Застывшая октава

      Звук моих собственных шагов неровно разносился по округе, отбивая по тротуару ритм в котором, наверное, невозможно было бы сыграть. Небрежная полутактовая доля, затем ещё одна. Я думала о завтрашней репетиции – о том отрывке, который мы всё никак не могли правильно сыграть. Оранжевое вечернее небо, вкупе с лучами тёплого осеннего солнца создавали атмосферу удивительного умиротворения и спокойствия.       Сегодня я задержалась после репетиции, поэтому в отличии от других дней, я возвращалась домой не в компании подруг, а в гордом одиночестве. Отсутствие собеседников заставило меня погрузиться всё глубже в мысли о музыке, в попытках понять, чего недостаёт нашей игре и как мы можем её улучшить.       Внезапно мир перед глазами накренился, я ощутила внезапную лёгкость своего собственного тела, которое утратило равновесие и полетело на встречу твёрдой брусчатке. Погруженная в свои мысли я не заметила предательскую ступеньку в том месте где тротуар рассекал перепад высоты. Резкая боль вспышкой пронзила лодыжку и пронеслась вверх по ноге, острая и невыносимая, словно диссонансный аккорд во время выступления.       Глаза застелила пелена из слёз, казалось, что я не могла даже нормально вздохнуть, воздух из груди вырывался вместе с всхлипами. Моя сумка лежала возле меня, её содержимое, главным образом листы с нотами веером распласталось по грязному тротуару. Нога безумно пульсировала, и каждая пульсация отдавалась, казалось, в каждой клетке моего тела дикой болью.       Пальцы упирались в асфальт, и я предприняла отчаянную попытку встать, но нога не слушалась, она горела от боли и казалась неподъемно тяжелой, словно нота, выходящая за пределы диапазона твоего инструмента, вот только этим инструментом было моё собственное тело.       Прохожий окликнул меня, быстро сообразив, что со мной что-то не так. Боль была такой сильной что я, казалось, была не в состоянии даже поднять голову и повернуть её в сторону спешившего мне на помощь человека, который испугавшись за меня, уже набирал номер экстренных служб.       Следующие несколько минут казалось тянулись целую вечность. Прохожий, мужчина средних лет, одетый в выглаженный строгий костюм, осыпал меня вопросами и пытался успокоить, уговаривая не делать резких движений и не пытаться встать, чтобы еще сильнее не навредить себе. Спустя несколько болезненных минут, я услышала быстро приближавшуюся какофонию сирены скорой помощи, которую вызвал для меня испуганный мужчина.       Еще всего пара мучительных мгновений и манипуляций, и я оказалась на каталке, которую спешно грузили в машину скорой, продолжавшей травмировать барабанные перепонки окружающих оглушительной сиреной.       Потолок надо мной был слишком ярким. В противовес тёплому и пожелтевшему от старости, привычному мне потолку школьной оркестровой, мой взгляд впился в бледный, клинически белый, чужой для меня потолок, в который была выкрашена крыша скорой. Вибрация подо мной сотрясала меня с каждым поворотом машины скорой. Каталка качалась, и моя нога пульсировала в такт, словно поверхность большого барабана, который вместо громогласного звука распространял лишь острую боль.       Голос – ровный, спокойный и сдержанный – медленно задавал мне вопросы. Мои ответы были невнятными, запоздалыми, мысли в голове путались от боли, которая туманила сознание. Санитар, крепкий молодой мужчина в светлой-зелёной робе, спросил о родителях, о том сообщила ли я им о происшествии. Неловко перебирая руками в сумке, я нащупала телефон, который, к счастью, не пострадал во время падения. Я медленно продиктовала номер мамы, и санитар тотчас же принялся звонить ей.       Я не могла расслышать деталей их разговора. Крик сирены прорезал тихие улицы. Он напоминал мне зов трубы, только более резкий, лишённый человечности, бесчувственный вестник перемен, которые подобно скорой, в которой я находилась, спешили в мою жизнь.       Мой взор снова застыл на потолке, и я принялась считать панели в потолочном светильнике одну за другой, словно паузы в партитуре, чтобы отвлечься от боли. Мои руки машинально дёргались, ища знакомую прохладу от отсутствующих медных клапанов, медленные движения которых всегда успокаивали меня.       Несмотря на боль, страх и неизвестность, в тот момент я могла думать только о том, что эуфониум, оставленный мной в репетиционной комнате, так и будет ждать меня, безмолвный и одинокий.