Amor, ch’a nullo amato amar perdona

Где-то есть закон, утверждающий, что если один человек полностью захвачен страстью из-за другого, то другой должен быть охвачен ответной страстью. «Amor, ch’a nullo amato amar perdona» — «Любимым любовь велела любить».

Андре Асиман

      

      Самым непереносимым, казалось поначалу, будет терпеть на своей территории такого же отмеченного древним наследием ушедших чужака. Ощущать наглое переплетение всевозможных благоуханий в каждом уголке растревоженного особняка, привыкшего к статичности озерной глади. Но как беззаботный мальчишка колеблет неподвижность воды, с озорством бросая в неё камень — так Ричард заставляет все существо Рокэ заходиться волнистой рябью.       Рокэ с самой юности не терпел запаха подобных ему — плотного, объемного, заполняющего собой все пространство душка альфы. В такие мгновения хотелось броситься в бой — разорвать глотку соперника, и дорогого стоило взнуздать свою яростную, звериную природу, которой, словно в насмешку, судьба одарила младшего из сыновей соберано.       Отец смотрел с брезгливым отвращением, пытался смирить его демоническую сущность — но Рокэ остался неукротим. Алваро Алва, вероятно, об одном только жалел на смертном одре — о глубоких водах колодца, так и не забравших жизни младшего, проклятого сына.       Но, видит Леворукий, лучше бы Ричарду родиться подобным ему — сейчас Рокэ кажется, что без труда пережил бы он эти несколько лет в доме с запахом юного, входящего в свою силу альфы — в ком уже сейчас ощущается инстинктивно будущий соперник, — и отпустил на волю своего волчонка через три года — повзрослевшего и сильного.       Рокэ даже воздал бы хвалу одной из женщин рода Окделл, не посчитай она нужным хранить свою добродетель для супруга — чтобы Ричарда обошло стороной наследие четверых.       Но абвении не были милосердны к Рокэ, создавая Ричарда, герцога Окделла, омегой.       Сладковатый мёд, тёплое молоко — так Ричард пахнет при пробуждении, когда дыхание его ещё размеренное, прерывистое, а серые глаза продолжает застилать сонная хмарь. Даже степная Варастийская жара, полынь, травы и земля, запотевшие служаки, барсова кровь, на которую слетелись оголодавшие мухи, не могли перекрыть этой трепетной нежности, обещающей дом и покой, окутывающей, обволакивающей всем собой.       Ричард повсюду: иной раз закроешь глаза — и нет пыльной столицы; только хмурое, предгрозовое небо, вот-вот готовое обрушиться на поникшую от засухи землю алмазными брызгами живительного ливня — когда Ричард рассержен, и дышит загнанно, порываясь возразить Рокэ. Спорит с упоением о Кабитэле и Олларии, Дораке и Франциске; спотыкается об обидную подножку, пока они фехтуют — и не замечает, как чужие руки удерживают его от падения, — злится, не догадываясь, что Рокэ дразнит его специально: вдохнуть полной грудью этой чистоты, свободы, свежести северного горного воздуха.       И финальным аккордом, уменьшенным трезвучием этой сводящей с ума капеллы, разливается тёплый и пряный аромат разгоряченного купальнями тела, натертого блестящими маслами, не способными заглушить естественный телесный запах ascendens, одного из детей восхода, как называли омег в древнегальтарские времена — прямо сейчас, в тот миг, когда Ричард безбожно возбуждён.       Он дышит рвано, поверхностно, через силу проталкивает воздух в непослушное горло, — чтобы вновь приникнуть к губам Рокэ в голодном, зверином поцелуе; трепещет в его руках шалой птичкой. Слишком живой для привычного мира Рокэ, похожего на нищенствующую театральную труппу с картонными декорациями и жалкими суфлерами.       — Я хочу, — лепечет, отрываясь от приоткрытых для него губ, сам не осознавая, о чем просит.       Рокэ мягко отстраняет его, придерживает за плечи; смотрит, пытаясь понять, что заставило его оруженосца этим вечером толкнуть дверь комнат с причудливым резным узором — и бестолковым вихрем налететь на Рокэ, вместо поцелуев неумело прикусывать его губы изголодавшимся волчонком, и просить, смотря доверчиво, жадно, умоляюще.       Он даже не в охоте сейчас, осознает Рокэ. Будь это так — Рокэ дернул бы шнур, вызывая лекаря, поил бы Ричарда травяным отваром, успокаивающим лихорадку; позволил бы себе накрыть чужие руки — придержать для него чашку, конечно, чтобы не расплескалась в дрожащих ладонях. Оставил в ворохе белоснежных простыней — потяжелевшего от накатившего сна.       Ричард снова тянется к нему, склоняя голову — и Рокэ позволяет жадно пить себя, сминая губы в рваных поцелуях; каждый из них словно ответ на незаданный Рокэ вопрос — почему? Каждый поцелуй, каждый взгляд из-под полуопущенных ресниц — опасливый, изучающий, заинтересованный. Лукавый. Томящийся.       Его оруженосец — ascendens, омега, напоминает себе Рокэ — и следовало бы держаться подальше от его манящего жара, не позволить им совершить непоправимое, после чего не будет дороги назад.       Рокэ зацеловывает его подбородок, бросает взгляд на доверчиво подставленную, светлую, словно из фарфора выточенную шею — считает про себя по гальтарски, unus, duo, tres, quattuor, один, два, три, четыре — о, четверо ушедших, помогите. Ричард словно создан для него — ожившая скульптура, налившаяся жизнью в руках отчаявшегося, одинокого своего творца.       Зверь внутри требует оставить на нем свой след — чтобы каждый взглянувший отводил взгляд торопливо, опасаясь задерживаться глазами на Ричарде.       Ричард замирает выжидательно — и всхлипывает, когда вместо зубов на шее — присваивающих, ранящих — чувствует влажный, осторожный поцелуй.       — Если вы успокоились, юноша, и утолили своё любопытство, — Рокэ выпускает его из своих рук, словно оба они сейчас не сходили с ума от вожделения, — можете отправляться к себе.       Хватит, набатным колоколом стучит в голове. Так будет правильно — и кошки с ним, сердцем, в которое словно насквозь вонзилось острое, и зверем, жаждущим завыть. Так будет правильно.       Но привычный яд в голосе и колкие слова не помогают — весь сосредоточенный на своих ощущениях, Ричард и не думает слушать его. В пару движений оказывается рядом — задумчивый, принявший решение — и теперь, с сожалением думает Рокэ, даже все эсператистские святые с закатными тварями не поколебят его уверенности.       Ричард обнимает его за плечи — невинно, целомудренно, словно не дышал похотью в чужой рот несколькими мгновениями раньше, смотрит, не отводя взгляда:       — Эр Рокэ, я.. знаю, что и вы хотите этого. Я чувствую.. даже сейчас.       Рокэ судорожно перебирает в голове, что же можно сказать ему — такому глупому, доверчивому, невинному и трогательному в своей пробудившейся чувственности — чтобы не подпустить ближе, остановить его порыв, — и не сразу осознает, что Ричард хочет сказать ему дальше.       — Я ведь тоже вас..       Он не успевает закончить фразу — Рокэ впивается в его губы прежде. Молчи, кошки тебя раздери, не произноси этих слов. Ричард смотрит на него перепуганным воробьем, но не отстраняется. Рокэ приникает ближе — медовая сладость, приятная горчинка вереска, нотка степных трав, луговая свежесть, солнечный свет туманят разум, и Рокэ впервые в жизни сдаётся, не в силах продолжать бой.       Рокэ опрокидывает Ричарда на постель — и Ричард тянет Рокэ на себя, обвивает ногами талию, не снимая мешающей одежды, упивается их близостью, его бедное, недоласканное северное дитя, и Рокэ смеётся беззлобно:       — Мы можем просто лечь спать сейчас, Дикон.. В нашем положении, это, право, лучшее, что можно сделать.       Но Ричард обиженно мотает головой, и уже распутывает завязки своих одежд, нетерпеливый. Поблескивает синевой сброшенный колет — «черное и синее вас не погубит, хотя не сказал бы, что это ваши цвета», — о, как Рокэ ошибался тогда. Сияние сапфиров, изысканная, чернильно-вороная багряноземельская ткань на бледной коже — дивное, дивное зрелище, и нет сейчас ничего более правильного, чем Ричард, носящий на себе цвета Алвы.       Рокэ небольно шлепает его по руке — я сам, и Ричард покорно замирает, позволяя Рокэ стащить с него штаны вместе с исподним.       Сердце замирает на пару мгновений — и снова начинает биться в грудной клетке с каким-то неистовством. Рокэ распахивает бедра Ричарда под вырывающееся у того «ах!», и следит за стекающими на простыни капельками влаги, точно завороженный.       Ричард подаётся назад, вспыхивает, смутившись — так паникует невинность от долгожданного прикосновения своего amado, — сжимается в попытках удержать в себе прозрачные следы желания — и Рокэ успокаивающе целует розовую коленку.       — Дикон, — чужим голосом зовёт Рокэ, с вопросительной интонацией, и Ричард мычит что-то в подушку, а потом повторяет, когда Рокэ не переходит к действиям:       — Да..       И что делать с тобой, таким, бьется в голове мучительная мысль. Рокэ раскидывает ноги Ричарда сильнее, любуется россыпью асимметричных родинок на бедре — мои путеводные звезды в ночи, — пересчитывает, прикасаясь губами к каждой быстрым поцелуем.       Животный страх — потерять Ричарда — мешается в сознании с животным голодом — брать Ричарда, овладеть Ричардом; его хочется — до безумия, до сорванного дыхания — сделать своим, целиком и полностью, взять, заполнить внутри всем собой; и Рокэ сделает это однажды — если Ричард позволит, и будет готов, — но сейчас..       Порывистая неопытность вряд ли озаботилась флаконом ветропляски — право, такая мелочь для любящего сердца, — но этим вечером в ней не будет необходимости.       Когда язык Рокэ приникает к влажному, все ещё зажатому отверстию — Ричард вскрикивает от неожиданности, вскидываясь на подушках, и Рокэ приходится придерживать его, чтобы вновь толкнуться языком, собрать губами выступающую влагу.       Русые взлохмаченные локоны рассыпаются нимбом; Ричард всхлипывает, пытается заглушить рвущиеся стоны подушкой, и Рокэ проникает языком глубже — чувствуя, как принимает его зыбкий жар чужого тела, и медовой сладостью раскрывается на языке влага.       Ричард слепо шарит ладонью по простыням, принимает свободную руку Рокэ в свою, переплетает их пальцы.       Рокэ медлит, позволяя влаге Ричарда растаять на языке, — медовая роса на раскрывающемся для него бутоне — приникает к нему с жадностью, желанием по звериному зарычать, — нежит бархатные стенки, погружает язык в Ричарда, глубже, ещё глубже, чувствуя, как трепещет и раскрывается для Рокэ раскинувшееся под ним тело, как сильно Ричард сжимает его ладонь,— и отстраняется, переводя дух, любуясь тем, как от горячего дыхания и ласк Ричард течёт ещё сильнее. Им даже не понадобится масло, восторженно думает Рокэ, проверяет свою догадку — поглаживает мокрый от слюны и естественной влаги вход, растирает влагу от входа до основания напряженно стоящего члена; осторожно проталкивает внутрь палец.       Дикон лепечет что-то совсем бессвязное — в этих обрывках фраз Рокэ разбирает только мольбы о продолжении. Рокэ двигает пальцем внутри, добавляет второй — становится тесно, горячо и узко, и Рокэ снова проходится языком по входу, не вынимая пальцев; Ричарду хватает пары ритмичных, слаженных движений, чтобы с громким стоном забрызгать живот перламутровыми каплями; он сладко сжимается на пальцах, переживая трепетный восторг, и Рокэ хочется заполнить его всего — повязать, чтобы они были соединены, и никуда не могли больше деться друг от друга.       Рокэ жадно хватает воздух, тяжело дыша от собственной неудовлетворенности.        — «Терпеливый лучше храброго, и владеющий собою лучше завоевателя города», — неуместно вспоминается книга Ожидания, и Рокэ хрипло смеётся, — «смиренным Создатель даёт благодать».       Ричард, ещё переживающий свое оглушительное и сладкое, приподнимается, не обращая внимание на возмутительное богохульство, тянется к нему с неожиданной грацией. Рокэ приникает лбом ко лбу Ричарда. Дикон целует его — вспыхивая от своего вкуса на чужих губах, — благодарно, нежно, и Рокэ осознает, что закончены все его изыскания и поиски — каждый сделанный им шаг вёл его к Ричарду — живому, тёплому, льнущему к нему в сладкой истоме — и нет ничего важнее в мире.       Я сберегу его, думает Рокэ, я вырву его из чужих лап, из рук самого мироздания, если потребуется, заберу у Леворукого, у Создателя, у Абвениев и закатных тварей — заберу, ведь он только мой.       Он — только для меня.