтобы она жила. Потому что без нее в его жизни не было смысла. Потому что она была единственной причиной, чтобы бороться. Уже не за небеса, что отвернулись от них, воткнув нож в спину, но за себя. За них. За их будущее. Пусть сейчас оно казалось темным и пугающим, неясным и далеким, где-то в глубине души Микаэль по-прежнему верил — или очень хотел верить, — что у них еще есть шанс. Небольшой, но все-таки шанс. И ради него он был готов пойти на все. Биться за двоих — если у нее не осталось сил. Ждать, сколько потребуется — если она пока была не готова довериться ему снова. Он был готов собственными руками уничтожить небеса, человечество, Шепфамалума, да хоть весь мир — если это будет нужно. Все что угодно… …лишь бы только вновь — хоть раз, — увидеть ее улыбку, увидеть ее… счастливой. Микаэль не надеялся искупить свою вину — слишком велик был ее груз, — но хотел хотя бы попытаться что-то исправить. Пока еще — или же если? — можно было что-то исправить. Судьба подарила ему второй шанс, и он должен был… нет, обязан был его использовать. Пусть прямо сейчас он не мог ни на что повлиять, но он все еще был жив, как и она, а это значило, что для них еще ничего не закончилось. Нужно было только дождаться подходящего момента, а затем воспользоваться им, чтобы попытаться все изменить. Переломить ход в войне и склонить весы в свою сторону… И, может быть, тогда у них появится реальный шанс победить. Разумеется, Микаэль осознавал всю ненадежность своего «плана», состоявшего лишь из размытых непоследовательных мыслей в его голове, и все же его наличие, пусть и мнимое, придавало ему сил. Сил… и уже, казалось бы, давно забытого искреннего желания жить, которое внезапно с новой силой вспыхнуло внутри. Он почувствовал его впервые за четыре года, с тех пор как в тот роковой день оказался в Снежной Долине и увидел ее тело, неподвижно застывшее на холодном снегу, и его пламя опалило Микаэля так сильно, что вместо тепла оставило за собой лишь боль. Пронзительно острую, яркую… Она резко сдавила его грудь, выбивая из легких судорожный вздох. Слишком громкий, слишком отчаянный, слишком… неуместный в повисшей между ними тишине. Пытаясь скрыть собственную слабость, что так не вовремя вырвалась наружу, архангел тут же отвел взгляд в сторону. На короткое мгновение прикрыл глаза и медленно выдохнул. Постарался успокоиться и взять себя в руки. Однако в этот раз вернуть привычный контроль оказалось гораздо сложнее. Пусть он и не видел ее, но всем своим существом — кожей, телом, душой, — по-прежнему ощущал ее присутствие, и это сбивало с толку. Пальцы невольно вцепились в края рубашки, сжимая с такой силой, что раздался тихий треск. Неожиданно захотелось… сбежать. Сбежать от себя, от нее… от последствий собственных ошибок. Сбежать, чтобы перестать думать, чувствовать… чтобы прекратить эту мучительную пытку, которой обернулась для него их встреча. Но Микаэль не сдвинулся с места. Даже не пошевелился. Лишь крепче сжал пальцы, впиваясь ногтями в кожу. Овладевшая им на миг слабость разозлила мужчину. Архангел невольно вспомнил, сколько времени ждал этой встречи, что отдал за нее… и с горечью подумал о том, как легко мгновением назад был готов от всего этого отказаться. Вспыхнувшая было злость тут же сменилась отвращением к самому себе. Микаэль резко тряхнул головой, отгоняя крамольные мысли, а затем, окончательно придя в себя, вернул лицу прежнюю невозмутимость и медленно обернулся. Буквально заставил себя обернуться. Но в ту же секунду снова замер, неожиданно столкнувшись с чужим взглядом. Стоя посреди гостиной, Одри смотрела прямо на него. Впервые с той самой минуты, когда, переступив порог комнаты, оказалась с ним наедине. Ее глаза, лишенные всяких эмоций, по-прежнему оставались пустыми, однако теперь в них появилась осознанность, которой не было прежде. Словно она только сейчас поняла, кто стоит перед ней… Заметив, что он снова смотрит на нее, девушка едва заметно вздрогнула, но не произнесла ни слова, продолжая молча смотреть. Но даже одного ее взгляда оказалось достаточно, чтобы оставить в его груди дыру. Там, где еще совсем недавно билось бессмертное сердце, стало непривычно пусто… будто она высосала из него все эмоции и чувства и заразила своей пустотой. Кажется, одно из его желаний все же исполнилось… жаль только, что от этого он не испытал ни радости, ни облегчения. Лишь болезненную тоску, отозвавшуюся внутри тихим эхом. Микаэль сделал шаг — короткий порыв, прорвавшийся сквозь железную броню самообладания, — но тут же остановился. Не нашел в себе сил подойти ближе. Побоялся спугнуть, причинить еще больше боли… дать ей еще один повод ненавидеть себя. Между ними оставались какие-то жалкие несколько метров, но сейчас они ощущались развернувшейся под ногами пропастью, которая все сильнее отдаляла их. Когда-то они шептали друг другу признания в любви и строили совместные планы на будущее… …а теперь не могли вымолвить и слова. Какой странной и жестокой была эта жизнь. Словно чужие люди, они застыли друг напротив друга и не могли найти в себе силы, чтобы начать тяжелый разговор. Но ее Микаэль за это не винил. Винил лишь себя — за трусость, за слабость, за то… что вместо того, чтобы обнять ее и сказать, как сильно он по ней скучал (о чем мечтал все это время), он продолжал стоять истуканом, будто бы все, что было раньше, больше не имело никакого значения. Но это была неправда. Его чувства к ней остались неизменны. В отличие от обстоятельств, столкнувших их вновь. Если бы он мог… он бы в ту же секунду, не раздумывая, бросился к ней. Но он не мог, и эта невозможность медленно убивала его изнутри. Все, что он мог — смотреть ей в глаза и безмолвно просить умолять о прощении, надеясь, что она все поймет. Увидит в его глазах тень искреннего раскаянья, услышит его беззвучный зов и… возможно, когда-нибудь сможет его простить. О большем он не смел и мечтать. И Одри увидела. Услышала. Мгновенно все поняла, стоило ей лишь разглядеть в его глазах подтаявший лед — бледное отражение тех чувств, что раздирали его изнутри. Поняла, но не простила. Потому что… — Мне не за что прощать тебя, Микаэль. …потому что она никогда и не винила его за это. Ни за свою смерть, ни за его выбор. …потому что видела, что он принес ему не меньшую боль, чем ей. А видеть его мучения было невыносимо. Даже сейчас, когда она сама мучилась. Даже зная, что это он обрек ее на эту пытку. …потому что она по-прежнему его любила. Вопреки всему и несмотря ни на что. Любила, а потому сделала первый шаг — медленно приблизившись, потянулась к нему и осторожно, почти робко коснулась его щеки. Ледяной холод его кожи обжег руку, но она не вздрогнула, не попыталась отдернуть пальцы… напротив, сильнее прижала ладонь, словно пытаясь растопить этот лед. И в нем, и в самой себе. Микаэль в ответ едва слышно выдохнул и на мгновение прикрыл глаза, наслаждаясь ее прикосновением — неожиданным, но таким отчаянно желанным, — а после поднял руку и накрыл ее ладонь своей. Чуть сжал и аккуратно переплел их пальцы. Касаться ее вновь, спустя столько времени, было так непривычно… и в то же время это ощущалось таким правильным, словно весь мир — и он сам, — существовал лишь ради этого прикосновения. Вероятно, это же чувствовала и она, потому что в следующее мгновение их взгляды встретились вновь, и Одри едва заметно улыбнулась. Лишь самыми уголками губ, что на мгновение слегка дернулись вверх. Однако и этого оказалось достаточно, чтобы Микаэль почувствовал, как хрупкий росток внутри него распустился нежным бутоном и надежда, что все эти несколько месяцев жила в нем, сменилась тихим, но искренним счастьем. Бесконечная темнота, окружавшая его, отступила, и он впервые за долгое время увидел свет. И не просто увидел, но ощутил его тепло, что так ласково коснулось его, согревая не только кожу, но и давно продрогшую в снегах душу архангела. И он, забыв обо всем, потянулся к нему… Осторожно обхватил ладонями ее лицо и, наклонившись, дотронулся губами теплого лба, оставляя поцелуй. Короткий, но полный нежности, любви… и бесконечной благодарности, которую он бы не смог выразить словами. После чего слегка отстранился и вновь заглянул ей в глаза. Увидел, что они блестели от слез, и тут же приник снова. Трепетно коснулся мокрых ресниц, век, собирая губами теплую влагу, скользнул по коже, выцеловывая каждый сантиметр, словно извиняясь за боль, которую причинил… и, не отрываясь от ее лица, такого прекрасного, родного, любимого, сбивчиво, словно боясь не успеть сказать, словно пытаясь наверстать все то время, что прежде молчал, зашептал: — Я все исправлю, слышишь? Все… Сделаю все, чтобы вытащить тебя из этого ада… Убью любого, кто встанет у меня на пути…кто посмеет сделать тебе больно… Заставлю каждого пожалеть об этом… Обещаю, мы выберемся отсюда… Снова станем свободными… Никто нам больше не помешает… никто — он резко споткнулся, словно обжегся о собственную мысль, но все же заставил себя договорить, — никто больше не отнимет тебя у меня. Только поверь… — однако в последний момент его голос все же предательски дрогнул, и слова, что были просьбой, вдруг прозвучали как мольба. — Прошу поверь мне… Потерявшись в нахлынувших чувствах, Микаэль не сразу заметил, как и сам заплакал. Как контроль снова треснул, а затем окончательно надломился, разбиваясь вдребезги. Как по его щекам потекли те же самые слезы, что он так старательно стирал с ее лица… Жгучие, соленые, полные боли. Осознал это, лишь почувствовав, как ее пальцы бережно стирают их, но даже тогда не смог остановиться. Слишком долго держал все в себе, слишком долго жил, дышал этими чувствами… Они оба плакали, но слезы их были не наказанием, а исцелением. Искуплением, в котором они так сильно нуждались. Признанием, которое так и не прозвучало вслух, но пробудило в них то, что, казалось, уже давно погибло, похороненное под обломками новой реальности. В эту минуту, стоя в объятиях друг друга, они оба словно воскресали после долгого сна. Кто-то из них — заново, а кто-то — впервые, но обоим еще предстояло научиться с этим жить. Перестать цепляться за прошлое, которого уже было не вернуть, и, наконец, принять настоящее. Таким, каким оно было. Принять, но не для того, чтобы сдаться, а для того, чтобы назло всем выжить и продолжить борьбу. — Я верю тебе. Ведь то, что еще недавно казалось мучительной пыткой, вдруг обрело смысл и стало вторым шансом. Шансом, который они не упустят… …и сделают это вместе.