Сладость на устах

Во цвете огней одна фигура казалась совершенна. Белая, как снег, и лёгкая, словно порыв ветра, она неторопливо плыла по дороге, развевая воздушные одежды, и пыль, поднятая с вытоптанной земли, не смела коснуться длинных рукавов, оседая на колышущиеся травы. Се Лянь взмахнул рукой, поймав летящий к нему листок. Тот затрепетал в его пальцах, будто испугался сошедшего с Тайцан владыки, и упорхнул, стоило разжать их. Он задержал на нём взгляд, проследив полёт в темноту, откинул за спину чёрные волосы, подхватываемые ветром, и продолжил путь. Деревня, что разрослась у подножия горы, буйствовала в своём ярмарочно-танцевальном пиршестве, ублажая ароматом благовоний одного из Властителей Верхнего мира. Се Лянь, сколько бы честно ни нагружал мысли, не мог вспомнить, кому отдавали почести в сей знаменательный день. Он мог бы пристыдить себя за то, ведь запамятовал об одном из воинов, с кем шёл плечом к плечу на пути самосовершенствования, но не стал. Его дух сегодня цвёл и опускал на землю лепестки, и он сам стремился к ней, желал ступить на знакомые дороги, припасть грудью к свежей траве и вдохнуть запах топлёного воска и эфирных масел, коим были помазаны каймы прилавков для созывания ажиотажа среди местных и выгодных продаж для разъезжающих купцов. Словом, Се Лянь хотел отдохнуть. Среди Властителей мира сего творилась беспредельная сумятица, бессмертные привыкали к новому укладу после свержения главы и разрушения чертогов, никто не мог решить, кто взойдёт на фактически несуществующий престол, и Се Лянь, как один из самых сильных (если не единственный), быстро всё понял и поспешил скорее покинуть их общество, пока Совет бессмертных, чего доброго, не избрал его на роль нового императора. Он наконец-то зажил более-менее спокойно со своим Хуа Чэном, и ему только этого не хватало для полного счастья. Потому что Се Лянь понимал: он, по сути, стал главной причиной революции, и его Цзюнь У воспринимал как своего преемника, если он взойдёт на престол, все тут же будут ждать от него судьбоносных решений, которые зажгут огонь в их душах, но, будучи в прошлом наследным принцем Сяньлэ, Се Лянь уже потерпел горький опыт и не пылал желанием накладывать на себя больше ответственности, чем уже есть. Так что в данный момент среди бессмертных царила анархия, граждане пребывали в прострации от настоящего, что, тем не менее, не мешало им пополнять свои волшебные провианты и руководствоваться каждый внутри своей сферы, и Се Лянь, наблюдая за всем будто со стороны, начинал думать, что Цзюнь У, в целом, напрасно грел обивку трона, потому что все те проблемы, которые были при нём и которые убрать мог только он, чудесным образом испарились с его уходом… В связи с этим, Се Лянь, как, опять же, один из самых старших, мог спокойно заявить, что глава на несуществующем троне им и не нужен (надо хотя бы трон сделать для начала), по крайней мере пока на всех хватает храмов, и никто не спешит насылать на города чуму, а со всеми остальными вопросами Совет может и сам разобраться («как хорошо, — подумал Се Лянь, — что я вышел из него»). И, подкреплённый своими политическими заслугами, он удалился праздно шататься по улицам, то и дело поправляя широкую соломенную шляпу и полупрозрачную вуаль, которая так же радостно качалась из стороны в сторону, поглаживая его плечи. Надо ли говорить, в каком прекрасном настроении он пребывал? Или как свободно чувствовал себя? Избавленный от оков проклятой канги, в здравии душевном и телесном, преисполненный духовных сил? Даже его белоснежные одежды стали выглядеть светлее, а взгляд тёмных глаз — завораживающе и глубже, что проходящая мимо девушка смутилась, столкнувшись с ним взорами. Се Лянь узнал её, учтиво склонился, одарив мягкой улыбкой на вид её пёстрого, расшитого цветами ханьфу. За ней последовали другие, приветствуя его. В этой деревне его знали как даосского монаха, что жил в храме Водяных каштанов и раздавал бумажные талисманы. Спокойного, вежливого, немного странного… Ещё знали, что с ним живёт «Сяо Хуа» — Хуа Чэн, который закрепился по легенде как его младший брат. При воспоминании о нем Се Лянь ощутил неясное томление в груди, но его развеял гомон налетевшей толпы в ярких платьях и отчаянный крик продавца курительных палочек над ухом. Из сострадания к нему он купил одну, за что подписался выслушивать целый доклад о тяжёлом труде и производстве, по окончанию которого пообещал зажечь эту палочку за его душевное здравие и удалился. Всё-таки как бы он ни любил людей, иногда они были слишком утомляющими. Чуть дальше по дороге одна знакомая семья пригласила его отужинать, предлагали утку и рисовое вино. От вина Се Лянь отказался, от хрустящей жареной птицы с золотистой корочкой — решительно нет. За ненадобностью он уже стал забывать вкус человеческой пищи, потому нежное мясо уплетал долго и скрупулёзно, пока оно таяло на языке и доставляло глубочайшее блаженство плоти. В том же доме он воскурил благовония, и сырая палочка отчаянного продавца, которая не должна была зажечься никоим образом, вспыхнула золотой искрой и заблагоухала насыщенным сладким лотосом, хоть и сделана была из розы. Се Лянь, исполняя роль даочжана помолился перед домашними статуями, благословил супругов и, заметив странную желтизну кожи их маленькой дочери, коснулся устами её горячего лба. Лёгкое свечение возникло на том месте, и лицо больной девочки преобразилось, стало обычным, и глаза раскрылись — перестали набухать веки. Се Лянь ушёл, когда подошло время отчалить, распрощался с любезной семьёй, которая стала предлагать ему ночлег. Им и невдомёк было, что они принимали у себя одного из Властителей. Идя по улицам, он почти плыл, лавируя между людьми и прилавками. Казалось, вся деревня вывалилась в этот праздник, а он ещё не знал, кто виновник торжества. Ну и ладно, завтра спросит, когда поднимется на гору Тайцан, тогда и лично поздравит кого бы ни было. Главное, чтобы от благодарности императором не сделали, всё остальное ещё можно было пережить. Вырвавшись из потока, он оказался на небольшой площади с колодцем. Там, перед юношами и некоторыми девушками, отплясывали с веерами две молодые куртизанки, решившие в праздник срубить на бочку. Не из «Весеннего дома», нет, обычные деревенские девки, только подкрашенные и в нарядных ханьфу. Рядом с ними сидел юнец, перебиравший струны жуань, пока одна из танцовщиц взмахнула веером и подкинула его в развороте, но не сумела поймать, и тот хлопнулся на голову музыканта. Музыки больше не было. Се Лянь не успел вовремя смыться, как куртизанки, так резко закончившие своё представление, пристали к нему, выцепив тонкие черты среди деревенского люда. От их тел несло потом и просто невыносимо — эфирным маслом с запахом можжевельника, будто бы они подтирались его ветвями. Се Лянь гадал — либо они подслеповаты, либо глуповаты, что не смогли различить даочжана в традиционных белых одеждах. К несчастью, у него уже имелся опыт общения с такими, поэтому он мягко отверг их одной фразой: — Извините, я импотент. Это работало безотказно. Одна прыснула, другая фыркнула, но обе ушли, отпустив его платье, и Се Лянь брезгливо подвернул рукава, мысленно вздохнув. Его духовная сила могла очищать одежду, но что сделать, если грязь забилась ему в мозг?.. Это происшествие скоро вылетело у него из головы. Он обходил деревню по кругу, наблюдал за течением жизни, здоровался со знакомыми. Кто-то спрашивал его про «Сяо Хуа», в основном это были матери, чьи дочери ступили на опасную возрастную тропу под названием «детство кончилось, пора замуж». Кто-то ненароком спрашивал и про его самого… Невзирая на то, что Се Лянь был даосским монахом, а тем запрещено иметь любовные связи и жениться. От неудобных вопросов он ускользал, подобно рыбе меж камней, но чувствовал себя будто бы пристыженно, хоть и не сделал ничего, чтобы так думать. Само собой, на него обращали внимание, он был, выражаясь просто, древним старцем в облике юнца. Прожив столько лет, Се Лянь потерял счёт своей бессмертной жизни, стёр отпечатки многих душевных настроев, стал спокоен и величественен, как скала, которую не потревожит ветер едких голосов и слухов. Он корил себя за всполохи злости, отчаяния, уныния или других чувств, которые были чужды ему. Никакие однозначные взгляды или двусмысленные замечания не могли пустить рябь по глади его спокойной реки, тронуть сердце, уколоть ум или заставить в себе сомневаться. К пытающимся из людей он относился со снисхождением, к младшим из владык — с равнодушием, к старшим прислушивался, но только к тем, кому мог доверять, а из таких был только наставник, и то… Исключением являлся Хуа Чэн, «человек», которому доверять можно было в последнюю очередь, но за Се Ляня он готов был умереть во второй раз. Он добровольно повесил ему на шею кольцо, которым его можно было убить, и оценить его степень преданности не представлялось возможным даже бессмертному. Се Лянь иногда думал, что у Хуа Чэна не всё в порядке с головой, но вовремя вспоминал, что и у него тоже, однако он сильно сомневался, что дал бы кому-то оружие против самого себя. Это было безумно даже для него. В этих праздных мыслях он дошёл до лавки какого-то художественного деятеля. Деревянный лоток был весь завален тушью и кистями в творческом беспорядке, ворсинки, измазанные в эссенции, катались по дну ящика, из банки вытекала краска, а сам творец помимо того, что чиркал узоры острым стержнем на холсте, ещё и успевал продавать разбавленные водой чернила, пока демонстрировал группе потенциальных художников яркость и блеск своих цветов. Се Лянь прошёл бы мимо, если бы его слух средь гула толпы не задел чей-то восторженный ропот… — А хорошо он рисует! Посмотрите, это же Властитель Войны, наследный принц Сяньлэ! …который заставил его остолбенеть. Его губы раскрылись сами, вмиг пересохшие, а глаза утратили жизнь в секундом ступоре. — Что вы сказали?.. Он не хотел спрашивать — сорвалось само. Се Лянь не был уверен, что ему не показалось, что его рассудок не играет с ним, но мужчина, откликнувшийся на зов, развеял сомнения: — Братец-даочжан, ты не знаешь разве? Сегодня же праздник в честь защитника Сяньлэ! Наследный принц уничтожил того призрака на мосту И Нянь, когда… Се Лянь помотал головой: он не мог слушать из-за резкого шума в ушах и поднял голову на творение художника, которым все зеваки восхищались, всё ещё надеясь увидеть там какой-то розыгрыш, но на тёмном холсте, изляпанном чернотой зловещей ночи, чётко выделялась одна белая фигура, отсвечивающая золотом, и клинок в её руке, что сиял, вбирая блеск холодной луны. Конечно, картина писалась с легенд, и призрак, и мост И Нянь были не такими, какими он помнил их, потому что с того времени прошло почти восемь сотен лет, и даже Се Лянь не смог бы полностью восстановить образ тех дней, но жёлтую реку Хуанхэ, величественно бурлящую под мостом И Нянь, он вспомнил без труда, оттого ещё сложнее оказалось принять это… Так значит весь праздник в честь него, Властителя Войны? Се Лянь не представлял, зачем людям нужно было вспоминать о нём, когда его лик уже истёрся со многих старинных фресок в полуразрушенных храмах, хоть догадки у него и были касательно того, кто поспособствовал возрождению его былого величия, но в душе у него творилось смятение. Он не знал, должен ли радоваться всеобщему вдохновению, но это хотя бы объясняло, почему его так потянуло с горы в этот день. Он шёл по улице, но теперь оглядывался по сторонам, словно ища подтверждение, что его разум не одурманили ядовитыми испарениями красок, вызывающими галлюцинации. И действительно, на стене следующего дома он увидел своё лицо, точнее яркую золотую маску, по кайме украшенную рубинами, что закрывала лоб и скулы. На холсте был изображён наследный принц Сяньлэ в праздничном облачении белых и красных одежд, расшитых узорами канители, в чёрных волосах его цвёл нежно-розовый лотос, а в ладони он держал золотой эфес длинного меча, обвитый кольцами голубой ленты. Сам принц будто бы парил, указывая остриём в правый нижний угол. Сомнений у Се Ляня не осталось: так точно написать его в образе тех лет мог только Хуа Чэн, либо художник, которому он не менее часа разжёвывал облик вплоть до мельчайших деталей, но человек, не видевший глазами той картины, вряд-ли смог бы воплотить лишь со слов, не задевая свои собственные воображения. Се Лянь задержал непроницаемый взгляд, разглядывая мазки кисти и тонкие выверенные линии волос, одна часть которых свободно стелилась по груди, другая сплеталась в высокий пучок, заколотый шпилькой. Его собственный портрет казался ему созданием далёких лет, прошлой жизни, иного мира. Он, казалось, так изменился с тех времён. С одной стороны. А с другой будто не менялся вовсе. И Се Лянь не мог сказать, какое из его обличий более олицетворяет его. В конце концов это было бы бессмысленно, ведь всё это — он. Если пошатнётся одна колонна, своды рано или поздно рухнут, а другие рассыпятся под его тяжестью. По этой причине Се Лянь не любил погружаться в мысли о своём существе, это не имело связи с его духовным путём и наводило морок на сознание, избавиться от которого он мог только в медитации или предаваясь физическому труду. Бросив последний взгляд на холст, он двинулся вперёд, и на сердце его сгустилась туманная печаль, что-то не давало ему покоя, вопреки тому, что пир в честь него, забытого людьми покровителя, должен был поселить в душе надежду и воодушевление, но Се Лянь, увы, не был молод и наивен, чтобы иметь счастье от восхваления самого себя, пока его прославляли вместе с другими воинами, охотниками на демонов, наконец-то вспомнив (не без помощи одного человека в красном), что действительно есть такой бессмертный, существующий на протяжении уже многих веков. Се Лянь давно не испытывал человеческих чувств, нужд в мирском, сокровенных желаний или тягостных стремлений. Время сточило его, как вода камень, сгладив грани спокойствием и благостью совершенных порывов. Для процветания мира совсем не нужно было много, хватило бы коснуться больной руки, раскрыть чужие веки или одарить светом глаз, после которого очищались души, и гнили чёрствые сердца. К нему подходили признавшие в нём монаха, что служил наследному принцу в храме Водяных каштанов, поздравляли, желали благополучия и милости Властителя. Се Лянь вежливо кланялся, складывая руки, и чувствовал себя лишним на празднике в свою честь. Он покинул деревню, ноги сами вывели его на тропу к горе Тайцан, пристанищу бессмертных. Некоторые из них после крушения чертогов жили здесь, другие обитали в храмах или странствовали, как Се Лянь, иногда возвращаясь на собрания Совета. Он свернул с главной дороги, чтобы подняться среди опавших вишен к небольшой хижине, сокрытой от случайных и специальных взоров. Во дворе её, опёршись бедром на стойку деревянного забора, ожидаемо возвышался Хуа Чэн, сияющий кровавым пятном в темноте. Лунный свет падал на его серебряные наручи, сверкая мелкими звёздами в рельефе узоров. Завидев принца, он отпрянул, выпрямился, суетливо одёрнув подол красного ханьфу, и принял вид самого что ни на есть покорного слуги, ожидающего своего господина. — С возвращением, Гэгэ, — его улыбка показалась всё такой же ласковой и спокойной, но Се Лянь его нервность ощутил ещё с подножия горы. Неужто Хуа Чэн решил, что он злится? Напрасно. Он был просто немного… рассеян, немного в смятении, но это не отразилось бы на его расположении или лице. Совсем скоро пыль мыслей слетит с него, и Се Лянь забудет о своих терзаниях. Он повторил улыбку, оставив глаза чёрными и беспроглядными, и спустил соломенную шляпу за спину. Полупрозрачная вуаль с её полов скользнула по лицу, навела тень в холодном свете и исчезла за волосами, как призрак. — Меня не было всего три дня, Саньлан, — принц молвил мягко. Он старался не вынудить мыслить, что его слова содержали упрёк. Это было не так, да и как он мог попрекать человека, что готов был для него на всё? Хуа Чэн, казалось, выдохнул облегчённо, его единственный глаз перестал метаться по белой одежде, когда он поманерствовал, растянув губы уже не столь невинно: — Надеюсь, Его Высочеству понравился сей скромный праздник, — он повёл взглядом в сторону домов, что виднелись со склона в саду отцветших сакур, — признаться, времени на него ушло немного больше трёх дней. Нужно было уладить некоторые неурядицы… — сказав это, он потупил взор, будто в смущении. Истинно, Се Лянь не мог быть равнодушно настроен к нему. Без малого никогда. И он решительно не понимал стремления Хуа Чэна обкладывать его дарами, особенно такими дарами. Не сам ли Хуа Чэн говорил про принца, что тому достаточно одного последователя? Конечно, если этот последователь всемогущий князь, которого боятся даже Властители. Да, Се Ляню точно хватало одного его, а с освобождением от канги духовных сил у него теперь было хоть вёдрами хлебай — море от этого не убавится. Не понимал Се Лянь и потому, что не давал ничего взамен. Что он мог преподнести ему? У Хуа Чэна было всё: силы, богатства, власть, своя резиденция в Призрачном городе, свои поданные, последователи… И тем не менее, он смотрел на него так, будто что-то страстно желал, но никак не мог сказать. Возможно, считал оскорбительным просить об этом, возможно, корил себя за порывы или хотел, чтобы их исполнил он, возможно… Се Лянь мог видеть его суетные мысли в сфере зрачка и услышать осевшие на устах слова, которые он старался проглотить. Порой Хуа Чэн напоминал ему потерянное дитя, каким предстал перед ним около восьми веков назад. В целом, для такого бессмертного, как Се Лянь, каждый мог быть отроком, несхожесть сводилась на том, что князя он видел равным себе и не относился к нему с тем же снисхождением, граничащим с отчуждением. Скорее, Хуа Чэн его умилял, оттого он не мог ему отказать. И ещё Се Лянь находил себя должным. Он ступил к нему гладко: тихо шелестели ткани его рукавов, и трава едва мялась под ступнями. Его сердечный «Саньлан» замер, в тёмном глазу его вспыхнула мольба с желанием наперерез. Се Лянь вскинул голову, хотел подняться на мысках, передумал и склонил его шею к себе, растрепав и сжав пряди на затылке. Дыхание освежило уста, он коснулся, не размыкая, погладил губами губы. Хуа Чэн оробел, истлел, резко и несдержанно выдохнул, всецело отдавшись незримому потоку. Поцелуй Властителя, даже смешав откровение, так или иначе вышел будто бы отеческим, как поцелуй к больному ребёнку ради исцеления или руки господина в знак почтения. Хуа Чэн не смел прервать сей сокровенный ритуал, но он не утолил его ненасытное пламя в жерле. По сравнению с ним чистое чувство Се Ляня было подобно водопаду, бурлящему, но всё же мерному, ритмичному. Он отстранился, когда Саньлан потянулся за продолжением, обхватив его запястье, забинтованное лентой Жое. Око его, окрасившееся красным, голодно сверкало, но принц приумерил чужой пыл и отошёл, жестом поманив идти следом. Дверь в хижину бесшумно отворилась. Убранство не выделялось вычурностью и было достаточно простым, за исключением взбитых перин и рассыпанных по ним бархатных подушек вместо обычной бамбуковой циновки в углу. Это было пристрастием Хуа Чэна, он жить не мог без мягкой постели, в то время как Се Лянь предавался сну хоть стоя у стены, хоть лёжа на каменном полу, хоть сидя на гвоздях, как йог, или же левитируя над горой, пока какая-нибудь слепая птица не врежется в него, но и это не всегда прерывало процесс. Первое, что сделал Хуа Чэн, войдя — лёг и взял глиняную чашу с виноградом, которую в дар преподнесли ему местные жители. Он намеревался разделить её с принцем, но у того первое действие было прямо противоположным. Се Лянь взял метлу и приготовился видеть невидимое на полу. По существу, ему нужно было лишь взмахнуть рукой, и пыль бы просто исчезла, а стены заблестели, но привыкший жить среди простых людей наследник Сяньлэ не считал разумным тратить духовную силу на то, с чем мог справиться без неё. Кроме того, монотонные действия успокаивали его мысли, он будто медитировал в сознании, балансируя на грани морока и яви. Хуа Чэн хотел помочь, но его отослали обратно к винограду. Не то чтобы он сильно противился, только успел всучить меж его зубов бордовую ягоду, и Се Лянь с отголоском смятения прокусил её. Надутая, как водяной шар, она лопнула и брызнула соком в горло, окропив язык мускатом. Хуа Чэн тем временем, скинув сапоги и расслабив пояс, возлежал на перинах и бездумно крутил в пальцах виноград, будто забыл, что его можно съесть. В проёме скользящего с плеч красного платья выглядывала белая сорочка, ворот которой он так же неосознанно тянул свободной рукой, словно бы мучился от жара. Из приоткрытого окна веяло ночной прохладой и стрекотом цикад, со стороны Се Ляня шелестели соломенные прутья, гладящие деревянный пол. И не было слов. — Как прошло собрание, Гэгэ? — решился подать голос Саньлан. Вопрос был невинен и обыден, если так можно было сказать про Совет бессмертных, где словесно имели друг друга консерваторы и радикалы, а революционеры каждое совещание выстраивали новый план захвата, даже если хватать было уже нечего. Хуа Чэна все они не шибко волновали, из высших мира сего его интересовал только принц, который нынче орудовал веником, остальных Властителей он знал, видел и не хотел ни знать, ни видеть. Так вот, вопрос был безобиден, но чтобы ответить на него Се Ляню пришлось остановиться, поставить метлу вертикально своей оси и глубокомысленно протянуть: — Ах, собра-ание… — и, в целом, на этом можно было закончить. Хуа Чэн наконец-то положил ягоду в рот и сделал внимательное лицо. Принц в этот момент выглядел рассеянно: уведя взгляд, он коснулся лба, прикрыл глаза, потёр переносицу… Казалось, разговоры об этом приносят ему мигрень, присовокупив ещё и желудочный спазм. — Это было крайне занимательно, Саньлан, что я… Очень неловко получилось, понимаешь, — Хуа Чэн не понимал, но ясно видел одно — неловкости принц не испытывал, но за его игрой было забавно наблюдать, — …в общем, я использовал самый чёрный дипломатический ход… — он отнял руку от лица и драматично вскинул голову, — …я уснул. Ягода встала в горле. Саньлан крякнул, подавившись соком, зажмурился в улыбке и тут же на радостях отцепил ещё одну от грозди. Оскал не сошёл с его довольного лица. — Высший Совет был настолько тленен, что Его Высочество сморили их предсмертные крики? — вернувшись к уборке, Се Лянь сокрушённо кивнул, и на этот раз Хуа Чэн прожевал тщательнее, прежде чем продолжить: — смею предположить, переговоры возымели нерушимо усыпительный страхи вердикт, и в состоянии покоя уже дали тебе решение проблемы. Се Лянь бросил на него косой взгляд — Хуа Чэн лукаво уплетал виноград, сдерживаясь, чтобы не прыснуть. Слишком горько и нелепо. Принц с охотой подыграл: — О, не поверишь, Саньлан, меня посетил такой чудный сон… Ах, нет! Это точно было видение, — он завёл метлу в угол, пытаясь вычистить его, — мне будто открыли глаза на корень всех моих бед. Если бы не это собрание Совета, истинно, я бы так и не понял, что мне нужно было сделать ещё давно..! — покончив с углом, он скользнул под низкий столик, задумчиво прищурившись на пыль. Сказал глухо, будто обращался к ней же: — всего-то нужно было выйти из Совета… Хуа Чэн всё гнобил в себе ироничную ухмылку, которая тянула края рта слишком уж многозначительно. Конечно, здесь следует прояснить некоторые детали, а конкретно то, что официально «выйти» из Совета бессмертных не представлялось осуществимым, в него можно было только войти не по своей воле. Другое дело, если чиновник просто не приходил, но в этом случае другие члены имели право насильно привлечь его к делам. Абсентеизм у них категорически не приветствовался. Но никакая система законов не была совершенна и действовала, как правило, до первого ощутимого возмущения. Так и здесь. Се Лянь носил имя Властителя Войны, покровителя воинов и защитника слабых, прославившегося тем, что мог выйти против меча с бамбуком и победить. В его же власти находилось практически любое оружие или первая попавшаяся палка, которая могла им стать, а ещё он не так давно вернул себе духовные силы, из-за чего назывался чуть ли не сильнейшим. И, подводя итоги, стоит сказать, что бессмертные не были такими уж бессмертными, они бы просто побоялись заставить его следовать требованиям. Даже если бы Се Ляню пришла в голову мысль нагишом пробежаться по горе Тайцан, никто бы и бровью не повёл, все бы сделали вид, что так и должно быть. Оттого Хуа Чэн и смеялся, и оставался без понятия, почему он не отказался от этого раньше. По его скромному мнению, Се Лянь был там словно воспитатель, который пришёл на детский утренник проследить, чтобы никто не тыкнул никого волшебной палочкой в глаз. Только вместо спектакля у них были политические интриги, а вместо палочки в глаз — кинжал в одно причинное место. Хуа Чэн явно был обрадован решению принца, причём обрадован алчно, сладко-ненавистно, он уже представлял, какая вакханалия займётся среди Властителей, если Се Лянь посмеет не явиться. Он не таил греха — ему доставляло удовольствие лицезреть, как сыпется величие тех, кто ему не нравился. А не нравились ему… Без малого все. Естественно, кроме наследника Сяньлэ. Положим, он был более тепло настроен по отношению к Повелителю Ветра и наставнику Се Ляня, но, опять же, только потому что они были связаны с принцем и вызывали у того сердечные чувства. Хуа Чэн в этом случае руководствовался поговоркой «друг моего друга — мой друг», и невозможно было понравиться ему, не вызвав перед этим симпатию у Се Ляня. В этом плане он был сильно зависим от принца, что делало его скорее не равным ему, а преданным рабом Его Высочества. Сам Хуа Чэн был пустым по своей натуре, живым его делал только он. Забавно, что, узнай о том Се Лянь, настучал бы ему веником по голове и сквозь мольбы и сопротивления усадил бы рядом с собой медитировать, предварительно споив чаем и окурив благовониями. Властителю это помогало справиться с навязчивыми мыслями и очистить разум, в этом состоянии транса он мог пребывать хоть день, хоть несколько, хоть неделю, и если бы в один момент за его спиной обвалилась гора, он бы и не шелохнулся, так и продолжил сидеть в позе лотоса, в то время Хуа Чэн не смог бы продержаться и часу и, скорее всего, ткнулся бы носом в землю, провалившись в сон. По сказаниям медитация вела к цветению души и слиянию с гармонией мира, но жуку из пустыни Гоби было легче добраться до Призрачного города, чем кровавому князю доползти до гармонии с миром, который он ненавидел. Только с Се Лянем он казался лучше, с ним чувствовал себя лучше и Хуа Чэн, будто бы пропитывался его многолетним спокойствием и цветением жизни, прорезав замороженность мышлений. Порой, воззревая в его чёрные глаза, вспыхивающие от духовных сил солнечным светом, он осознавал всю свою низость, что считал осквернением чести Его Высочества простое касание к нему. По правде сказать, Хуа Чэн был человеком неприятным, даже при условии, что внешне был красив и, если хотел, обаятелен, но его колючий холод и лживая улыбка наводили отторжение, в том числе и у наставника принца, из-за которого он из кожи вон лез, чтобы тому понравиться. Мэй Няньцин, пусть и был снисходителен к нему, но не раз отмечал притворность его выражений и был крайне изумлён, узнав, что этого человека Се Лянь избрал своим «приближённым». Он никогда не высказывал плохого мнения о нём, но князь глупым не был и чувствовал, что потуги угодить колебались на тонкой натянутой нити и вряд-ли располагали наставника Его Высочества к нему. Скорее нет, чем да. — Ты сегодня задумчив, Саньлан, — Хуа Чэн дрогнул, чуть не выронив виноград, — принц появился перед ним нежданно, окинув его будто бы рассеянным, скользящим взглядом, но он хорошо знал этого призрака безмятежности на его лице. За ним таилась волчья цепкость и участливость во всех интересующих его процессах, поэтому на обсуждениях Совета он спал, а на Хуа Чэна смотрел так, будто хотел услышать его мысли. Тот вскинул голову растерянно, улыбнулся, тем не менее, обворожительно, что у Се Ляня горло заскрипело, и закашлять приспичило. Он сделал вид, что не заметил, как голодно его пронзил тёмный глаз, стоило подойти, и то, как Хуа Чэн нервно и поспешно заглотил ягоду и подавился ею во второй раз. — Кхм… Просто красота Гэгэ затмила мне разум, — и ведь не соврал же. Разве что чуть-чуть. Ну, не мог же он, в самом деле, сказать принцу, что размышлял, как бы подлизать его наставнику, чтобы тот перестал считать его «плохим» фаворитом для своего дражайшего воспитанника. Не учёл он только самого главного: Мэй Няньцин не жаловал подхалимов. Се Лянь, разумеется, его лукавство понял, но ради приличия решил смешаться, прикрыв веки в выражении усталости и неловкости одновременно. Хуа Чэн же отвёл взгляд: вмиг все те мышления стали ему мерзки и оскорбительны, как и те, что пришли после них о том, что Его Высочество действительно… красив, вот только не в том смысле, в каком нужно о том думать, а в самом что ни на есть определённом… Хуа Чэну стало жарче, он облизал сладкие от сока губы, но не почувствовал вкуса: мысли его витали далеко и в то же время близко, только были не о винограде. В руках принца уже не было метлы, и с его пальцев сорвалась пара золотых искр, когда он потянулся к чаше. Саньлан завороженно наблюдал, как ягода перекатилась в ладони под исчезающим свечением, и лучше бы так и смотрел на неё, но ему загорелось поднять глаз, и он почти онемел от пробежавших мурашек, когда нашёл на себе взгляд Его Высочества, к радости или горю, уже не тот лениво-добродушный. На него смотрели темно, вдумчиво и немерцающе. Тот взгляд был тяжёлым, как камень, упавший на грудь, но он не сдвинул его. Не мог, не желал и тайно алкал быть раздавленным им, как гусеница, размозжённая о скалы в клейком своём соку. Се Лянь его грёз точно не понимал, но Хуа Чэн и не хотел, чтобы он читал все его помыслы, случись это, он бы сгорел от позора и своей грешной слабости. Он лишь хотел прикоснуться, но боялся. Не принца — себя, а точнее своих мыслей. Се Лянь его слишком любил, очаровался им и простил бы любую выходку. Он не мог злиться на него или отказать в просьбе, оттого Хуа Чэн боялся, что мог воспользоваться им, сделать против воли, причинить неудобство и даже о том не узнать. В большинстве своём он покорно ждал чужих проявлений, когда Се Лянь сам коснётся, приголубит или облобызает в губы, доведёт малым до дрожи, что не поддаться не будет сил. Он ждал. А Се Лянь, непробиваемый, спокойный, мучил его одним своим видом, да так, что он не смог. Протянул руку, коснулся, обвил запястье, и — о чудо! — принц выглядел так, будто тоже этого ждал. Кажется. Хуа Чэн не посмел вскинуть взгляд, замер, погладив его ладонь подушечкой пальца. Или ему привиделось, или Се Ляня насмешил его жест. Скорее, умилил. Его Высочество не издевался… обычно. Когда Саньлан всё-таки посмотрел на него, глаза принца отражали ночное небо в окне, но были светлы из-за луны. Властитель Войны добросердечно сжал его руку, и по телу разошлось приятное томление, скопившееся за клеткой рёбер горячим объятием. Хуа Чэн потянулся к нему, как мотылёк к свету, но Се Лянь толкнул его в грудь. Легко, едва ощутимо по мере покровителя воинов, но Хуа Чэн почувствовал так, словно ему надавили на само сердце. Из него вырвался вздох, но не боли — возбуждения. Принц погладил его рукой по голой груди, распахнув планки ханьфу и белья. Нити блаженства прошли сквозь тело. Хуа Чэн едва ли не простонал, и звук его голоса заставил Се Ляня смешаться. — Ваше Высочество… — запястье принца дрогнуло. Не передать, сколько прошения было в его словах, сколько слепого восторга и сладостных мук. Он никогда не помышлял, что сможет услышать обращение к себе таким. В одной его речи было слишком много порока и преданности до безумия. Так мог быть верен лишь тот, кто себя ненавидел, — именно это проскальзывало в мыслях Се Ляня. Его язык отравила горечь, и он не вымолвил ни слова, холодя пальцами горячую кожу. По ней будто прошёлся электрический разряд, Хуа Чэн вскинулся на перинах, нашёл его взгляд и улыбнулся благоговейно, с любовью, не знающей границ и рассудка. У принца защемило в позвонках от его взгляда, и что-то с треском осыпалось внутри. Не мог смотреть так здравый человек, просто не мог. Подсознательно Се Лянь испытывал вину за свои вдохновенные слова, такие, как он осознал, тщеславные, но тогда они казались ему чище капли росы: «если не знаешь, ради чего жить — живи ради меня!». Он лишь хотел спасти невинную душу, хотел подарить надежду, стать опорой, исполненный самых искренних побуждений, и дитя его послушалось, мало того, помнило эти слова до сей поры, слова, за которые нынешнему Се Ляню было стыдно. Своё высказывание он находил необдуманным, юношеским порывом, а Хуа Чэн действительно стал жить ради него, и это взваливало слишком много ответственности. Что, если в один момент он умрёт, рассыпется в своих золотых искрах, просто исчезнет? Это было возможно. Мало того, Се Лянь сам пробовал стереть свою жизнь о ленту, повешенную на люстре. И у него бы получилось, бессмертный мог убить себя при большом желании. Теперь же он был слишком стар, чтобы впадать в отчаяние. Он понимал — у него нет права на ошибку. Се Лянь живёт за двоих. Пожалуй, только спустя несколько веков он понял: быть чьим-то смыслом — ужасное бремя. И он был достаточно сильным, чтобы нести его с любовью. Се Лянь опустился на колени, смяв простыни под собой. Его белые одежды рассыпались по перинам, когда он склонился, слившись устами в искрящейся дрожи. Хуа Чэн раскрыл рот зазывающе, обвил руками талию, всем своим видом умолял о снисхождении, о касании, о ласке. Он держался из последних сил, давил в себе пламя, ему хотелось кинуться, облобызать, пасть к его ногам. Ему хотелось сделать слишком многое. Взгляд его спустился ниже пояса, и Се Лянь смешался скорее механически, чем из настоящих чувств. На лице Хуа Чэна заиграла скабрёзная ухмылка, когда принц оголил его плечи и приподнял ладонью под спиной, стянув ханьфу до талии. Саньлан потянул его за длинный рукав к себе — не было сил коснуться руки, — чтобы тот припал к нему, двинулся на разгорячённом теле, вынудил стенать. Принц его звуками тайно упивался, но хотел закрыть его рот рукой, чтобы не видеть довольную улыбку. — Смилуйтесь над этим недостойным… Ваше Высочество, — порочно пропел он титул, и Се Лянь вместо его рта закрыл себе глаза. — Молчи, — шикнул он смятённо, забавно передёрнув плечами, но в тёмной радужке, просвечивающейся сквозь пальцы, Хуа Чэн увидел горящее упоение. Жар ошпарил разум, когда голая кожа принца соприкоснулась с его. Се Лянь скинул с себя голубой пояс, распахнул одежды — от тела повеяло еле уловимым лотосом, тонким, сладким ароматом, вскружившим голову. Хуа Чэн терялся в желаниях впустить в межножье и ублажить Его Высочество, вылизав с пят до лба. Тот развеял чужие метания, взмахнув рукой. Он открыл его тело лёгким движением, скинув ханьфу с живота, и неосторожно коснулся внизу, отчего Саньлан вцепился ему в руку, и довольная улыбка дрогнула на лице. Принц высматривал его с интересом, наблюдал, как дёрнулись пальцы, схватившие белый подол, как поднялись брови, и скривились губы. Хуа Чэн выглядел почти растерянным, а усмешка вышла хрупкой. — Гэгэ, сжа-алься… — он простонал и глубоко вдохнул, усилив хватку на талии. Се Лянь мотнул головой, скрывая смятение за упавшими прядями, и свистяще выдохнул. Его пальцы надавили ощутимо, огладили, поселив в мыслях приятную слабость, чувство воздушное, как облако, но Хуа Чэн не мог предаться эйфории. Ему хотелось отплатить, подарить ту же усладу. Разум плыл, но он не мог примириться с осознанием, что ему суждено бездействовать, окунаясь в воды блаженства. Осознание коробило его, он вздыхал тяжело, разводил ноги, но себя не отпускал. Поёжился неудобно, когда принц стянул с него остатки тканей, ответил с жаром, граничащим с отчаянием, когда поцеловал, и всё норовил приподняться, снять с него мешающее взору, подвинуть на грудь, усладить языком… Се Лянь его напряжение угадывал, смирял пыл и улыбался мягко, почти снисходительно. Хуа Чэн поднялся вверх по рёбрам, повернул голову, коснулся губами запястья, что упиралось рядом с головой, и вскинул взгляд замыленный, томный из-под чёрных ресниц. — Позволь мне… — затрепетал он, проглотив с комом в горле свою речь, согнул ноги, будто собирался встать с телом на себе, но что-то в безмятежно-изучающем выражении принца остановило его. Се Лянь выглядел так, словно знал все события наперёд, ничто уже не тревожило его, и только в прикушенной щеке таилось волнение. Он приложил палец к своим устам, блеснул всполохом солнца в глазах, что показался ярче свечи, и Хуа Чэн оставил свои попытки, понял без слов. Это смирение далось ему нелегко, чувствовал он неправильность, когда лёг, отняв руки, и позволил размять себе шею, плечи, надавить под ключицами, размазав сильное касание по грудным мышцам. Ему слишком нравилось и так же слишком не верилось, что принца потянуло безвозмездно ублажить его. Это не вписывалось в представления Хуа Чэна, в своих порочных воображениях он стоял перед Его Высочеством на коленях, молил, не смел поднять глаз и выполнял любую прихоть, лобызая тому ступни. У Его Высочества же порочные воображения, если таковые были, имели несколько иной характер действий. Они исключали раболепство в любых его проявлениях, можно сказать, принц его презирал, и не только в постели. Будучи вольным духом, ветром, который никому не удалось подчинить, Властитель Войны терпеть не мог униженчество, сладострастную лесть и беспрекословное угодничество. Он больше всего на свете ценил верность, именно верность, а не то подхалимство, которое мозолило ему зеницы во дворце Сяньлэ. Принц искал умных, честных, тех, с чьим мнением мог считаться, словом, равных себе. Ему не нужны были любезники для польщения чувству собственной значимости — цену себе он знал и без них. И он не понимал это желание Хуа Чэна валяться у него в ногах, так же как и Хуа Чэн не понимал его желание возлагать на себя чересчур много ответственности. Даже сейчас, в каком-то смысле он поручался за то, что делал с ним. Фаворит корёжился от того дурного осознания. Се Лянь разомлеваться не умел. Правдивее, они оба не умели, у Хуа Чэна было всего-то больше отчаянного рвения угодить, и он мог сполна наслаждаться чужим удовольствием, даже если это не звучало убедительно. Но ему хватило сокровенного шёпот, чтобы онеметь. — У меня есть желание, Саньлан, — дыхание принца опалило «острую» дугу брови, пошевелило упавшие на неё чёрные пряди. Его собственные локоны разлились волной по груди, когда он склонился к лицу, запорхав пальцами ниже ключиц, тронул окрасившиеся ярким персиком протоки желёз, что завибрировали иголками в твёрдой плоти. Хуа Чэн приподнял клетку рёбер на вдохе, ощутил, как тяжело сковало живот от осевшего в нём, томящегося в голове и на устах «ублажить везде и во чреве тоже». Даже без того голос принца был напоен вожделением, тёплой, ненавязчивой властью, которую Саньлан жаждал на себе. Это чувство окутывало его, обнимало вены, сердце, лилось между костями горячим молоком. Его хотелось пить, растягивать, держать в горле, чтобы согревало изнутри ледяную плоть. Хуа Чэн был так слаб и одновременно силён из-за своей безграничной любви, потому что только благодаря ей он существовал на этом свете. Возможно, кровавый князь был глубоко несчастен, ведь никогда не жил ради себя. В очередной раз с губ его слетело: «всё, что угодно Его Высочеству» и рассеялось в темноте. Возможно, Се Лянь зря пытался открыть ему глаза. — Нет, не так, — он мягко, но настойчиво прервал. В голосе его послышалась тихая грусть, обращённая к пустоте, — попробуй ещё раз, Саньлан. Ласковая улыбка не вселила ясности. Хуа Чэн выглядел непонимающим, хоть и осознал чуть ли не сразу, что от него ждут, но не мог принять это так же скоро. Он посмотрел осознанно, но будто бы потерянно, поджал губы и прикрыл глаз, пока принц не скользнул коленом по внутренней стороне бедра, прислонившись кожа к коже. Невесомо, ласково, дразняще... Саньлан жаждал, жаждал горячо, ненасытно. Всё естество затрепетало на касание, отозвалось дрожью, он выгнулся в руках Се Ляня, обнявшего его под спиной. Тот провёл ладонью по животу, дошёл до низа и надавил, на что Хуа Чэн прохрипел: — Гэгэ правда желает этого демона? — слова его, сказанные на возбуждённом выдохе, звучали до боли глумливо. «Гэгэ» отнёсся со всем терпением. Он не отводил руки, размазывал по кругу нажатия, услаждал будто бы в лечебном, «тканевом» массаже, а сам постигал грани чужой воли. Возжелай он, и Хуа Чэн «исцелялся» бы под ним до первых лучей, гортанно стеная и лукавствуя своим единственный сверкающим глазом. Се Лянь не ответил на вопрос — не было нужды. За него объявила ладонь, крепко перехватившая у корня, ощутившая ток кипящей крови и пульсацию под влажной, наэлектризованной кожей. Розовый слой кончика таял расплавленным воском, стекал лавовыми каплями по фалангам пальцев. Саньлан сглотнул, увёл раскалённо-красный взгляд. Черты его лица ожесточились, высокие скулы выделились, когда он закусил слизистую до металлического привкуса. На щеке пролегла тень, образовавшаяся впадину, переносица собралась в гармошку. — Гэгэ, ты… — он сипло выдохнул, потянувшись к нему рукой. Пальцы обхватили плечо, — не должен делать это… Он подавился стоном, ощутив давление на кончик. Зубы скрипнули, стоило Се Ляню припасть губами к груди, подуть согретым воздухом из раскрытого рта. Принц почти лёг на него. Чёрные глаза блеснули, алая кайма изогнулась в кривой улыбке, или, скорее, ироничной усмешке. — Не указывай Его Высочеству, что ему делать, — Хуа Чэн на это сощурился, глянул лукаво, пока Се Лянь на нём устроился, подперев висок и щёку пальцами. Взгляд его, как всегда будто немного опечаленный, скользнул в сторону. Принц вздохнул и бровью дёрнул, казалось, в такт движению руки. У Хуа Чэна линия пошла под нижним веком — так поморщился. — Может быть, — задумчиво начал Се Лянь, нажимая и ослабляя хват, — не только у тебя есть потребность… Может быть, — он резко выпустил воздух через нос и метнул заточенный взгляд, побарабанив пальцем по виску, — я бы тоже хотел встать на колени перед тобой, — непринуждённо поведал он, а у Хуа Чэна от этой новости в зобу спёрло. Смятение нарисовалось на принце после, он зажмурился и кашлянул в кулак, но в чёрных глазах его не мелькнуло и доли сомнений. Саньлану ответить было нечего, всё говорила его истекающая плоть и растерянная улыбка, которая через секунду спалилась в жаре. Он ощутил стыд, когда подумал, что мысль Его Высочества пришлась ему по вкусу. Странные порывы не лежать, а что-нибудь делать поутихли в нём. За рёбрами тронулось в новом темпе. Хуа Чэн слишком лукаво произнёс: — Его Высочество может делать, что пожелает. Принц глянул на него исподлобья и прыснул со смеху, сверкнув зубами. — Быстро ты сообразил. Саньлан невинно улыбнулся. Вибрация тела на нём от сбившегося дыхания прошла сквозь грудь, задела струны в рёбрах и пощекотала до низа живота. В попытках отвлечься он скинул белую мантию со спины, и та скользнула на перины. Се Лянь повёл плечом от пробежавшего по позвоночнику холода, прижался к разгорячённому телу, услышав вздох над головой. Хуа Чэн облизнул губы, воззрел пронзительно, как сокол, будто целился кинуться и разодрать когтями. Терзал бы он нежно, тягуче, умопомрачительно, так, что принц не захотел бы прервать… Его грёзы разбились о костяшки пальцев, надавившие на живот. Се Лянь поднялся с него, отпустил. У Хуа Чэна в зеньке запылала настоящая обида, и Властитель снова беззвучно рассмеялся, уже только от одного взгляда на него. Верноподданный будто специально смешил его. С ладонью у рта он, запинаясь, изрёк: — Я, кхм, з-за маслом… — и, подобрав мантию, потому что трясся, как собака, шмыгнул по холодному полу. Хуа Чэн пытался прийти в себя, растирая пальцем веко, чувствовал он себя набитой пухом куклой без каркаса. Ему казалось, что он не смог бы встать сейчас, потому на просьбу зависшего над ним принца перевернуться жалобно потянул уголок губ, закрыв глаз. — Может ли этот подданный узнать намерения Его Высочества? Снисходительно вздохнув, Се Лянь поставил чашу с маслом и кистью сверху на пол, вцепился во вздрогнувшего Хуа Чэна и, наклонив его, подлез руками под спину, чтобы поднять и сбросить на живот охнувшее тело. — Может, — ответил он, пока этот самый «подданный» болезненно тёрся о простыни. Принц сел на перины, надавил между лопатками, не давая подняться, и тут же обвил под грудью, не позволяя лечь. Хуа Чэн завис в руках, сверкнул на него из-за плеча алым коварным огоньком и зарделся, потянувшись сладостно от прохладных пальцев в ароматическом масле, пробежавших вокруг ореол. Се Лянь гладил по кругу, втирал эссенцию, что нагревалась от кожи. Хуа Чэн зажмурился, когда он по очереди сжал чувствительные протоки, оттянул слегка, массажируя, пока не испил низкий стон, сошедший на приглушённое мычание. Подданный опустил голову, ткнувшись лбом в подушку и закрыв обзор сползшими со спины прядями волос, стыдился того, как раздвигается и мокнет внизу, наливаясь и разбухая, пока принц покоил его натруженные лопатки большим пальцем и мял тонкую кожу на груди, под которой бились сплетения сосудов. Взгляд тёмных глаз скользнул по выгнутой спине, задержался на талии. Се Лянь провёл ладонью вниз по изгибу, взял чашу и аккуратно полил холодным маслом. Хуа Чэн, не падая только из-за его руки, вздрогнул и недовольно промычал прежде, чем успел себя остановить, и тут же замер, мысленно пообещав залить своё горло жидким свинцом. Се Лянь не прервался, только опёрся коленом на перины поудобнее и вымолвил тихое, почти шелестящее: — Извини, сейчас… — перебрав пальцами, он вызвал лёгкое свечение и приложил ладонь к спине. Поверхность под ней быстро нагрелась, а от места соприкосновения разлилось блаженное тепло и ударило в затылок, успокоив мысли. Все его движения дарили безмятежие, и его голос, совсем чуть хрипящий возбуждением, звучал умиротворяюще, будто старался слиться с воздухом и не тревожить. Не разомлеть рядом с таким наследником Сяньлэ было трудно и для обычного человека невозможно, но Кровавый князь не зря звался Непревзойденным. Здесь он тоже не оставил равных… — Тебе этим правда нравится заниматься?.. Се Лянь, казалось, не ожидал. — М, что?.. — он сам будто вынырнул из транса. Монотонные действия его поистине успокаивали, потому, наглаживая спину, рассудком он немного захмелел и провалился в состояние, близкое ко сну, при этом не сбившись с темпа. Принц уже почти медитировал над телом, когда Хуа Чэн заставил его мозг работать и повторил вопрос. Мурашки расползлись по коже — Се Лянь убрал его волосы с лопаток, подпиленными ногтями поскоблив основание шеи. — Нравится, — выдохнул он, сместив напрягшийся взгляд на затылок. Пока Хуа Чэн не видел его лица, он позволил себе недовольствоваться внешне, — и, опережая твои сомнения, скажу, что тебе не нужно ничего заслуживать от меня, — едва окончив, он рукой ощутил, как запротестовало под ним существо, не вымолвив ещё ни слова. — Но… — И! Если ты не согласишься со мной, я оскорблюсь до глубины души и не сделаю с тобой ничего из задуманного сегодня… Что ж, это был решающий удар по разногласиям. Лицо Хуа Чэна было занавешено прядями, но Се Лянь всё равно увидел, как он сощурился на него и, кажется, высунул язык. В ответ Его Высочество совершил уголовное преступление по меркам этикета — закатил глаза. Саньлан даже отодвинул волосы, чтобы посмотреть на эту неслыханную дерзость, но принц вдавил ему голову в подушку, ещё и цокнул языком возмущённо, пока Хуа Чэн чуть нос не сломал, что не помешало его плечам задрожать в припадке смеха. — Должен признать, Его Высочество умеет быть убедительным… Махнув на него рукой, Се Лянь озаботился возвращением баланса сил, который безнаказанно нарушил Хуа Чэн. Он собирался размять ему спину, но для этого следовало впасть в то же состояние прострации, потому что Властитель Войны мог голыми руками крошить кости, и было бы очень обидно случайно сломать своему фавориту хребет во время массажа… Он выдохнул, прикрыл веки, вновь испытал биение живого тела. От обжигающего касания к яремной вене Хуа Чэн едва ли не ахнул, а позже распахнул глаза. Се Лянь схватил его под грудью, дёрнул вверх, заставив сильнее прогнуться, и надавил кулаком на поясницу. Что-то хрустнуло в позвонках его, когда он пополз сомкнутыми фалангами вверх. Хуа Чэн издал вибрирующий стон и вроде даже не боли (Се Лянь надеялся). Он приподнялся на локтях, откинул голову, раскрыв рот. Принц сменил давление на поглаживание, заглянув в смешанную гримасу удивления и блаженства одновременно. — Всё хорошо, Саньлан? — он поднырнул рукой под живот, выгнув спину «обратно». Хуа Чэн промычал, схватившись за кисть на груди. В выражении его самодовольствия больше не было, тонкие губы не изогнулись в хитрой улыбке, и это уже настораживало. Саньлан сместил на периферию зрачок единственного глаза и запоздало кивнул, подтверждая с благоговейным придыханием: — Гэгэ, это хорошо… очень хорошо, — он повис на руке, задыхаясь от окативших слабости и транса с возбуждением. Хуа Чэну казалось, он весь уже вылился, только жар не уходил из головы. У него чуть не вырвалось «ещё», но он тут же покарал себя. Большой наглостью было бы, как он считал, выставлять Его Высочеству свои просьбы (тот был бы только рад, конечно, но этот значимый момент канул в небытие). Се Лянь улыбнулся с облегчением, приложив пальцы к его подбородку. Хуа Чэн принял выражение трепетного предвкушения, в ожидающем зрачке затаились чёрные тени, которые кинулись принцу в душу, желая подсластить каждый его взор, брошенный на изгибающееся существо перед ним. По правде сказать, он чувствовал себя слишком грязным и липким, чтобы даже вдыхать один воздух с Его Высочеством, не то что касаться или принимать его касания (первое было просто непростительно). Сказать ещё правдивее, то Хуа Чэну, вопреки всем своим возвышенным метаниям, сейчас бы не помешал обычный комплимент, даже лесть, чтобы успокоить ему крутящийся рассудок. Но принц редко отпускал любезные слова, поскольку сам впадал в смятение, причём зачастую в неприятное, когда подобное посылали в его сторону. Хотя, вернее будет сказать, что просто у принца были другие понятия на этот счёт, и польстить ему могли совсем не те слова, которые принято считать хвалебными в обществе. Польстить Се Ляню могла даже интонация в голосе. Одна, а другая могла оскорбить. Он склонился, согрев дыханием губы. Хуа Чэн улыбнулся, взгляд отвёл в стену. Он чуть двинул головой, выкрав чужое действие, коснулся каймы, слегка окрасившейся фуксией от зуба, проткнувшего тонкую кожицу. Се Лянь растворился в покалывающих лобызаниях, сглотнул слюну, столкнувшись с сияющим, острым зрачком. Хуа Чэн выглядел разморённым, но кусался неистово, принц ощутил, как напряглись поясничные мышцы под ладонью, зашлась диафрагма от ускорившегося сердцебиения. Саньлан так и норовил взять на себя почин в столь филигранном деле, но Властитель от него отодвинулся, перед этим ущипнув торчащий проток. Изогнутая бровь спустилась к переносице, соколиный взор Хуа Чэна стал тяжелее, оттого не менее маняще. Что-то он очень хотел сделать, потому и глаз недобро сощурил, но в миг оборвались все идеи: резкое чувство захватило им, выгнуло спину неожиданно мягким касанием, влажно скользнувшем по нему. Он раскрыл веки и протяжно застонал, растерянно посмотрев вниз. Грудь его, раскалённую красную плоть, ласкала пушистая масляная кисть, едва-едва задевающая бугорок, который будто мечтал дотянуться до неё. Се Лянь придерживал под рёбрами рукой, другой мазал кистью вокруг розовой кожицы и ласкал по ореолу. Хуа Чэн ничего сделать не успел, кроме как задохнуться и заслужить пристальное внимание Его Высочества, чьи белые скулы припудрились коралловым мелом. Лицезреть Властителя в экстазе было особенно приятно, то, как блестели золотом его тёмные глаза, как сводились брови в тихом, едва ли не призрачном смятении, тенью укрывавшим всё благостное лицо его, как взор, в один момент рассеянный, в другой жёсткий, будто клюв орла, проходился по нему, вспарывая жаркую персть, податливо расслаивающуюся под крючковатым остриём. Лестно это было, словом. Хуа Чэн мог бы сделать всё, что угодно, лишь бы и дальше услаждать зрение Его Высочества своим пейзажем, но делать ему, по правде, ничего не требовалось — одного его пребывания в мире было достаточно. Саньлан запрокинул голову, прикрыв глаз, когда кисть заскользила вверх по кадыку, дразня тонкую кожу. Капля масла, сорвавшая с ворса, скатилась в ложбинку между ключицами, и принц слизал её языком, внезапно поднырнув к нему. Хуа Чэн весь покрылся мурашками: горячая плоть вызвала резонанс с холодной эссенцией, скрутила естество в сладкой, будоражащей му́ке. Дурман заложил ему уши. Увидь он себя со стороны, испугался бы, насколько Се Лянь разморил его, выветрил мысли из головы. Сознание оттого не опустело — успокоилось оно. Впервые. Хуа Чэн улыбнулся ему не без коварства, Властитель, отводя от него голову, наградил чванливостью и, вцепившись в подбородок, повернул его прямо. Он старался быть нежнее, но шея и так скрипнула… Впрочем, оно того стоило: Се Лянь не заставил себя ждать и обхватил под челюстью, для начала запутавшись в длинных волосах, которые приклеились к его масляным пальцам. Хуа Чэн помог зачесать набок и наклонил голову, тут же ощутив пробежавшую слабость и туман в голове, стоило надавить на шейные позвонки и продвинуть нажатие вверх. Се Лянь прощупал лимфоузлы, поднялся к затылку и, спустившись немного, налёг на трапециевидную мышцу. Он убрал руку с груди, чтобы помассировать под челюстью, и Хуа Чэн чуть было не воткнулся носом в подушку — успел напрячь предплечья и удержаться. Оболочка так обмякла, что стала ватной, и даже возбуждение не кололо её, ощущаясь за гранью лишь приятной пульсацией и лёгким спазмом, когда он тёрся о перины. Хуа Чэн всё-таки лёг, со стоном поддался принцу, когда тот промял кулаками по сторонам от позвоночника, и прикусил подушку, ощутив прикосновение к копчику, но Се Лянь только поправил шёлковую мантию. Конечно, не отказал себе в удовольствии вызвать дрожь, поскоблив ногтями рядом с тазовой костью. Он вернулся к шее, заправил волосы за ухо, натолкнувшись на блестящий зрачок, цепко следящий за ним. Хуа Чэн лежал на щеке, гипнотизировал своим чёрным, обсидиановым оком, в котором редко преломляющиеся лучи искажались в цвет крови и, чудилось воображению, отпечатывались в самом белке, будто за роговицей безостановочно лопались капилляры. Даже Властитель не мог долго смотреть на это. Мурашки разбегались от его немигающего взгляда, возникало желание вернуть волосы обратно, заслонив лицо, но Се Лянь сделал лучше: обмакнул кисть в масле и, помазав по шее отвлекающим манёвром, резко сместился на нос. Фокус внимания сбился. Хуа Чэн отпрянул, непроизвольно поморщился от влажного, щекотного касания и потянулся смахнуть каплю. Губы принца тронул беззлобный намёк на усмешку, Саньлан же не смог удержаться от искры озорства и обхватил его запястье, когда тот размазывал масло по точёной линии подбородка. Тонкий, «терпкий» аромат стойко забился в ноздри, стены, ранее ещё пропитанные благовония, пахли им. От перенасыщения воздуха могла бы разболеться голова, потому окно было приоткрыто, и прохладный ночной ветер иногда лизал спину, но Се Лянь грел её руками, массажировал сильными пальцами, под которыми горячим воском плавилась кожа, а без масла сделать это было тяжелее: излишнее трение легко раздражало рецепторы. Се Лянь повернул ладонь ребром, надавил и растёр кожу на крестце. Хуа Чэн выдохнул тяжело, выгнулся, как весенняя кошка, когда он двинулся к копчику. Собственная реакция его забавляла, он насмехался над самим собой, стыдливо утыкаясь в ткань. Тонкие губы сжались, бровь сдвинулась к переносице, а взгляд, застеленный прядями, преобразился во что-то среднее между жалобным и вожделенным. Следующий выдох дался ещё тяжелее — Се Лянь помассировал ниже пояса, надавил на сухие мышцы ягодиц, по бокам прощупав гребни подвздошной кости. Хуа Чэн хотел бы увидеть его выражение, потому что, судя по тому, как резко и несдержанно тот сжал пальцы, пейзаж его экзальтировал. Хотел он посмотреть и потому, что не мог задушить подсознательное волнение, пусть и доверял Се Ляню. В конце концов, своё тело — это меньшее, что он мог вверить в руки Властителя. Но… Воздух спёрся в трахее, он перестал дышать, связки прекратили вибрировать. Принц ощутил чужое напряжение, вновь убрал выпавшую из-за уха прядь. Глаз встретил его прищуром и сиянием в черноте. Хуа Чэн смотрел с крайне контрастной смесью настороженности и возбуждения. Положение, в котором он оказался, вводило его в экстаз, но беспокоило… Он не мог сказать, чем именно, дело было точно не в Се Ляне, но… «Но». Властитель тыкнул ему в переносицу, потёр по кругу, разглаживая морщину. Хуа Чэн не сдержал усмешку, прикрывая глаз. Его Высочество смотрел на него заинтересованно, сверкал золотистыми лучами из-под полуопущенных век, из-за чего его «бархатный» взгляд казался надменен. Или не казался… Саньлан не уставал впадать в состояние возбужденного пароксизма, стоило принцу стать немного деспотичнее по отношению к нему. Хуа Чэн на периферии услышал, как тот взял чашу, обмакнул фаланги в масло, а после он сжался, скрипнув зубами, — Се Лянь провёл в ложбинке, коснулся едва-едва, но это заставило нутро скрутиться и резко опуститься диафрагму, из-за чего поднявшиеся рёбра упёрлись в подушку. Он воткнулся в наволочку так сильно, что лишил себя возможности выдохнуть на некоторое время и закашлялся, нагрев воздухом ткань. Се Лянь своё действие приостановил, не успев даже пощекотать, снова вернулся к лицу, но на этот раз не смолчал: обтёр пальцы о полотенце, поднырнул между подушкой и подбородком, подняв на себя скорбную одноглазую физиономию, и заговорил: — Саньлан, ты… — он даже запнулся: настолько разбито и печально выглядел Хуа Чэн. И вместе с тем ещё и возбуждённо. Действительно противоречивая картина, — …ты в порядке? Принц говорил мягко, старался сделать свой голос невесомее, чтобы ощущался как пух в полёте, — не подействовало: Хуа Чэн будто сильнее съёжился и взгляд увёл, помрачнев. Но тут же нарисовал улыбку: — Не волнуйся, Гэгэ. Просто… продолжай, — просипел он, прищурив нижнее веко в гримасе. Се Лянь отнёсся с явным скептицизмом и окинул быстрым взглядом тело, словно пытался найти причину собственного неудовольствия. — Если тебе не нравится, мы можем… — но Хуа Чэн и договорить не дал, замотав головой. — Мне нравится. Се Лянь лишь тихо вздохнул. В некоторых вопросах с фаворитом было туго. Тот, казалось, не мог быть «принимающим», только «дарующим», и так было везде, не в постели тоже, но при этом «принимать» ему нравилось куда больше, и… Понять его было вроде и легко, а вроде и сложно… Саньлан часто выглядел так, будто испытывал острую потребность, особенно когда избыточное количество раз «ненароком» касался его, притирался плечом к плечу, тянул за рукава, как капризное дитя, или отпускал пространные речи, смысл которых понять мог только принц, но в то же время, стоило самому Се Ляню сделать нечто подобное, как Хуа Чэн, будто неожидавший, съёживался и терялся, утрачивая весь свой запал, и это выглядело так же забавно, как и нелепо. Хотел бы Властитель разгадать причину его поведения, да только тяжело это было даже для него, а фаворит говорить отказывался, прячась от него в наволочке. Се Лянь давить опасался, но и оставлять его, зарывающегося носом в простынь, не собирался. Он почесал его за ухом, привлекая внимание, и склонился с самым доброжелательным видом, который безотказно обнажал всю уязвимую сердцевину Хуа Чэна. — Может быть, ты хочешь, чтобы я сделал что-нибудь, м-м… особенное? — и добавил, предупреждая: — я был бы счастлив исполнить твоё желание, Саньлан. Фаворит его, казалось, задумался над предложением, всё с таким же блестящим, смутным взглядом и кривой усмешкой, которая не отпускала уголки губ. Выражение его скорбным быть не перестало, даже наоборот: Хуа Чэн отвернулся с видом собственного позора. — Не смею сказать, Ваше Высочество… — шутливо поцеремонился он и с трудом проглотил ком липкого страха. Его зрачок лихорадочно забегал, будто Саньлан был куклой со стеклянным глазом, бусина внутри которого расшатывалась на нитках, стоило тряхнуть головой. Принц задержал на нём долгий взгляд и в очередной раз поднял его лицо, приложив костяшкой указательного под челюстью. Хуа Чэн не дерзнул пошевелиться, узрев, как сократился зазор между ними, и дышать перестал. Золотые глаза вывернули ему душу наизнанку, а от ласковой улыбки съёжились органы. В животе у него порхали кристальные бабочки, которые острыми крыльями резали мясо. Возбуждение было таким железным, стягивающим, что аж дурно делалось в горле, и желчь застаивалась в пищеводе. Если его вырвет от страсти, это будет настоящим фиаско. — Я всё-таки настаиваю… — Се Лянь, как назло, вымолвил ниже, хрипяще, чем обычно, и погладил рядом с лимфоузлом, чуть дальше от уха, где проходила напряжённая линия шеи. У Хуа Чэна язык от слюны к нёбу прилип, — я хочу, чтобы ты сказал, — ранил, истинно ранил. Саньлан почувствовал, как надорвался, как лопнули сосуды в мозге, и кровь их омыла кости лица. Его белая кожа походила на красный лукум, посыпанный пудрой: цвет проступил неравномерно, пятнами разлившись под слоем желе. Он открыл рот, и медленная вибрация баритона заполнила воздух: — Если ты разозлишься, прошу, не поскупись на удар своему жалкому слуге, — Се Лянь приподнял бровь, а Хуа Чэн заторопился, судорожно вдохнув. Следующие слова дались ему тяжело и потянулись канатом к пылающей плоти, — Гэгэ, я бы хотел просить тебя… Хотел… — он вскинул голову и охнул: Властитель подлез под низ живота. Нутро загорелось от мимолётного касания к влажной, горячей персти. Он сжал пальцы, погладил. Хуа Чэн со сдавленным стоном зажмурился и уронил голову, посмотрел на него ясно, как полуденное солнце. Луч померк в гримасе, когда он свёл бровь страдальчески, отчего уголок пошёл книзу, и выпалил на одном дыхании: — Гэгэ, ты сказал, что не против встать на колени. Стало тихо, точнее, Саньлану заложило уши, и звуки окружающего мира потухли, а в следующий миг зазвенел голос. Принц усмехнулся, дёрнув щекой, и, не удержавшись, рассмеялся, приложив тыльную сторону ладони ко рту. Хуа Чэн зыркнул на него вопрошающе, пока тот дёрнулся в припадке, наклонившись немного вперёд. — Гэгэ… Ты меня пугаешь, — честно сказал его фаворит. Се Лянь на это только кивнул и смахнул влагу с уголка глаза. — М-м… Просто ты… Бываешь таким забавным, Саньлан, — Хуа Чэн не знал, как отнестись к замечанию, принимать его за комплимент почему-то не спешил. Обретя здравость, Властитель кинул на него последний смешливый взгляд и махнул рукой: — Перевернись, — от его приказного тона кровь вскипела в жилах. Хуа Чэн ясно ощутил, насколько податливым и тёплым стал, размягчаясь, как свежая глина в руках. Принц не удосужился подождать — надавил на бок, чтобы сдвинуть, и Хуа Чэн с довольным мычанием поддался. На губах его заиграла тонкая ухмылка, когда из цепких пальцев через грудь прошла нетерпеливая дрожь. Он засипел и поморщился: Властитель вздёрнул его вверх за талию, подкладывая под спину подушку, и вынудил сесть, подперев стену. Саньлану от каждого телодвижения хотелось стонать, мышцы ощущались напряжёнными и плотными, простреливаемые электрическими разрядами. Он инстинктивно согнул и сжал ноги, защищаясь от лизнувшей кожу прохлады. Се Лянь был перед ним на коленях, положив масляные ладони на его голени, и смотрел, смотрел… Хуа Чэн подавился от одного взгляда в черноту радужки. Слишком темно зияли глаза, ни солнечного света, ни золотого блеска, присущего ему. Он знал, что принц пребывал в смятении не меньшем, но образ в его голове выстраивался самый определённый. Се Лянь стиснул икры в ладонях, поднялся и опустился массирующим движением, расслабил и резко раздвинул. Хуа Чэн выдохнул тяжело, промычал, уперев ладони позади себя, и откинул голову так, что звонко стукнулся затылком о стену. Се Лянь дёрнул бровью и цокнул, будто сам ударился. — Аккуратнее… — Саньлан лишь хмыкнул, ощутив ладонь в волосах. Принц подполз к нему, сел между его согнутых ног и одарил цепким вниманием. Хуа Чэн своей или чужой наготы не стеснялся, но испытал смущение от глаз, вернее, от осознания, что не мог увидеть зрачки. Лишь когда Властитель смог оторваться от зрелища, в беспроглядном омуте сверкнула янтарная вспышка, отрезавшая чёрное зерно от радужки. Он пододвинул к себе чашу и кисть в полотенце. Хуа Чэн пребывал в состоянии мучительного ожидания, его дыхание сбивалось и возвращалось в темп, и снова сбивалось. Он прикрыл веко и задохнулся: ощущение льющегося масла на горячую плоть было слишком сильным. Сквозь зубы вырвалось шипение, эссенция прижгла холодом вены, каплей проникла в щель и остро пощекотала. Он сдавил принца ногами — тот не возмутился, лишь погладил по бедру и, отодвинувшись, лизнул языком. Хуа Чэн стиснул простынь, заныл, подавившись слюной, и онемел, почувствовав, как что-то мягкое возится вокруг прорехи. Он распахнул мокрый глаз и чуть не вскрикнул от резкого покалывания. Он бы стукнулся о стену ещё раз, но принц вовремя придержал голову. Се Лянь гладил его скользким ворсом кисти и едва-едва проникал внутрь. У Хуа Чэна зрачок сузился, волнение со сладким, томящем предвкушением вгрызлось в желудок и выело слизистую. Он выглядел поистине растерянным, даже не осознал, как застонал в голос и вцепился в плечи. Суставы поднялись под сухожилиями, принц вздохнул, зарделся от возгласа и успокаивающе погладил ладонь на себе. Хуа Чэн дёрнулся от очередного движения, рот его так не закрылся, а сам он смотрел в потолок. — Извини… — Се Лянь стушевался, видимо, не ожидал такого отклика, — ты, верно, хотел иного, чтобы я… — он кашлянул, повернув голову, и тыкнул в свою щёку. Язык сместился в ту же сторону. Хуа Чэн смутился вместе с ним, его сердце заколотилось, дыхание не поспело за ритмом. Он отчаянно стиснул крепкие плечи и запротестовал на полувскрике, вырвавшимся из застоя в гортани: — Нет! Прошу, ещё! — Се Лянь, казалось, вздрогнул от непривычно звонкой мольбы, и сам Хуа Чэн пришёл в замешательство, не сразу распознав свой повысившийся тон. В его лукавом зрачке вспыхнуло то, что можно было признать стыдом, — в смысле… я имел в виду… — он потерянно улыбнулся, бровь от переносицы взлетела в состоянии мандража, — Гэгэ, можно… Се Лянь беззлобно прыснул. Губы его сомкнулись и растянулись в улыбке, зыркнул он на него всё так же смешливо, что у Хуа Чэна нерв заклинило, и он громко вздохнул, будто устал от самого себя. Принц посерьёзнел быстро и с решительным выражением подлез ему под самый нос, прогибаясь в пояснице. Он почти лёг на его отзывчиво пульсирующее возбуждение, взглянул снизу вверх, коснувшись губами подбородка. Хуа Чэн сглотнул. Мурашки пробежали по рукам. — Я понимаю, что ты чувствуешь, Саньлан, — полушёпотом проговорил он, искажённым хрипами от запавшего желания. Страсть как интересно стало, что Властитель мог понять в таком состоянии. От его тона потянуло внизу: — признаюсь, мне нравится осознавать, что я — причина этих чувств, что со мной ты лишаешься возможности здраво мыслить, — Хуа Чэн вытянулся от его слов, обсидиановое око заблестело ярче, — и тебя никто не увидит таким, не услышит, кроме меня. Мне ты можешь довериться, — прозвучал то ли вопрос, то ли утверждение. В согласии Властитель не нуждался. Се Лянь редко так говорил, редко позволял увидеть своё вожделение, и Хуа Чэн точно не собирался упускать такой момент. Он несдержанно впился поцелуем, застонал на тяжёлом выдохе. Его нутро кипело, разжигало в себе пламя, которое распирало изнутри. Терпеть его было невыносимо, хотелось ёрзать из-за прошивающих органы нитей, которые натягивались, дёргались от каждого движения и запускали вибрацию в груди. Он извивался под руками, сжимал принца ногами, пока тот мазал покорно приоткрытые уста и гладил округлую, пружинистую плоть, двигал пальцем ниже и выше, и ниже, и… …проник кончиком кисти в щель, и Хуа Чэн резко застыл, побелел. Кровь отхлынула от лица, а глаз изумлённо раскрылся. Он выдохнул рокочуще и сжал предплечья принца так, что те хрустнули, когда тот повёл суставом и лизнул поперечную мышцу живота, зримо очерченную от напряжения. — Гэгэ!... — Саньлан скривился, свёл мускулы лица до боли. Мягкий, скользкий ворс окунулся в вытекающую смазку, встал на пути капли и погладил изнутри. Принц осторожно тронул кисть, чуть изменил угол наклона: кончик проскользил глубже. Хуа Чэн выгнулся до скрипа позвонков, открыв рот: казалось, что-то шевелится у него в желудке, но, тем не менее, болезненный жар спал. Странное ощущение, накинувшееся на него, было до подозрительного приятным, даже облегчающим. Се Лянь смазал пальцы и погладил внизу — пришлось дёрнуть Хуа Чэна, чтобы тот сполз немного на постель. Фаворит окончательно отбил себе голову о стену, вцепился ногтями в дерево, скребя, чуть ли не оставляя в трещинах длинные пластины, и кинул умоляющий взгляд на принца, который снова взялся за кисть, на этот раз чтобы вытащить. — Гэгэ, стой, подожди… — он схватил его запястье, Властитель поднял на него глаза, пылающие страстным изучением, — не трогай… Палец замер на стержне. Се Лянь в один миг развеял дымку перед сетчатой, выражение его сменилось беспокойным. — Тебе больно, Саньлан? — он сместился пониже, дотронулся под кончиком и невзначай сомкнул фаланги там, где проходила кисть. Хуа Чэн отрывисто вскрикнул, хрусталик помутился от сдавливания и пронзившего острого ощущения ворса, упёршегося в стенку. Молния незнакомого, электрического наслаждения прошла сквозь него, встряхнула кишечник, когда слизистая натянулась изнутри, но гримаса его, верно, выражала такое мучение, что Се Лянь немедленно отпустил и с испугом подхватил под спиной. Хуа Чэн обратил на него туманный взгляд и слабо улыбнулся, — прости… Я сейчас… — Не нужно, Гэгэ, — он снова остановил его руку, мягко сжав пальцы, — это… на самом деле, неплохо… — Саньлан стыдился так, как никогда и не с кем, наверное, не смог бы. Только любимый Властитель, с которым он стойко хотел быть сильным, вводил все мысли в экстаз. Хуа Чэн погладил чужое запястье, возвращаясь к словам с хитрой, но далеко не уверенной ухмылкой, — если ты сейчас вытащишь, я… Гэгэ, я не выдержу… — Се Лянь лишь вскинул бровь, безмолвно ожидая пояснений. Его пальцы всё ещё лежали на плоти, и пульсация проходила сквозь кожу, отдавая в сосуды. Это чувство ему нравилось, пожалуй, слишком сильно. Хуа Чэн не выдержал его физиономии и зажмурился, сорвавшись на смешливый, но обречённый шёпот: — я потеку, Гэгэ… На удивление, нарисовавшаяся улыбка Се Ляня вышла облегчённой. Казалось, он ждал худшего, а фаворит сказал ему несусветную глупость. Так, впрочем, и было… — Бельё всё равно менять… — глубокомысленно протянул Властитель, и слова эти ударили Хуа Чэну в мозг. Было забавно наблюдать за тем, как испуг медленно затапливал холодный омут ока, и уста отлипались друг от друга, чтобы не слышно было скрежета зубов. — Его Высочество изволит мучить этого недостойного слугу?.. — нервная усмешка фаворита прописывала настроение. Принц неопределённо дёрнул плечом: слова эти нарушали его душевное равновесие. — Я только поменяю кончик… — надо ли говорить, что это не внушило спокойствия, — я буду предельно осторожен, Саньлан, — поспешил заверить Се Лянь, когда Хуа Чэн бросил краткий взгляд на относительно тонкий стержень кисти. Нет, у него не было причин для истинной тревоги, всё то, что он чувствовал, было мучительным предвкушением, прожигающим живот раскалённым огнивом. От приторного волнения сводило кишки, но Хуа Чэн был слишком падок на это чувство. Любое мучение или ласка, дарованные Властителем, расценивались как высшее благо, и отказываться от него не было ни сил, ни желания. Он не мог разочаровать, когда Се Лянь так увлечённо изучал его тело. Хуа Чэн всё ещё не до конца понимал, что в нём могло так привлекать, потому он предпочитал не принимать, а ублажать действием, но забывал об одной важной вещи — Властитель сам решал, как получить удовольствие. — Как будет угодно Его Высочеству… — именно это произнёс он, и взгляд Се Ляня опасно потемнел. Его палец расшатал кисть, и Хуа Чэн клацнул зубами от того, как много смазки давило на стенки. — Только, Саньлан, скажи мне, если станет… — он смущённо запнулся, фаворит перебил, коснувшись щеки ладонью: — Не волнуйся, Гэгэ, — и, едва закончив, протяжно застонал: мягкий ворс выскользнул из него, протянув нить смазки и масла, вязкая эссенция вылилась дорожками вниз, и Се Лянь, — Хуа Чэн сжал его пряди у скулы, впадая в экстаз, — облизал по кругу, вобрал в рот горячую персть, пульсирующую на языке так отчаянно, словно могла взорваться. Он вылакал целый сгусток, практически вычистил подрагивающую щель и снова налил холодного масла. Саньлан чуть не вырвал ему волосы, издав звук, чересчур похожий на рыдание, и тут же очнулся, со страхом в глазу отдёрнув руку. — Прости, Ваше Высочество, я не… — но Се Лянь приложил палец к мокрым губам, вновь призывая молчать. Смятение в лице его казалось лживым, когда он спокойно сказал: — Ты можешь дёргать и сжимать меня сколько угодно, — и он сам потянул его ладонь к своей голове, сверкнув ослепляющим светом чёрной засасывающей бездны, — просто… покажи, если пойду против твоей воли, ладно? Хуа Чэн порывался изъяснить, что принц не сможет претворить в жизнь такое, что не понравилось бы ему, но в конце лишь кивнул. Не от благоразумия — от того, что не осталось сил. Се Лянь с горящим взглядом принял его, изливающегося в горло, погладил шершавым языком плоть, и Хуа Чэн, издавая низкий рык, пробирающий мурашками кожу, очень робко перебрал его длинные локоны, заведя палец за ухо. Он не боялся существа перед собой, но подсознательно опасался сделать неприятно, даже в таком состоянии, где себя стоило отпустить. Кажется, он считал, что это Се Лянь не умеет расслабляться… …который тем временем проник в него. Хуа Чэн вздрогнул и со стоном, сам того не зная, толкнулся принцу в глотку. Тот не возразил, поглотил в себя с рвением и перебрал пальцами в сжавшемся нутре. Ощущения сводили фаворита с ума. Он не знал, куда податься, хотелось всего и сразу, и в то же время он страшился, как бы совсем не потерять голову. Се Лянь выпустил с мокрым хлюпаньем, и Хуа Чэн сжался от окутывающей прохлады. После пламенной глотки воздух чудился ему ледяным. Из влажной, раскрытой стержнем щели текла скользкая субстанция, ток которой, как ни старался Саньлан, не был во власти остановить. Помочь здесь могло лишь одно средство, и Властитель держал его в пальцах, прикладывал обратный конец кисти к пульсирующей прорехи, края которой раздулись и блестели, налившиеся кровью. Се Лянь не удержался и коснулся ртом: ощущение было как от тающего мороженого. Хуа Чэн шумно охнул и стыдливо зажмурился, почувствовав, как в него проходит стержень, но принц ласково погладил по щеке и вынудил открыть влажный глаз. В этот момент Саньлан выглядел до любовного вожделенно и всё ещё немного растерянно, но улыбка натянула его губы, как по щелчку, когда Властитель, пребывая в сильном сердечном смятении, попросил: — Сможешь смотреть, Саньлан?.. Просто это так… неловко, — произнёс он и двинул пальцы поглубже в него. Хуа Чэн ахнул уже от сущего блаженства, растекаясь по деревянной стене от поглаживания изнутри. Он точно не выдержит ещё одного проникновения… — Если Его Высочество желает… — как в бреду произнёс он и не смог даже вскрикнуть, когда кисть плавно вошла в него, задержалась и вновь пошла вниз. Лицезреть процесс было самым сложным испытанием — Хуа Чэн хотел закрыть лицо ладонями, потому сжал свои разведённые колени и с искрами под роговицей наблюдал, как медленно раздвигается под напором и дёргается его вытянутое, готовое вот-вот лопнуть возбуждение. — Достаточно масла? Хорошо скользит? Не болит? — затараторил Се Лянь, смущённый не меньше, чем свой фаворит. Это было в его дрожащем голосе, в бегающих зрачках, но этого не было в увлечённости пронзительного взора, коим он цепко следил за чужой мимикой. Не обладай Хуа Чэн железной волей, он бы уже выл и лез на стену. — Хорошо, только… — он глубоко вдохнул, поймав момент, когда Се Лянь подвинул кисть выше, ослабляя натяжение стенок, — …не двигайся… т-там… Голос Саньлана подвёл, завибрировал на тяжёлом выдохе. За ним пошёл жалобный всхлип, он всё-таки заныл и резко сжался на пальцах, пользуясь тем, что с другой стороны ничто не проникало вглубь. — Нет… Не вытаскивай, просто… — Хуа Чэн закрыл рот рукой, зажимая кожу зубами в надежде не взреветь от кусачего ощущения в желудке. Се Лянь мягко погрузил кисть, и жидкость под её концом бурно, но приятно — больше чем приятно, больше чем Саньлан мог себе позволить — всплеснулась, изнутри распирая его. Властитель поперхнулся просьбой: прозрачная нить вылезла с уголка губы, которую он стёр. Хуа Чэн умудрялся наводить смуту и в таком состоянии. Се Лянь смирился с тем и оставил в нём неподвижно три перстня, перед этим с натяжением растопырив их… Саньлан застыл на простынях, растрёпанный, цвета алого клёна. Звук спёрся у него в лёгких, когда принц слился с ним устами, плавно склонившись, и покинул его горячее нутро, невесомо проскользил по нему рукой и сжал натянутую на стержень плоть. Он распахнул губы, и Хуа Чэн застонал в него протяжно, громко. Се Лянь прикрыл веки, отдался вибрации в своём горле, свербящей до самого сердца. Саньлан сдавил его рёбра, что те едва не защемило, шмыгнул носом и откинул голову на подушку, задышал глубоко, рвано. Его нижнее веко увлажнилось, раскалённая слеза скатилась по виску. Властитель собрал её каймой тёплого рта, заволок ладонью пульсирующее вожделение и погладил снизу-вверх, а Хуа Чэн воспламенил от мысли, что не может и толкнуться в его руку. Он ощущал себя тяжёлым, каменным, будто чужим. От движений в нём покачивалась кисть, погоняла лаву возбуждения вверх, выскальзывая из него, и вбивала вновь, наполняла до бурлящей в жилах крови, до раздувающего, охватывающего всё естество чувства. Пальцы Се Ляня дрогнули, когда Хуа Чэн взвыл, сжав простынь, и тонкий звук снизился, мёдом потёк в уши. Властитель медленно задвигал стержнем, и капли просочились между ним и плотью. Кисть нырнула до основания в него, вдавилась в топкую слизь и пощекотала желудок так, что Саньлан вскинулся на постели и впился в Се Ляня отчаянным, съедающим поцелуем, сполз с губ на подбородок и укусил челюсть. Его стон проник под кожу. Он взвился от взрывающегося удовольствия в нём, такого, что острота смешивалась с лёгкой, тянущей болью внизу. Хуа Чэн закатил око, его губы растянула шальная усмешка, и он неожиданно дёрнул Се Ляня на себя, прижал к телу, к насаженной персти. Принц застонал, зажмурив веки, от пульсации его желания, пронизывающего кожу, от ритма в груди, вибрирующего в их сердцах. — С-саньлан… Ох! Ты… — он хотел подняться, но Хуа Чэн изогнулся, опёрся на руку позади себя. Се Лянь сполз вниз, и он отвёл его бедро, взглянул блаженно, вкушая вожделение его белого, чистого тела, ощущая страсть в янтаре очей. — Возьми меня, Моё Высочество, — прошептал он, и солнце вспыхнуло в чёрных глазах. Хуа Чэн разомлел, отяжелённый давлением, сладкой болью. Се Лянь накрыл свои веки, подождал, пока бушующая сила утихнет. Он воззрел на него тёмными омутами, мокрыми и блестящими, как уголь. Его лицо было жарким, кровь сгустилась в подушечках горячих пальцев, когда он коснулся Хуа Чэна, выдвигая кисть из глубины. Тот уронил расслабленный лик, пророкотал на низкой ноте, наслаждаясь чувством, как плоть скользила по тонкому стержню, как припухшие края тянулись за ним. — Саньлан, ты уверен?.. — Се Лянь оставил её конец внутри и смешался, когда Хуа Чэн вонзил свой острый взор, а его рот в наслаждении приоткрылся, стоило горячей, влажной плоти ткнуться между ног, — Я постараюсь дать тебе всё удовольствие, но это… — Тогда… — Саньлан перебил, сжал ногами его бёдра и подвинул к себе, ближе, жарче. Се Лянь подавился стоном, ощутив, как его сжимает со всех сторон в узком, палящем жерле, — Я приму всё, что ты мне дашь. Бездна глаз поглотила его на этом аккорде. Властитель взглянул опасно, так, как никогда не смотрел на него, и Хуа Чэн утопился в азарте, ударившим в голову. Он смешался с болью и блаженством, с ощущением нещадного раздвижения, будто органы жали друг друга. В нём пылала мягкая оболочка, кипятилась на разящем флюиде и не находила выхода тому, что горячилось в ней с каждым мгновением. Хуа Чэн обмер, побледнел от осознания, что может не принять, вытолкнуть, не выдержать. Его тело наполняло с двух сторон топкой, вязкой субстанцией, лилось и раздувалось, словно обволакивало. Его грудь поднялась и столкнулась с чужой, а глаз раскрылся в немом метании. Он не сказал ни слова, но Се Лянь услышал его мольбу, погрузился медленно, толкаясь в напряжённые стенки, и повёл ладонью внизу, огладил мышцы, сжавшиеся от проникновения. Он едва дотрагивался, но чувство было, словно его пальцы вплавлялись во внутренности, а те дрожали от ощущений в себе. Тёплый свет вплёлся в фибры, потянувшиеся от места соединения тел. Се Лянь сжал его вожделение, зудящее от раскрытия стержнем, и одновременно вошёл. Хуа Чэн забыл, как стонать, и двинулся в его горячей руке, вскрикнул от того, как ткнулся кончик кисти. Властитель споро поправил, и белёсые капли согрели его пальцы, вылившиеся из пульсирующего протока на новом толчке. Саньлан издал звук, похожий на всхлип, когда Се Лянь замер глубоко в нём. Его пламенность будто достигла сердца, заволокла всё существо и обмазало со всех сторон. Хуа Чэн не мог двинуться от тяжести, прибившей к постели, от желанного давления в пояснице. Се Лянь осторожно выдвинулся из него, прикоснулся к бёдрам с внутренней стороны. Кончики пальцев были удивительно прохладны, приятно легли на разгорячённую кожу. Властитель промычал от узости сжавшихся гладких тканей. От осознания, что он делает с ним, Хуа Чэн готов был кричать. — Саньлан, разрешишь мне… — Се Лянь тяжело вздохнул, перевёл дух. Слабая улыбка коснулась тонких черт, а руки легли на твёрдые икры, — раскрыть тебя… — он сглотнул. Щёки загорелись, а хват усилился на бёдрах, — …для меня? Стоило ему произнести, и Хуа Чэн вожделенно простонал, ощутив, будто влага в нём выталкивает стержень. Он зажмурился, не желая изливаться раньше него, и с усмешкой обратился к принцу: — Разве Его Высочеству нужно разрешение? Се Лянь выдохнул, прикрывая веки. Его брови сдвинулись к переносице, придавая лицу серьёзное выражение. Хуа Чэн любовался им, пока чёрное око не пальнуло алым, и он не вскрикнул от того, как все мышцы разом дёрнулись в теле. Властитель проявил свою сущность, раскинул его ноги и, взяв за талию, внедрился в самое пекло, горячее, пульсирующее естество. Тягучая боль связала живот в узел. Хуа Чэн потерялся в своём голосе, растворился в тепле, которое грело его изнутри, и жарком мучении, будто он плавился в огне. Се Лянь пощадил его, надавил на грудь ладонью, и поток сгущающейся силы проник в Хуа Чэна, хлынул по венам и заструился в сердце. Он ощутил себя живым, и ток крови перестал быть иллюзорным. Се Лянь вонзился в его губы диким, страстным поцелуем, и влил энергию бурлящей рекой. Саньлан успел узреть его тёмный, как чёрный нефрит, взор, желание на рубиновых устах, недосказанность в ожесточившихся чертах, острых, как сколы гранита. Он обмер и заметался, и крик его разлетелся под потолком. Боль ушла. Чрево будто гладило изнутри, всё существо тысячью невидимых рук, которые ласкали органы, мысли, заползали в лёгкие и щекотали горло. Не было страха, не было отчаяния, не было даже похоти. Хуа Чэн затерялся в пустоте, оттенков которой мириады расплывались в корке блаженного мира. Остались лишь чёрные очи, сверкающие ярче, чем полная луна в небосводе. Свет этих же глаз распёр его изнутри. Ничто не замерло в нём. Опустошение и услада захватили мозг. Се Лянь наполнял его с каждым движением, быстрым, смазанным. Он не был груб, но и не был мягок. Хуа Чэн чувствовал, как он пронзает его снова и снова. Слышал стекающие с губ стоны, сладкие, тонкие, как вино, льющееся из кувшина. Его голос порхал птицей, а Хуа Чэн тяжелил бархатным тембром. — Моё… Высочество… — прошептал он и выгнулся на простынях. Хрустнули кости. Пальцы сжали ткань, голова запрокинулась, и неожиданно Се Лянь покинул его, сомкнул ладони на бёдрах и невесомым касанием, будто отодвигал шёлковую шторку, опрокинул его на живот. Хуа Чэн пал лицом вниз и прорычал в обивку подушки, когда принц, вздёрнув под рёбрами, усадил на колени и погрузился в него плавным, тягучим манёвром. Саньлан приподнялся на локтях и замер, приоткрыв рот, вкушая распирающее, сладостное чувство. Тёплое сияние окутало изнутри, и он не заметил слёз на губах и солёного привкуса во рту. Услышал лишь свой стон, почувствовал колебания в себе тонкой кисти, которая прижималась к стенкам плоти и давила на них, пока он медленно, мучительно кончал. Хуа Чэн заныл, зарывшись пальцами в волосы, но не посмел освободить себя, как и не смог попросить Се Ляня сделать это. Его охватила тяжесть, граничащая с болью, от которой напряглись мышцы на спине и выделились позвонки. Он выгнулся, продолжая принимать в себя, проживать миг, в который Властитель соединился с ним своим телом, силой, духом… Хуа Чэн вздрогнул и взмолился сквозь зубы, когда Се Лянь нажал на его полную, тяжёлую плоть рукой, одновременно завершая в него. Все мысли и ощущения разом покинули его, когда он уловил прерывистый крик за спиной. Жалость сдавила сердце от того, что он не мог видеть лица Его Высочества, но Хуа Чэн и не был уверен, что достоин этого. Он был вполне удовлетворён, чувствуя, как живот скручивается в экстазе, как его бьёт горячим семенем. Но вдруг Се Лянь нажал на рёбра и положил его на бок, схватил внизу, у корня. Хуа Чэн распахнул губы, вытянувшись струной. Он закрыл рот запястьем и взглянул вожделенно в такое же туманное, возбуждённое лицо. Се Лянь второй рукой прикоснулся к кончику кисти и выгнул бровь, будто спрашивая дозволения. Саньлан прошелестел лишь: — Прошу… И принц вдавил стержень до упора, слушая надрывное стенание. Хуа Чэн содрогнулся всем телом, раскрыл губы в немом стоне. Его грудь безостановочно вздымалась, пока он выливался на пальцы, обвившие его. Се Лянь мягко вытащил кисть, и за ней кольцом протянулось семя. Он двигал ладонью, помогая ему завершить, ощущая, как плоть исторгалась толчками под ней, и отводил взгляд, прикусывая щёку изнутри. Но Хуа Чэн протянул к нему руку и взял за подбородок, заставил смотреть, сверкая искушающей улыбкой. Се Лянь не мог не подчиниться. Его тяжёлый, полный страсти вздох разрезал пространство.