Кошка

Вечер после концерта в Уфе выдался на удивление спокойным. Грохот басов, крики толпы и адреналин выступления остались позади, уступив место тишине и прохладе гостиничного номера. Глеб, раскинувшись на кровати в одних шортах и лохматой головой, чувствовал приятную мышечную усталость. Где-то за стеной доносился приглушенный звук фена. Он повернул голову и краем глаза поймал это мгновение. Соня, уже умывшись, стояла у зеркала и сушила свои длинные темные волосы. Они были еще влажными и отливали глубоким каштановым цветом под светом лампы. На ней была только его же просторная черная футболка с принтом одной из его же групп, которая скрывала изгибы ее тела, делая ее похожей на заботливо упакованный драгоценный сверток. Она двигалась легко и грациозно, почти бесшумно. В каждом ее движении —что-то разное, легком наклоне головы — была та самая кошачья пластика, которую он в ней всегда отмечал. Она была вся такая… его. Не в смысле собственности, а в смысле гармонии, тихого, но абсолютного понимания. Его футболка на ней, его музыка посвящена ей, и вот он сам, лежащий здесь и наблюдающий за этим идеальным моментом покоя. Соня поймала его взгляд в отражении зеркала и чуть улыбнулась уголками губ, не выключая фен. Глеб закрыл глаза, погрузившись в монотонный гул фена. Это был не раздражающий шум. В этой тихой комнате не было рэп-звезды Pharaoh. Были просто он и она — два уставших, но счастливых человека, нашедших друг в друге тихую гавань. И в этой тишине, под этот убаюкивающий гул, он чувствовал себя по-настоящему дома. — Кошка иди в кровать пожалуйста- хрипло произнес Глеб, ему и в правду не хотелось валяться на кровати одному Фен выключился, и в номере воцарилась внезапная, оглушительная тишина. Соня положила его на столик и провела руками по волосам, проверяя, почти ли они сухие. — Устал — её голос прозвучал тихо и лаконично, точно вписываясь в эту тишину не как вопрос а как факт. Глеб, не открывая глаз, лежал на спине, раскинув руки. — Да. Но хорошо с тобой. Он услышал, как она была рядом и через мгновение край кровати под его боком прогнулся. Он приоткрыл глаза. Она сидела рядом, смотря на него. Его футболка на ней казалась огромной, а её только что высушенные волосы пахли теплом и чем-то цветочным, незнакомым ему в его собственном мире. — Сегодня был хороший концерт, они хорошие — сказала она не вопросом, а констатацией. Она всегда чувствовала это. — Да, тебя любят и это хорошо — он перевел взгляд на потолок, собираясь с мыслями. — Но знаешь, что самое странное? Я выхожу на сцену, и там всё громко, всё взаправду. А потом захожу сюда, и вот это… — он сделал жест рукой, указывая на пространство между ними, — вот это и есть взаправду. А то — просто работа. Соня молча положила ладонь ему на волосы начала гладить их. Её прикосновение было теплыми и хорошими. — Ты моя вся, — голос Глеба звучал низко и серьёзно, без его обычной отстранённой иронии. — Тишина. Когда всё это закончится, ты будешь тем, ради чего всё это вообще было. Понимаешь? Она кивнула, не отводя от него глаз. Она понимала. Всегда понимала с полуслова. — Я смотрю на тебя сейчас, и ты вся в моей футболке, вся здесь, и это правильнее, чем любые кричащие залы. Просто быть. Вот так. — Я никуда не денусь, — её ответ был простым и абсолютным, как клятва. В нём не было слащавости, только факт. — Я знаю, — он накрыл её руку своей. — Поэтому и всё. Поэтому и могу выходить туда и делать это. Потому что знаю, что ты будешь здесь. Моя. Глеб перевернулся на бок, подперев голову рукой, и смотрел на Соню. Его взгляд был серьёзным, даже немного уставшим, но в нём читалась абсолютная ясность. — Знаешь, я иногда думаю… Наверное, без тебя всё было бы по-другому. Не так… цельно. Как будто какой-то главный смысл потерян. Я бы просто делал то, что делаю: музыку, туры, вот это всё. Но это было бы просто… работа. Как шум без тишины. Бессмысленный. Он помолчал, собираясь с мыслями, глядя на неё. — А так… Ты как тот самый тихий угол в мире, который постоянно орёт. После всего этого — ты. И это единственное, что имеет значение. Без тебя не было бы так… хорошо. Просто хорошо. Не ярко, не громко, а именно — хорошо. По-настоящему. Соня молча слушала, её взгляд был мягким и понимающим. Она не перебивала, давая ему выговориться. — Раньше я не понимал, что это вообще возможно. Думал, что это какая-то сказка для слабаков. Оказалось — нет. Это просто… ты есть. И всё на своих местах. — Знаешь Глеб, не кто не знае как было б на самом деле, Я тоже иногда думаю о том, каким бы ты был без меня. И мне становится не по себе. Не потому что ты был бы плохим или несчастным. Ты бы справился как всегда, ты сильный. Ты бы нашел другую точку опоры, другую тишину, может быть, в музыке, может в любви, или в чём-то еще… Но это был бы другой Глеб и не плохой или хороший просто другой. Не тот, который лежит сейчас здесь и говорит мне эти слова. — А этот… Этот, который сейчас здесь — он мой. И я знаю, что за этим стоит. Так что не говори, что без меня было бы не так хорошо. Просто… не было бы нас. Глеб провёл рукой по её волосам, потом мягко коснулся её губ, заставляя ее поднять взгляд. Его лицо было серьёзным, а в глазах стояла какая-то особенная, тихая глубина.Он сел, приблизив своё лицо к её лицу. — Люблю тебя, кошка. Сильно люблю. Знаешь, до оскомины. До того, что внутри всё сжимается, когда думаю, что мог бы тебя не встретить. Он наклонился и мягко, но уверенно прикоснулся губами к её губам. Это был не страстный, а скорее утверждающий поцелуй — тихий, долгий и безмятежный, словно печать на всём, что они только что сказали друг другу. Он оторвался всего на сантиметр, чтобы прошептать её же слова, ставшие теперь и его правдой — Моя. Поцелуй из нежного и утверждающего превратился во что-то ненасытное, жаждущее. Он не просто целовал её — вцепился в неёЕго рука изменила траекторию: скользнула с её щеки на шею, почувствовала под пальцами частый, сумасшедший пульс, и опустилась ниже, на ребра, прижимая её к себе так, чтобы не осталось и миллиметра пустоты между ними. Её ответ был мгновенным Её пальцы впились слегка в его волосы, В её ответных поцелуях была вся та животная, кошачья грация, о которой он думал ранее, но теперь она была обоюдоострой — нежная шёрстка сменилась выпущенными когтями. Он положил её на кровать, не разрывая поцелуя, и его тело накрыло её, тяжелое, Она прогнулась под ним, и тихий стон, сорвавшийся с её губ, прозвучал намного ожидаемо для него. Он был предназначен только для него. — Глеб… — его имя на её устах прозвучало как заклинание, молитва и проклятье одновременно. Он оторвался, чтобы перевести дух, его глаза потемнели, почти почернели от желания. — Я тут, кошка. Я тут, — его голос был хриплым, срывным. Он прижал лоб к её лбу, и их дыхание смешалось в один горячий, влажный поток. — Всё моё. Всё. Его губы обжигали её кожу, спускаясь с губ на шею, на ключицу, туда, где билась сердце. Он слышал, как она задыхается, чувствовал, как трепещет под его прикосновениями, и это сводило его с ума. — Глеб. нас могут услышать, стены они. тонкие-тихий голос — Пусть слышат, — его голос низкий, хриплый, звучал так будто Глебу похуй. Он снова прильнул к её губам, но теперь его поцелуй был медленным, властным, нарочито демонстративным, полным вызова любым воображаемым слушателям. Его рука скользнула под край футболки, коснувшись горячей кожи на её талии. Она вздрогнула, и из её груди вырвался ещё один сдавленный звук, который она тут же попыталась подавить. — Глеб… ну…—Соня шепотом, почти беззвучно Глеб обрывая её, целуя уголок губ, щёку. — Ш-ш-ш… Никаких «ну»,похуй на них. — Глеб я серьезно, если кто услышит. да и мало ли.— И хоть Глеб понимал что Соня говорит суть что не безопасно, но сложно. — Ладно. Не буду шуметь. — Его голос стал тише, но в нём появилась новая, сфокусированная энергия. — Но целовать-то я могу.