Kaidan

«Ибо Ты каменная гора моя и ограда моя; ради имени Твоего води меня и управляй мною.»

(Пс. 30:4)

      Дима жмурится от звонкой пощёчины, вжимаясь спиной в холодную стену, покрытую выцветшими от времени фресками. Именно здесь, у алтаря, его и поймал Серёжа — старший товарищ, с первой встречи не взлюбивший Ицкова за надменный взгляд и внешнее безразличие.       По правде говоря, Диме особого дела до чужого мнения не было. Он старался держаться один, не говорить лишних слов и не привлекать внимания. Его не отпускало только одно желание: поскорее покинуть чёртов монастырь, в который он был насильно отдан в послушничество.       Впрочем, успехи были сомнительными. Сегодняшняя, третья попытка, закончилась каких-то несколько секунд назад, когда Серёжа грубовато схватил хрупкое Димино запястье, без капли аккуратности отталкивая к стене.       Щека всё ещё горит от удара, когда слышится вкрадчивый голос Серёжи. Сразу же становится мерзко.       — Вот серьёзно, тебе самому не надоело ещё? — Дима не отвечает. Слишком много чести этому ублюдку. — Нарываешься снова и снова.       Последнее — абсолютная правда. Ведь строгая, немного даже ебанутая иерархия даёт Серёже полную свободу в плане поведения. Он может поступать с младшими так, как считает нужным, и проклятый голос в голове всегда шепчет ему какую-то дичь.       Дима упрямо молчит. Каждое слово, произнесённое в этих стенах, будто бы сводит его с ума. Нихера это не монастырь — скорее нечто, напоминающее чистой воды секту, стирающую остатки разума из черепной коробки.       Где он так согрешил, чтобы попасть сюда, Дима так и не понял. В памяти остался лишь твёрдый как сталь голос матери, слова, не оставляющие никаких вариантов, кроме как согласиться и собрать перед дорогой вещи.       Серёжа так и не выпускает чужое запястье из крепкой хватки, сжимает только крепче, обжигая бледную кожу болью. Дима не обманывается, знает, что это только начало.       — Попроси прощения, — Дмитриев немного отстраняется, ровно настолько, чтобы пресечь любую попытку сделать неверное движение.       Так становится лучше видно его рясу — насыщенного чёрного цвета, которая вместо ассоциаций с чем-то возвышенным вызывает только отвращение. Какой же он лицемер.       — Не слышу, Ицков, — голос понижается словно на пару тонов, звучит с нотками чего-то угрожающего. Дима сглатывает, опуская глаза на каменный пол, хранящий в себе многолетний холод и всю ту мрачную энергетику, которую успел впитать этот чёртов монастырь.       — Прости, — голос у Димы тихий, раздражённый, но он точно знает, что слово разобрать можно. Серёже этого мало:       — Громче.       Дима стискивает зубы, лишь бы не выругаться. С каждой секундой нахождения здесь его охватывает всё более сильная злоба, перекрывающая остатки всех здравых мыслей в голове, и он не выдерживает.       — Нахуй пошёл, — Дима тут же морщится от новой пощёчины, но о своих словах не жалеет.       Такое уже не впервые — Серёжа здесь, пожалуй, главный любитель распускать руки, и, к сожалению, одной лишь физической силой не ограничивается.       Дима уже предвидит всё, что произойдёт в ближайший час, но на третий раз уже никакого страха не остаётся. Только ненависть — к Дмитриеву за мудачество и к себе за слабость.       Ицкова оттаскивают от стены, движения резкие и грубые, и даже ненавистный холод извести кажется лучше, чем полная беззащитность перед Серёжей. Что угодно лучше, чем Серёжа.       Стоять долго не приходится, Дмитриев бесцеремонно заламывает чужую руку за спину, опрокидывая парня грудью на небольшой жертвенник.       Глаза висящих вокруг икон загораются осуждением — липким, окутывающим Диму с ног до головы. В золотистых кандилах подрагивает огонь толстых свеч, и не слышно ничего, кроме шуршания одежды. Даже если закричать, никто не придёт.       Серёже просто стоять оказывается не интересно, он проскальзывает ладонью на шею Димы, опуская тёмный воротник подрясника и ногтями скребя чёрные буквы на горле.       Ещё одна причина, по которой Серёжа с такой ненавистью смотрит на него.       — Посмотри на себя, — Дима морщится от боли в шее, когда его голову насильно запрокидывают назад. Затылок обжигает от натяжения волос в чужой хватке. — Наглый, горделивый... Разве ты достоин звать себя так?       Пальцы до боли царапают татуировку.       Ангел.       Дима мотает головой. Если Серёжа того пожелает, то он готов стать и вовсе никем. Какие же странные мысли.       Дмитриев — его спаситель и мучитель одновременно. Сводящий с ума демон, не отпускающий ни на шаг. Нахождение рядом с ним постепенно отравляет, но и Дима без этого яда уже не может. Как же тянет к нему.       — В грехах нужно покаяться, — вкрадчивый голос подсказывает с непривычной мягкостью. Прямо на ухо.       Дима слушается.       Он обводит взглядом комнату, которую наверняка будет видеть в кошмарах. С трудом фокусирует взгляд на лике Девы Марии. Она смотрит строго, с осуждением, на дне её глаз блестит что-то опасное, злое. Как и любое изображение здесь — лишённая и намёка на хоть что-то святое.       — Мне жаль... Очень, — ни капли искренности, ни намёка на покаяние. Но он всё равно ненавидит себя за то, что в конечном итоге всегда уступает.       Уступает мрачности голоса, прикосновениям немного загрубевших ладоней. Просто позволяет, не находя в себе больше сил на сопротивление.       Серёжа кивает, гладит по волосам, как послушного щенка. Извиняется за свою злость и готовит к тому, что скоро всё повторится снова.       — Грехи искупают болью, — Дима сам не знает, почему с этим соглашается. Спорить или сопротивляться больше не хочется. Чем быстрее от сдастся, позволит, тем быстрее всё закончится.       Конечно, это всё неправда. Господь не простит его, но простит Серёжа — и это оказывается куда более ценно.       Пальцы у Дмитриева обжигающе-холодные, словно столетние глыбы льда, не тающие даже под прямыми лучами палящего солнца. Он пару секунд поглаживает губы Димы — сухие и слегка потрескавшиеся, прежде чем скользнуть во влажный рот.       Дима прикрывает глаза, не дожидаясь просьбы, больше похожей на приказ, послушно терпит, пока Серёжа смачивает подушечки пальцев в его вязковатой слюне. Несмотря не тепло языка, мороз так и не покидает кожу Дмитриева.       Серёжа опускает ладонь вниз, без особой нежности оглаживает от колена до верха бедра. Задирает тёмную ткань, обнажая стройные лодыжки, а затем и все ноги целиком.       Дима морщится, но ничего не говорит.       Даже не двигается до того момента, как не чувствует пальцы на своих ягодицах.       Методы у Серёжи странные, с этим спорить бессмысленно, но действенные. Дима стыдится всех тех эмоций, которых вызывает у него один лишь взгляд вечно недовольных голубых глаз.       В самый раз задуматься о том, не обошёл ли его стороной стокгольмский синдром.       – Сука...       Дима всё же не выдерживает, когда фаланга пальца проникает внутрь. По слюне идёт тяжело и больно, Ицков прикусывает костяшку собственного пальца, лишь бы не сказать лишнего.       Впрочем, поздно.       – Не сквернословь, – Ещё один пунктик этого двинутого ублюдка.       Дмитриев, судя по голосу, раздражается, снова оставляя царапины на чужом горле. За красными полосами уже наверняка сложно разобрать текст.       Серёжа растягивает торопливо и без особой аккуратности, будто бы этим процессом старается не подготовить парня, а отвлечься от собственных мыслей, совершенно не обращая внимания на изредка вырывающиеся из чужого горла стоны боли.       Диме бы очень хотелось думать, что всё происходящее сейчас против его воли, но это не так. Если бы он действительно хотел, давно бы вырвался, убежал, куда-нибудь туда, где Серёжа точно бы не достал. Спрятался бы ото всех.       Но он не может.       Несмотря на жгучую ненависть к этому месту, стенам, загораживающим от солнца, одна причина остаться всегда есть. И от этого Дима ненавидит и самого себя тоже.       — Куда делось всё твоё недовольство? — никуда. Но Дима молчит, — Стоило лишь показать тебе своё место, и ты сразу замолчал. Тебе это нравится?       Диме не нравится, но он кивает. Тёмная чёлка падает на глаза, но так и не закрывает ряд висящих икон, кажется немного смягчивших свой взгляд.       Подрагивающий на кончиках фитилей огонь бросает блики на покрытые лаком лики, поблёскивает в золоте нарисованных ореолов. Ицкову кажется, что он сходит с ума, пытаясь рассмотреть в мазках кисти хоть малейший намёк на одобрение.       Серёжа сплёвывает между чужих ягодиц, стирает слюну подушечкой большого пальца. Кожу в который раз немного холодит, но Диме кажется, что он к низким температурам уже и вовсе невосприимчив.       Новое проникновение кажется ещё более болезненным, но Ицков только вжимается посильнее в каменный жертвенник. Пальцы до боли впиваются в устилающую столешницу расшисшитую золотыми нитями ткань, лишь бы отвлечься.       Помогает не то чтобы сильно.       — Стой... — Дима звучит сипло, словно разучившись пользоваться собственным голосом.       — Нет.       Серёжа одной рукой упирается в стол, удерживая равновесие, другой — давит на поясницу Ицкова, не давая двинуться с места. Кажется, ещё немного, и позвонки громко затрещат под его пальцами.       Член внутри двигается быстро, и Дима утыкается в свои скрещенные руки, гулко выдыхая в деревянную столешницу на каждый толчок.       Отсутствие язвительных комментариев от Серёжи кажется непривычным, но так даже лучше. Дима вряд ли смог бы вытерпеть ещё хоть один, сразу же умер бы от переполняющего стыда.       Ицков как будто бы задыхается.       Лёгкие сжимает от недостатка свежего воздуха, сжимает от тихих хрипловатых стонов, но поднимать голову и снова натыкаться вглядом на Богородицу не хочется.       Не хочется вообще ничего.       Дима тихонько скулит, когда короткие ногти царапают кожу на талии через ткань церковного одеяния. Каждое касание Серёжи оставляет после себя след — не физически, а просто в Диминых воспоминаниях. Каждая царапина становится кровоточащим шрамом, но вместо ужаса появляется только желание любоваться каждым из них.       Это возбужает. Совсем немного. Колышет пламя где-то вглубине души.       Серёжа имеет его медленно и с чувством, не ради удовольствия, а чтобы доказать что-то. Чтобы Дима точно знал, что никуда не уйдёт, что навечно останется рядом, в его, Дмитриева, объятиях.       Холодных, безжалостных, бездушных. Зато рядом с ним.       — Ты всё понял?       — Понял, — чистая ложь.       Сегодняшний урок сотрётся из памяти уже завтрашним утром, оставит после себя только фантомные отпечатки пальцев на коже. И уже через неделю, максимум две, как только кто-то из старших отвернётся, всё повторится вновь.       Серёжа это знает, поэтому не верит. Не верит приглушённому голосу грешника, распятого под ним.       Если бы положение позволяло, наверняка бы оставил ещё один удар на Диминой щеке.       Но вместо этого Серёжа просто ненадолго отстраняется, скользит взглядом по тонкой фигуре и убирает со лба мешающие пряди волос.       Он покидает напряжённое тело через несколько минут, выскальзывает, оставляя вязкую сперму стекать по стройным ногам и пороча парня ещё сильнее. Как будто бы было куда.       Дима морщится.       Ощущается отвратительно, и к этому ещё добавляется боль в рёбрах от долгого лежания на непредназначенной для этого поверхности.       — Это твоё последнее предупреждение, Ицков, — Серёжа напоследок оглаживает большим пальцем чужую спину, прежде чем сделать шаг назад.       Он поправляет помявшуюся одежду с безразличием, как будто бы для него вовсе ничего не значит произошедшее. Хотя Дима знает, что так и есть.       Несмотря на сжимающееся от разочарования сердце, возбуждение его не отпускает. От тихо ругается себе под нос, кое-как встаёт на не держащих ногах.       Надо пойти к себе, переварить произошедее. Запомнить ледяные руки, каждую эмоцию в резком голосе. И ждать, когда всё повторится снова.