Сосед напротив

31 декабря. Весь день Кирилл ходил сам не свой. Контейнер в холодильнике будто жёг ему руки, хотя он ни разу не открывал его. Мысли возвращались к той ночи, к снегу, к крови на белом поле. Но вечером он всё же постучал в соседнюю дверь. Рери открыл сразу. В его квартире горели гирлянды, на столе стояло шампанское, свечи бросали тёплый свет на стены. Атмосфера была слишком домашней, слишком уютной для того, кого Кирилл боялся — и к кому тянулся. — Я ждал вас, — сказал Рери тихо. Они сели за стол. Ужин был изысканным, как всегда. Вино мягко согревало, разговор тек плавно. Но внутри Кирилл чувствовал нарастающее напряжение. Под конец он не выдержал. — Рери… — начал он, и голос дрогнул. — Я должен спросить. Сосед поднял взгляд. — Спрашивайте. — В ту ночь… в парке… Я видел вас. Видел… контейнер. Такой же, как сегодня. — Кирилл тяжело сглотнул. — Это была правда? Тишина накрыла комнату. Лишь треск свечи да гул улицы за окном. Рери не отвёл взгляда. Его глаза сверкали в полумраке, как два тёмных зеркала. — А если да? — произнёс он мягко. — Вы уйдёте? Кирилл замер. В груди билось сердце, в голове метались мысли. Но ноги не двигались. Он понял, что ответа «уйти» у него нет. — Вы пугаете меня, — выдохнул он. Рери медленно встал, обошёл стол и остановился рядом. Его пальцы коснулись подбородка Кирилла, осторожно, почти нежно. — И всё же вы здесь. Кирилл вскинул глаза. В этот миг за окном ударили куранты, город взорвался салютами, и мир словно растворился в шуме и свете. Рери наклонился ближе. Его губы коснулись губ Кирилла — сначала мягко, почти осторожно, словно он ждал ответа. Но Кирилл не отстранился. Напротив — сам потянулся навстречу. Поцелуй стал глубже, горячее, и в нём было всё: страх, напряжение, жажда, которую они оба так долго сдерживали. Взрыв салюта озарил комнату через окно, отразившись в бокалах и свечах. Но Кирилл уже ничего не видел. В тот момент весь его мир сузился до одного человека — соседа, тайна которого была страшнее любых кошмаров, и к которому он всё равно тянулся. Они отстранились лишь тогда, когда дыхание сбилось. Рери провёл пальцем по его щеке, и в его взгляде не было насмешки — только странная нежность, смешанная с чем-то опасным. — С Новым годом, Кирилл, — произнёс он. — С Новым… — хрипло выдохнул тот. И понял: пути назад уже нет.

***

Тишина после боя курантов казалась неестественной. Салюты стихли, город ещё шумел, но в квартире Рери было слишком тихо. Лишь вино в бокале Кирилла отражало отблески гирлянд. Он уже чувствовал, что перебрал. Голова слегка кружилась, мысли плавали, тело становилось непослушным. Он хотел встать, но взгляд Рери будто приковывал его к креслу. — Не спешите, — сказал тот, и голос его прозвучал низко, спокойно, почти успокаивающе. — Новый год стоит встречать медленно. Вкусно. Кирилл хотел что-то ответить, но губы пересохли. Вино обожгло горло, и всё вокруг словно стало плотнее, тягучее. Рери встал, подошёл ближе. Его ладонь скользнула по плечу Кирилла, остановилась на ключице. — У вас красивое тело, Кирилл, — произнёс он негромко. — Слишком красивое, чтобы прятать его под этими слоями одежды. Тёплые пальцы дотронулись до пуговиц рубашки. Кирилл вздрогнул, хотел перехватить руку, но не смог — то ли от алкоголя, то ли от какого-то внутреннего подчинения. Первая пуговица щёлкнула, за ней вторая. Ткань разошлась, открывая светлую кожу, едва заметный рельеф мышц. Рери медленно провёл пальцами по обнажившейся груди. — Хрупкий… но в этом есть особая прелесть. — Его губы тронула лёгкая улыбка. — Не бойтесь. Он наклонился, и Кирилл почувствовал поцелуй — сначала осторожный, на ключице. Затем другой, ниже, горячее. Его губы скользили по коже, оставляя за собой влажные следы. А потом — резкий укус, отчего Кирилл вскинулся, зашипел от боли. Но Рери лишь сильнее прижал его к креслу и медленно слизал выступившую каплю крови. — Вкусный, — тихо прошептал он, и в этом слове звучало что-то хищное. Рубашка сползла с плеч, упала на пол. Кирилл сидел полураздетый, дыхание сбивалось. Стыд, страх и странное возбуждение сплетались в нём, лишая сил. Рери не торопился. Каждое движение было рассчитанным, словно он наслаждался каждым мгновением. Его губы касались шеи, груди, живота. Иногда это был поцелуй, мягкий и тёплый, иногда — укус, жгучий, оставляющий за собой следы. Кирилл пытался закрыться, но руки были пойманы и прижаты к подлокотникам. Обездвиженность лишь усиливала дрожь в теле. Он чувствовал себя жертвой, и всё же не мог оттолкнуть хищника. — Вы и правда красивый, — сказал Рери, прерываясь между поцелуями. — Даже ваши страх и дрожь делают вас ещё желаннее. Поцелуй достиг губ. На этот раз он был долгим, настойчивым. Язык Рери ворвался внутрь, смешивая вкус вина с металлической нотой крови. Кирилл застонал, не в силах дышать, не в силах сопротивляться. Его собственная кровь, его слабость — всё становилось частью этого поцелуя. С каждой секундой он чувствовал, как теряет контроль. Алкоголь обволакивал, движения казались вязкими. Рери же был точен и твёрд, каждая его линия — уверенная, властная. — Пойдём, — сказал он, и Кирилл понял, что его ведут. Ноги заплетались, но он позволил вести себя в спальню. Там всё было темнее: только свечи на тумбе и отсветы гирлянд за окном. Постель застилало тёмное покрывало, и оно казалось бесконечным. Рери уложил его на спину, снова прижал запястья к матрасу. Кирилл дёрнулся, но сопротивление было тщетным. — Тише, — шепнул тот, и снова губы коснулись шеи. На этот раз укус был глубже. Кирилл вскрикнул, почувствовал, как по коже стекает кровь, а затем — горячий язык, жадно слизывающий её. — Ваша кровь прекрасна, — сказал Рери. — И вы прекрасны весь. Его руки скользнули ниже, освобождая Кирилла от оставшейся одежды. Холод воздуха обжёг тело, но тут же его накрыло жаром чужих поцелуев. Рери будто отмечал каждую часть: губами, зубами, языком. Грудь, живот, бёдра. Каждое касание оставляло Кирилла без дыхания. Он метался, стонал, пытался вырваться — но уже не знал, зачем. В этом странном аду боли и ласки, крови и вина рождалось нечто, от чего сердце билось сильнее, чем когда-либо. — Вы не понимаете, Кирилл, — говорил Рери, скользя по нему губами, кусая и целуя. — Но скоро поймёте. Я хочу всё. Вашу боль, ваш страх, ваше наслаждение. Всё. Кирилл уже не различал, где кончается стон и начинается плач. Он задыхался, губы дрожали, тело выгибалось под чужими прикосновениями. И когда резкость боли сменилась новым, неизведанным ощущением, он вскрикнул так громко, что эхо прокатилось по комнате. Слёзы блестели на щеках, но дыхание рвалось уже иначе — не только от боли. — Вот так, — шептал Рери, удерживая его, кусая новые места, оставляя на коже следы. — Теперь вы понимаете. Теперь вы принадлежите мне. И Кирилл, в забытьи, в слезах и судорогах, понял: он не может отрицать этого.

***

Комната наполнилась тишиной. Лишь тяжёлое дыхание Кирилла нарушало её, прерывистое, будто после долгой борьбы. Его тело обмякло на простынях, волосы прилипли к влажному лбу, ресницы слиплись от слёз. На коже остались десятки отметин: красные следы зубов, тёмные полосы укусов, едва подсохшие капли крови, расплывшиеся по бледной поверхности тела. Всё это походило на странный узор, созданный рукой художника, но в этой картине краской была сама плоть. Рери сидел рядом, не касаясь его. Он медленно провёл взглядом от лица до ног, будто рассматривая произведение искусства, которое только что завершил. В его глазах блеснуло удовлетворение, спокойное и хищное одновременно. Кирилл был недвижим, измождён, но дыхание всё же выдавало жизнь. Его грудь тяжело вздымалась, пальцы слабо подрагивали. И в этой слабости, в полном подчинении Рери находил особую красоту. Он наклонился ближе, задержался всего на миг, позволяя себе вдыхать запах вина, пота и крови, смешавшихся воедино. Затем откинулся назад и просто продолжил любоваться. Время будто остановилось. Новый год начался, но в этой комнате, среди теней и свечей, существовал лишь он и его творение — помеченное, отмеченное, оставшееся навсегда.