Ржавчина

Сизый дым закрутился под низким потолком подсобки. Мэгги Харт затянулась глубже, стараясь, чтобы запах табака не выдуло в коридор, к девочкам. Здесь, среди хлорки, ржавчины и пыли, она была сама собой. Не матерью семейства и оплотом добропорядочности, а просто женщиной с сигаретой и дурными мыслями. На цыпочках, балансируя на старой стиральной машине, она прильнула к щели в жалюзи под самым потолком. Единственный обзорный пункт. Лучший вид на шоу. Снаружи Раст Коул пылесосил их газон газонокосилкой. Не косил. Именно пылесосил. С упорством фанатика и немым исступлением крестоносца, штурмующего стену Иерусалима. Его худые, жилистые руки толкали машинку с неестественной, роботоподобной точностью, а вены на смуглой коже от напряжения выступили темно-синим, как ляпис-лазурь. Кепку он надвинул на глаза, во рту бесстрастно зажал сигарету. Его личная война. Ни одна травинка не выживет. В животе у нее что-то скрутилось в клубок. Напряженный, чуткий, пока что еще холодный, но уже начавший теплеть. Она любила Марти. Да, черт возьми, любила. Они строили это годами: дети, дом, общая история, как шрамы на коленях. Но трещина уже бежала по фасаду, тонкая, почти невидимая, и она устала ее склеивать. Устала притворяться, что не видит, как их дом медленно, но верно рассыпается. А Раст… Мысли пошли вразнос. Он был похож на невзрачную рабочую лошадку, которая переживет в ралли «Париж-Дакар» всех ухоженных андалузских скакунов. На человека, который трахается. Именно трахается. До смерти, до комы, без нежностей, лжи и сантиментов. С чистой животной яростью, трахается ради усмирения собственный плоти, и в этом была своя, извращенная правда. Еще Раст выглядел как человек, который довольно много знал о женщинах — об их слабостях, жажде, разочарованиях — и до смешного мало о себе. О своей собственной способности к любви, к страсти, к верности, к простому, немудреному счастью. О своей потребности в них. Она это видела. Она видела, как он едва заметно вздрагивал, когда ее пальцы случайно касались его руки, передавая соль. Как он смотрел на нее, когда она говорила — не на лицо, а куда-то внутрь, словно пытаясь прочесть шифр, написанный на изнанке ее черепа. Она представила как его руки — эти работящие руки с парой выбитых суставов на пальцах — лезут под резинку ее трусов. Его рот, пахнущий табаком и мятой, прижался бы не к шее, а к ее груди, заставляя соски твердеть от настойчивости его языка, как сбилось бы его дыхание, когда он забрался бы ей пальцами в вульву. Его палец — почему-то ей казалось, что это будет именно так, или ей нравилось так думать — прошелся бы по всей длине ее щели, от напряженного бугорка клитора до самого влагалища. Он бы вошел в нее не сразу — сначала поиграл бы, подготовил, может быть даже поплевал на пальцы и растер по ней; что бы Раст сам о себе не думал, он не был ни жадным, ни бесчувственным. Но потом, обязательно — резкий толчок. Член Раста, твердый как деревяшка и обжигающе горячий, растолкал бы ее, раздвинув податливые стенки влагалища. Он вошел бы сразу и глубоко, и каждый его следующий толчок был выверенным, методичным, как он сам — размашистым, настойчивым, бьющим точно в цель. Она представила, как он трахает ее у стиральной машины — ее грудь прижата к холодному желтому металлу, а он сзади, держит ее за бедра, вгоняет в нее член с мокрым, хлюпающим звуком. Как он сидит на ящике с инструментами, а она, оседлав его бедра, сама определяет ритм, наслаждаясь мученическим выражением его лица, какое появляется у мужиков, когда они пытаются не кончить. Она представила его оргазм — сдавленный стон; пальцы сжимаются у нее на бедрах; член пульсирует, выплевывая в нее горячую сперму, так много, как будто он хочет ее утопить. Она представила и свой оргазм — ликующий крик, который бы разбудил всех соседей; мышцы влагалища бесконечно, жадно сжимаются вокруг его члена, выжимая последние капли, и он говорит — как Марти, почти как Марти, — что она делает ему больно, что она оторвет ему член свой киской если не закончит так кончать… А потом — тишина, прерываемая лишь тяжелым дыханием; липкая кожа, дрожь в ногах; внизу живота томно, тяжело. Марти давно ее так не трахал. Да Мэгги и сама не была уверена в том, что уже вообще хочет так трахаться с Марти. Мэгги смотрела на Раста, на его угрюмую фигуру в облаке пыли и скошенной травы, и чувствовала, как между ее ног предательски сочится желание, прозрачное, как слеза, и такое же горькое. Теплая волна накатила из глубины, болотце между ног стало явным, навязчивым, запульсировало в такт ее сердцу. Она сжала бедра, но это только сделало все хуже; намного хуже. Она хотела этого, хотела его. Хотела этого чистого, безудержного наслаждения, которое Раст — она знала наверняка, — мог ей дать. Будто почувствовав тяжесть ее желания, Раст замер. Он медленно повернул голову, и его скрытый кепкой взгляд, словно луч прожектора, уперся прямо в окно подсобки. Сердце Мэгги прыгнуло в горло. Она резко спрыгнула на бетонный пол, прислонилась спиной к прохладной стене и затушила сигарету. Она не была лучше Марти. Не была святее. У нее тоже были желания: темные, липкие, неудобные. Она просто лучше него понимала, чего хочет. К сожалению, чего хочет понимал и Раст Коул, да вообще и кто угодно, только не ее муж.