Не считая звезд

Свежая погода в середине знойного августа врывалась сквозняком в распахнутые окна, пела в щелях отдыхающих от жары досок прочного дома и колотилась под лесенкой у порога. Тетрадки, разложенные на столе словно для загадочной мессы, сбрасывали с себя пыль, трепали страницами и шептали: выйди, выйди! Константин Сергеевич, или попросту гимназист Котька, внимал последнему летнему призыву как нельзя усерднее. Уже вторую неделю дома его было не застать. Подружившись со студентом, снимающим комнату неподалеку, Котька пропадал не только дни, но и ночи. После обеда он мчался отпроситься то на вечернюю рыбалку, то на лунную пастьбу лошадей, то на слушание патефона и исхитрялся исчезать, не дожидаясь перед собой тарелки горячих щей. Неспешная тетка, чей интерес составляли каноны и церковные службы, не ограничивала племянника. Она уже слышала о новоиспеченном дачнике, а как только узнала, что Котька впервые отрекомендовался ему по имени и отчеству, даже возгордилась: у Костеньки наконец-то появился первый серьезный знакомый! К тому же, кому, как не студенту, было помочь племяннику с переэкзаменовкой по философии. С полными карманами недозрелых яблок Котька летел к флигелю. — Ну что ты все таскаешь зеленые! Дай тетке, как же ее… вареньем утешиться! Под насмешливым взглядом Маврикия Котька улыбался шире и невозмутимо совал ему в руки позднее яблоко - еще не зарумянившееся, но уже сладкое. После горячего чая чердак с просунувшимися в окно ветвями стройной груши казался еще более прохладным. Совсем недавно открытая Котькой слабость друга к пространным монологам вызывала искренний интерес. Маленький чердак поначалу стеснял обоих, принуждая хозяина уступать гостю свое канапе и расхаживать по комнате, но вскоре все устроилось наилучшим образом. Маврикий на правах древнегреческого учителя сам водружался на узкое ложе и разливался самыми разнообразными темами, мимоходом упоминая уже и не таких ненавистных Котьке философов. Привычка сдержанно дирижировать одними лишь пальцами добавляла монологу причудливой связности, а к завершению они начинали вплетать мысли в Котькины волосы, кажется, независимо от хозяина. — Я прочел. Спасибо, — одиннадцатый номер журнала «Весы» опустился на колени Маврикия.— У нас грек был… Вот он точно словно из тех обычаев! Котька залился нелепым румянцем. — Он тебе, что ли, греческий эрос предлагал? — Почему мне? — А тебе бы и следовало предложить! Перевести в шутку, на которую, казалось, намекала интонация Маврикия, не получилось. Котька молча уперся затылком в подлокотник. _____ Утро окатило Котьку, точно из ушата. – Это тебе студент предложил? Сам-то такое не выписываешь! Котька остолбенел. Отзавтракав, тетка допивала кисель и листала тот самый журнал, позаимствованный у Маврикия повторно. Вот сейчас, сейчас она скользнет пристальным взглядом по строчкам и засетует, обвинит в разврате... И никаких больше бань! – Захожу, а ты спишь. Будить не стала, дай, думаю, возьму почитать. Спустилась, а ты тут как тут. Просмотрела наискосок, да на весь выпуск рассказ напечатан. Кузмин... О писателе таком не слышала. Пишет ни уму ни сердцу, ни наставление, ни приключение, ни про любовь. На, забирай, да иди умываться! Бледный от испуга, гимназист еле нашёл силы выйти во двор. Весь день он не показывался никому на глаза, однако вечер взял свое. Городской студент, впервые выбравшийся на дачу, залпом поглощал все прелести деревенской жизни, которые сменяли одна другую и не успевали приесться. – Чем меньше смотришь вниз, тем ближе кажутся звезды, - говорил он Котьке, лежа на копне свежескошенного сена. - Самый пад на этой неделе. До утра не выждем все, да и ни к чему, говорят. Одной хватает. А ведь если подумать, что успеешь пожелать? Счастья? Каждому оно разное. Звезда вспыхнет, вот и вся её доля. А мне, может быть, неизбывного счастья надо. Не испить до конца, купаться в нем. Понимаешь ли? Котька кивнул. – Такого, которым жить можно. После которого и умереть не страшно, ведь если на земле случилось, так и там подавно ждёт. Не могу я мучиться тут. Не для нас эта жизнь. Ждёшь, а тебе только след мимолетный и дарован. Не верю, чтоб зря все было: и звезды гаснущие, и люди, и ночь, зовущая вдаль. Они ведь за нас гаснут. За нас сгорают, чтоб силы отдать. А вот, утекают сквозь пальцы. Только и радости... когда ловишь в вихрах твоих застрявшие звезды... Страстным порывом Маврикий привлёк к себе юношу и запустил пальцы в волосы. – Стрижен, а перед гимназией вовсе ничего не оставишь... – Что же тут, коли устав. Это тебе в институте хорошо, а у нас... – Грек! – невпопад ляпнул Маврикий, и звезда, вздрогнувшая от смеха, сорвалась незамеченной. Под сшитой из ночи вуалью Маврикий тронул нецелованные губы своими. Восторг и первый горький мед юношеского поцелуя захватили его. Целуя без разбора в щеки, губы, шею, юноша растворился в укрывающей темноте. Первое страстное желание покорно легло в руку искушающему, и Косте хотелось укротить криком неподдающееся свое наслаждение. Никого не было ему ближе нежного друга - постыдно ласкающего, облаченного в морок манящих звезд. Желание, тайно загаданное, но не озвученное, снизошло на двоих. Улыбаясь звездам, мальчишка прошептал: "Сбылось!.." ____ Котька повзрослел, изменился и пережил сотню летних ночей, но больше не смог бы просить никого ни о чем подобном. Поверив в очарование ласковой ночи, поддавшись манящему трепету первой любви, неосознанно тронул он свою звезду, и больше их не осталось.