Плохой и еще похуже

У Мари всегда всё под контролем. Не только работа, а вся жизнь: утром выпить чашку горячего кофе, потом выпиздовать Пиппи из общей кровати в душ, потому что тот так и не осилил простое правило: приходишь по уши в сперме — сначала моешься, а потом идешь спать. Собрать мусор, вымыть посуду, протереть пыль. В особо удачные дни можно еще помыть аквариум. Так голова остается пустой дольше. Босс вызывает Мари не очень часто, не чаще раза в неделю. От этого страдает заработок, но Мари не то чтобы много нужно – оплатить съемную квартиру и интернет, купить что-то поесть. Это самый минимум, его достаточно. В Колумбии Мари зашибал настоящее бабло, про Колумбию ему вспоминать совершенно не хочется. Днем Мари бегает по мелким делам, попутно сталкеря соцсетки Джина. У дневной активности привкус дежавю пополам с сигаретой и невзаимной симпатией. Каждый будний вечер Мари провожает Пиппи до клуба, а потом идет работать в бар по соседству. Когда у них с Пиппи совпадают выходные, они вместе смотрят какую-то сопливую киношку, а потом отрубаются с липкими от чипсов руками. Это могло быть похоже на день сурка, но Мари зовет это контролем. Контроль начинает рассыпаться, когда у Джина появляется этот, как его, Риорика. Джин такой влюбленный — то ли как женщина, то ли как кошка. От одного взгляда на него Мари хочется блевать, ведь он уже знает, чем все закончится. Не знает только, когда. Но существуют вещи противнее влюбленного Джина – Юскэ, например. Гондон штопаный. Похуже самого Мари, хотя наркодилеры вообще все такие. Мари надеялся, что Юскэ скололся уже кучу лет как, но тот жив здоров и выглядит пугающе нормальным. Мари снова хочется блевать, потому что он уже ничего, совсем ничего не контролирует. Ни момент, когда Джину и Риорике приходится всё-таки платить по счетам. Ожидаемая, в общем-то, вещь. Ни то, что уебан Юскэ опять накачивает его какой-то херней, а потом божится, что не насиловал. Некоторым людям просто нельзя доверять. От Джина с красными опухшими глазами у Мари на сердце ссут кошки, но он делает вид, что ему плевать. Готовит Джину обед так, будто между ними ничего и не произошло. Лапша с овощами всё стерпит. Между ними ведь в любом случае ничего не произойдет. Ни по любви, ни по симпатии. От ежедневных цветов от Юскэ у Мари аллергия, но Пиппи веники искренне нравятся. Приходится трепеть, ведь у Пиппи в жизни наберется не так уж много радостей, а Юскэ рано или поздно свалит, потому что его бизнесу вредно сидеть на одном месте. И всё должно бы наладиться, откатиться обратно в ту зону, которую Мари может контролировать. Но… Юскэ никуда не девается: полгода живет на соседней улице, таскает охапки цветов и иногда кофе по утрам. Кофе этот, к сожалению, лучше того, что Мари варит сам, и от этого становится совсем уж отвратительно. Риорика возвращается к Джину. Это еще отвратительнее, чем хороший кофе от Юскэ или его бесконечные метелки. Мари просит больше не заставлять его работать с Юскэ. Но даже тут судьба к нему совершенно не благосклонна: босс использует бывшего нарика на все деньги. Мари не вправе задеть Юскэ даже случайно, пока босс не отдал приказ. Отвратительно, отвратительно, отвратительно. В конце концов Мари сдается: у него нет больше сил. Нет сил терпеть опять потерявшего голову Джина, притворно-ласкового Юскэ, который по-любому только ждет момента присунуть, да и себя, разрываемого абсурдностью происходящего вокруг, тоже. — А вот могли бы пойти ко мне смотреть кино, выпить винца, а ты всё нет и нет, вот чё тебе не нравится? — привычно бубнит Юскэ, поздней ночью провожая Мари из бара. Сраные полгода этим прогулкам. Мари разворачивается и произносит: — Ну, пошли. Юскэ, который шел, ссутулясь и опустив голову, врезается ему в плечо. — А? Мари закатывает глаза. Весь вечер он разговаривал с пьянчужками – у него едва ворочается язык. — Кино у тебя. Пошли. У Юскэ на лице написаны абсолютный восторг и такое же неверие. А Мари просто нечего терять. Втайне он надеется, что они всё же попиздятся, потому что у него чешутся кулаки врезать кому-нибудь по морде. Но в реальности этого не происходит. У Юскэ коллекция боевиков, которая Мари симпатична немного больше, чем их с Пиппи коллекция мелодрам. Актеры вооружены муляжами пистолетов, и это выглядит абсолютно уморительно – как если бы они пытались стрелять из, скажем, чашки чая. В отличие от них с Пиппи Юскэ не жрет под кино, но разливает им с Мари по бокалу, открывая бутылку при нем, и прячет недостаточно виноватые глаза. Мари хочется вытащить из Юскэ того человека, которым он был в Колумбии, чтобы доказать себе и ему, что люди не меняются. Они ведь не меняются? Мари, во всяком случае, ни разу не смог. Но в вине едва ли пятнадцать градусов, и от него привычного к крепкому алкоголю Мари даже не ведет. Да и Юскэ, в общем, тоже. Мари прислоняется своим плечом к плечу Юскэ. Чужое плечо такое же теплое, как у любого другого нормального человека, вот только Мари ни на секунду не забывает, что за существо Юскэ. Насильник. Наркодилер. Что-нибудь еще. — Спать хочешь? — зевает Юскэ. Лицо у него совершенно не хищное, как раньше, а очень расслабленное. Человеческое. Мари становится еще невыносимее. Его сюрреалистичность зашкаливает. — Отдрочи мне. Одно долгое мгновение Юскэ молчит. — Ты заболел, что ли? — он действительно запястьем проверяет лоб Мари, — Или я передознулся и в раю… Хотя будь я в раю, ты бы предложил мне свою задницу. — Задницу не предлагаю, — отрезает Мари, — Но потрогать меня можешь. У Юскэ едва слюни не текут. “Гадость какая”, — думает Мари, но это самый лучший вариант для того, чтобы кончить с омерзением. Мари нужен кто-то, кто будет хуже, чем он сам. У Юскэ все ладони в мозолях от штанги: он правда тренируется, боже. Смазка пахнет каким-то ебучим химозным бананом. Мари прижимается спиной к груди Юскэ и чувствует, как у того колотится сердце. Несмотря на всю нелепость ситуации у Мари в самом деле встаёт . Пиппи бы уссался со смеху. Но Мари в чужих руках тепло и в целом-то не так уж плохо. Вообще не плохо, если разобраться. Задницей он чувствует, как у Юскэ тоже стоит. — Хочешь трахнуть меня, да? — запрокинув голову, шепчет Мари куда-то ему в шею. Тот скулит и трется об него своим стояком, совсем как собака, невпопад скользит рукой в штанах Мари. — Конечно, хочешь, — сам себе вслух отвечает Мари, — А ты лучше представь, что я тебя трахаю. Если у Юскэ хер совершенно обычного размера, то Мари природа одарила щедрее, и при должной неаккуратности он мог бы даже порвать чужую задницу. — Твою мать, Мари, — уже стонет Юскэ. Он прижимается близко-близко, стискивает Мари и телом какое-то трется об него всем время, а потом вздрагивает, кончая. И почему только все зовут Мари мазохистом, когда есть этот нарик? — Отсоси мне, — Мари не просит, но и не приказывает. Что-то между. Юскэ совершенно безропотно становится на колени. В такой позе он вообще не похож на прошлого себя — один сплошной знак покорности. Это как щелчок затвора или как приятная отдача после выстрела. У Мари впервые на кого-то щелкает. В смысле, на кого-то, кто не Джин с его уебским рыжим париком. Ощущение похоже на зажатый в руке поводок. Мари проводит рукой по волосам Юскэ. Теперь никакого идиотского андерката — это хорошо, меньше ассоциаций. Потом его рука будто сама собой гладит усердно сосущего Юскэ по щеке. — И что с тобой произошло-то, а? Не то чтобы Мари в самом деле хочет знать. Слова всего-то просятся быть сказанными. Юскэ поднимает глаза: зрачки у него сначала сужаются до булавочных героиновых головок, а потом расширяются так, что почти скрывают радужку. Он стонет горлом, и вибрация от звука заставляет Мари резко выдохнуть — это очень приятно. Юскэ опускает руку себе в спортивки и дрочит. Выражение лица у него при этом — вообще песня, будто он дорвался до наркоты в самый пик ломки. Мари краем глаза следит за отчаянными движениями чужой руки. Какая же Юскэ псина. Кончает Юскэ так же быстро, как и в первый раз. Они снова встречаются глазами — взгляд отдается в голове Мари звуком, с которым патрон падает на асфальт. У Мари внутри опять что-то щелкает, и в горле становится сухо. — Я не кончил еще ни разу, — произносит он и сразу хватает Юскэ за волосы. Он мог бы выебать эту голову и отдельно от тела. Тошнотворная ассоциация почему-то не мешает болезненному возбуждению, но слегка давит под языком, как таблетка обезбола. Юскэ захлебывается слюной, но исправно прячет зубы, принимая в самое горло. Это определенно неплохой минет, вот только у Мари никак не выходит кончить, как бы яростно он ни дергал Юскэ за волосы. Он отстраняет Юскэ резким толчком и порывается встать с дивана. — Стой, — хрипит Юскэ, силком усаживая его обратно,— давай по-другому, ща. У Мари все еще недостаточно желания сопротивляться, а кончить хочется безумно. Юскэ спускает с него джинсы до самых щиколоток, с притворной лаской оглаживает ноги, так, словно секс у них по любви. На штанах Юскэ в паху влажное пятно. Тут нет любви. Мари знает это слишком хорошо. Впрочем, ненависти тоже больше нет. Осталось выжженное ничего. Юскэ целует его колено, на котором у Мари начинается шрам, а под ним сросшаяся трещина в коленной чашечке. Потом ведет языком по выпуклому рубцу через все бедро и не знает, что это было перед тем, как Мари сбежал из Колумбии в Штаты. Что Мари тогда чуть не истек кровью. Это вообще неважно, на самом-то деле. — Не тормози. Юскэ снова берет в рот, но не дает Мари задать темп, только придерживает его за бедра, чтоб не дергался, и сосет медленно, словно получая наслаждение от самого процесса. Хотя, может, он его и получает, просто заменил один наркотик другим: героин на унижения. Мари, правда, тоже неплохо. Не прям вау, но лучше, чем было до этого. В голове щелкает с тем же звуком, с которым встает на место барабан револьвера. Они с Юскэ играют в русскую рулетку для отбросов — в ней нет пустых гнезд и не существует осечек. Они оба когда-нибудь умрут. Возможно, очень, очень скоро. “Хоть сосать научился”, — думает Мари, немного забываясь в ритмичном скольжении чужого рта. Раньше Юскэ ртом умел только гадости говорить. Мари хочется кончить ему в горло (в идеале — дыхательное), но Юскэ выпускает его член изо рта и начинает с ненормальным усердием вылизывать головку. Эта старательность и доводит Мари, наконец, до оргазма: в тишине, которую никто из них не нарушает даже лишним вздохом, его сперма пачкает Юскэ волосы и лицо. Они молчат где-то секунду, а потом Юскэ похабно облизывает губы. “Мне понравилось”, — как-то истошно думает Мари. Снова щелкает, но в этот раз как ключ в западающем замке их с Пиппи квартиры. Кто-то хуже, чем Мари, оказывается подходящим человеком, чтобы обкончать ему лицо. Юскэ вытирается бумажным полотенцем со стола. Потом кидает рулон Мари. — Я в душ. Влажные салфетки в комоде. Мари неопределенно машет рукой. Оставшись в одиночестве, он откидывается на спинку дивана и какое-то время сидит так, со спущенными штанами и бельем, ощущая, как опадает член. Потом все же ищет салфетки и наскоро вытирается. Одевается, привычно быстро. Ворует чужую пачку сигарет и открывает окно. Кремниевое колесико зажигалки щелкает, и в голове Мари опять все опять мешается со всем. Прошедший оргазм растекается по телу умиротворением, как кровавая лужа под еще теплым трупом. В душе шумит вода. Ранним утром на улице поют птички. Мари закуривает вторую. Он бы мог подобрать тысячу метафор для своего состояния, но простая истина будет лучше их всех. В отличие от Джина Мари не хочет быть любимым и любить. Мари хочет, чтобы все заплатили по счетам. Ведь он платит по своим, так чем другие лучше? Волосы у Юскэ после душа смешно прилизаны и похожи на гребаный андеркат. Мари ерошит ему пряди, чтобы отделаться от воспоминаний. Юскэ жестом просит сигарету. Мари протягивает свою зажженную — просто так, проверить границы. Юскэ берет её одними губами. В груди у Мари расползается химозная сладость. Ему хочется сблевать, но он только тащит из пачки еще сигарету. — Ты спросил, что со мной случилось. Мари неопределенно пожимает плечами. Это было в какой-то другой жизни, в той, где у него с какой-то радости встало на насильника. Чужая ухмылка выглядит кривоватой и наигранной. Юскэ всё-таки не так уж туп, чтобы сервировать свои внутренности на блюдечке. Он отдает их, положив в пластиковый контейнер из фальшивой непробиваемости. Достаточно умно для псины. — На отходах пустили по кругу. “Ага”, — рассеянно думает Мари. Юскэ не говорит “меня пустили по кругу”. Можно додумать, что групповуху устраивали с тем, кем Юскэ был раньше. Или вообще не с ним. Ну, наверное, это был вопрос времени? Юскэ кололся так, будто каждый приход хотел сделать передозом. Можно съязвить или довольно сказать, что так ему и надо. Любая другая грубость подошла бы тоже, но рот Мари только изрекает бесцветное: — Понятно. Юскэ выкуривает его сигарету и забирает у Мари пачку, чтобы вытащить вторую. — И захотелось, знаешь, пожить. Мари фыркает, почти смеется. Ему нахер не сдались чужие истории о том, как прийти к трезвости. Какие-то двенадцать шагов от нарика до куколда. — Пожить — это таскаться за мной? — спрашивает он. — Угу. Это уже даже несмешно. — Почему я? — А почему бы и нет? — Юскэ откровенно веселится, отвечая вопросом на вопрос. “Например, потому, что я перестал считать убийства после первой десятки”, — думает Мари. Ему тогда было гребаных шестнадцать лет и хотелось стрелять. Он думал, что станет крутым. А в итоге сейчас он живет максимально идиотскую жизнь. — Только не начинай опять про любовь, — морщится Мари. Юскэ криво улыбается одной половиной рта, потом берет свою сигарету и подносит к губам Мари. У обслюнявленного фильтра привкус мятной зубной пасты, а не спермы. — Нам обоим нравится хотеть то, чего мы никогда не сможем получить. Достаточно прямой ответ и слишком уж связное предложение для такого раннего утра. Вот только Мари не бегает за Джином, как бездомная собака, вывалив язык на плечо. Он Джина даже пальцем тронуть не посмеет. Впрочем, может быть, оно и хуже. Или они оба с Юскэ конченные, просто каждый по-своему. — Когда ты уедешь отсюда? — спрашивает Мари с надеждой непонятно на что. — Как только ты, детка, захочешь, тогда и уедем. А вот это смешно — от шефа Мари уходят только вперед ногами. Юскэ бы со стендапом выступать. Но концерт откладывается, когда Юскэ говорит: — Айда спать. Вообще-то Мари хотел уехать домой, но послеоргазменная инерция тянет его на второй, только что застеленный свежим постельным матрас. Себе Юскэ стелит совсем рядом. Белье пахнет самым дешевым стиральным порошком. Мари знает этот запах, у него дома пачка такого же. Зачем покупать дорогой порошок, если завтра можешь сдохнуть? Если это не кокс, конечно. — Ты от меня не отстанешь, да? — зачем-то уточняет Мари. Юскэ на своем матрасе разворачивается к нему лицом. Стендап всё-таки продолжается. — Конечно. “Вот ебанутый”, — думает Мари. Рот его опять произносит что-то свое: — Я бы взял Пиппи с собой. Это безумная беседа на грани сна и яви — Мари не верит даже в то, что они проживут еще каких-нибудь пять-десять лет, не говоря уже о других вариантах. Не говоря о свободе. Юскэ зевает во весь рот. За окном начинает светать. — Инвалида этого бесполого? Окей. — И Джина. — Фу, блядь, нет, — Юскэ очень натурально изображает рвотные позывы, которые переходят в очередной зевок. Вообще-то Мари думает, что Джин никуда не поедет. У него ручки всегда чистенькие, ему бежать не от чего. Это они с Юскэ залиты помоями по самые брови. Это, кстати, очень сближает. Мари не стоит думать об этом смехотворном побеге: их пристрелят даже за саму идею, высказанную не в те уши. Но у него уже щелкнуло, и глупый мозг ищет повода об этом подумать. Может быть, когда-нибудь, когда Мари перестанет смотреть на Джина тем самым взглядом? Или когда решит, что с него, нахер, хватит? Когда Пиппи еще раз изобьют так, что придется искать врача без лицензии? Что вообще должно случиться, чтобы Мари захотел что-то поменять? — Мы здесь подохнем, — зачем-то шепчет он в подушку. Юскэ лениво приоткрывает один глаз, а потом улыбается. — Зато вместе. “Зато вместе”, — повторяет Мари одними губами. Внутри грудной клетки он чувствует ту самую особую дрожь, которая бывает перед тем, как дернешь спусковой крючок. Когда в реальности человек еще жив, но жить ему остается ровно один твой выдох. Это на самом деле куда лучше, чем мнимый контроль. Жить по-старому Мари остается ровно один щелчок.