Все ушли, а я остался.

      Дима просыпается в тишине. Раннее утро пятницы — единственное время, когда дом принадлежит только ему. На кухне пахнет свежезаваренным кофе и поджаренным тостом. Жена и дети еще спят, укрытые одеялами, словно в коконе безопасности, которого у Димы внутри давно нет.       Он ест быстро, механически, глядя в телефон. Сегодня съемки во второй половине дня, но он хочет приехать в офис раньше. Нужно обсудить с Матвиенко его участие в новых проектах.       «Серега идеально впишется, — Думает Дима, допивая кофе. — Он разбавит нашу с Косом серьезность. С Джабриком они тоже сработаются. Все получится. Арс приедет после обеда, отснимем моторы, и можно выдохнуть. Впереди выходные. Удачно совпали с субботой и воскресеньем...»       Мысль обрывается на полуслове.       «А, нет. У меня завтра съемка у Игоря. Зачем я согласился?»       Причина всплывает сама собой, липкая и неприятная. Шаст. Джабрик вчера снимался в «Неиграх». Значит, он видел всё. Значит, он может рассказать, как там Тоха. А Дима потом, со спокойной совестью, позвонит Майе Олеговне и скажет: «Всё в порядке, Майя, он просто устал». Это будет ложью во спасение. Или попыткой спасти себя от чувства вины.       В офисе царит привычная суета, но приглушенная утренней сонливостью. Стас что-то нервно объясняет по телефону, жестикулируя свободной рукой. Дрон, заглянув в кабинет, молча машет рукой и исчезает в своем кабинете. Заяц, как обычно, ошивается возле кабинета Минских, ожидая указаний.       Дима едва успевает сесть за стол, как дверь распахивается.       — Ты это видел?       Матвиенко влетает в кабинет, не здороваясь. Лицо бледное, глаза широко раскрыты.       — И тебе привет, Серёж, — Дима спокойно пожимает протянутую руку, хотя внутри всё напрягается. — Что случилось?       — Мне Оксана ночью позвонила, — Выпаливает Сережа. На упоминании имени администратора даже Стас отрывается от телефона, настораживаясь. — Спросила, видел ли я видео со вчерашних съемок. Прислала ссылку. Ты должен это увидеть. Вы же с ним... вы были друзьями.       Дима берет телефон. Руки предательски холодеют.       На экране — трясущаяся картинка, снятая явно с телефона зрителя. «Матрешка». Яркий свет софитов. Антон стоит у стола, объясняя правила финала. Но говорит он словно через силу. Голос срывается. Лицо мертвенно-бледное, на лбу выступает крупная испарина, которую даже слой грима не может скрыть. Руки дрожат. Антон держится за край стола, пальцы побелели от напряжения. Он зависает. Секунда. Две. Мир для него останавливается. А потом ноги подгибаются, и он обмякшим мешком падает на пол.       Камера дергается. В кадр врываются Щербаков, Нурлан и Игорь. Крики. Суета. Видео обрывается.       Дима чувствует, как воздух выходит из легких.       — Это вчерашнее? — Хрипло спрашивает он.       Шеминов забирает телефон, включает запись заново.       — Он в порядке? — Голос Стаса звучит глухо.       — Да, — Отвечает Сережа, но в его тоне нет уверенности. — Окс сказала, что вызывали скорую. Но после этого Антон вернулся на площадку и доснял мотор.       — Он работает на износ, — Дима опускается на диван. Внутри поднимается тяжелая, давящая волна. Не злости. Страха. — С ним такое уже было. Перед концертом, в гримерке. Помнишь, Стас? Тогда я сам приводил его в чувства. А потом была истерика... Тогда его успокаивал Арсений.       — Помню, — Кивает Стас. — У него тогда давление упало. Врачи сказали — ничего серьезного. Переутомление.       — Именно. — Дима смотрит на замершее изображение бледного лица Антона. Уверенности в словах врачей нет. — Вы видели, сколько он снимается? Я разговаривал с его мамой на днях. Она сказала, что все эти месяцы Шаст пахал без выходных. Без передышки.       — Все равно я за него переживаю, — Шеминов возвращается на свое место, подпирает подбородок руками. Взгляд потерянный. — Мы разошлись. Он работает с другими. Мы не общаемся. Но вычеркнуть человека, которого считал братом, из жизни не так просто. Демид постоянно про него спрашивает. «Папа, а когда Антон придет?». И как я могу объяснить сыну, что считаю Шаста предателем?       — Никак, — Тихо произносит Дима. — Я при разговорах с Савиной просто перевожу тему. Она Шаста обожает. Для нее он остался тем самым смешным парнем из ранних выпусков.       — Мы все по нему скучаем, — Сережа проводит рукой по лицу. — Я столько раз порывался позвонить... Встретился бы с ним, но у Шаста, скорее всего, нет времени. Да и узнай Арсюха о такой встрече...       — Не хватает нам еще одного срыва, — Резко обрывает Стас. — Попов только начал приходить в себя. Стал почти прежним Арсением. Спокойным. Не дергайте его. У нас чуть больше недели до съемок совместного шоу с Зайцем. Нам нужен стабильный ведущий, а не комок нервов.       — Не будем, — Соглашается Сережа, бросая на Диму взгляд, полный немой просьбы о поддержке. — Мы с Димкой молчим. Только ты думаешь, что Арс сам не наткнется на это видео? Интернет ведь не контролируется.       — Он? Вряд ли Арсений полезет в фан-каналы или ТикТок. Он избегает всего, что связано с прошлым. Даже если увидит — сам он не станет звонить Антону. Возможно, спросит у тебя, Поз.       — Ладно. Договорились, — Дима принимает решение. Холодное, рациональное. — Мы молчим. Не лезем к Арсу. Если сам увидит и спросит — говорим, что Тоха просто переутомился.       — А если спросит подробности?       — Я завтра снимаюсь у Джабрика. Думаю, он подтвердит мою версию. Скажем, что врач диагностировал упадок сил. И всё.       — Отлично.       К приезду Арсения вопросы решены. Попов входит в офис спокойный, сосредоточенный, об Антоне не вспоминает ни словом. Дима выдыхает, но камень в груди не рассасывается.       Съемки проходят в штатном режиме. Шутки, импровизации, смех. Но Дима механически отрабатывает материал. Мысли где-то далеко.       Когда все разъезжаются, Сережа тормозит его у машины.       — Поз... — Он мнется, переминаясь с ноги на ногу. — Если... Короче, если ты вдруг встретишь Шаста — передай привет от меня. И присмотрись к нему внимательнее. Мне не нравится его вид на видео. Слишком уж он... пустой.       — Я еду к Игорю, а не к Шасту, — Отрезает Дима, открывая дверь. — Если мы где-то пересечемся — без проблем.       Машина трогается с места, оставляя Сергея одного на пустынной парковке.       Антон всю пятницу проводит в постели.       Комната погружена в полумрак. Шторы плотно задернуты, отсекая мир. Ему плохо. Физически плохо. Сердце ныло всю ночь, тупой, монотонной болью, отдающей под лопатку. Ему нужно позвонить маме. Спросить совет. Узнать, какие таблетки выпить, чтобы хотя бы снять этот постоянный фон боли.       Но он не звонит.       «Она будет нервничать. Нельзя пугать. Врач скорой сказал, что со мной всё в порядке. Ничего серьезного. Физически я здоров. Просто устал. С кем не бывает? Да, я устал. Мне нужен отдых. У меня есть три дня. Этого достаточно. Я отдохну, и всё снова будет в порядке».       Ложь. Горькая, липкая ложь, которой он пытается замазать трещины в собственном теле.       Когда в груди колет особенно сильно, он кусает наволочку, чтобы не застонать. Нужно поесть. Желудок сводит от пустоты. Он заказывает доставку супа и заранее начинает собираться идти к двери. Слабость такая, что короткие десять метров до прихожей превращаются в марафон.       Он движется медленно, придерживаясь рукой за стену. Останавливается каждые два шага, чтобы перевести дыхание. Воздух кажется густым, вязким, его трудно вдохнуть. Одышка. Вот как это называется.       Пока суп остывает в тарелке, Антон сидит на кухне, обхватив голову руками. Он оценивает свое состояние и понимает с холодной ясностью: так плохо ему никогда не было.       Да, он болел. Лежал с температурой. Отлеживался. Но такой тотальной, всепоглощающей слабости не чувствовал даже при ковиде. Тогда ему было легче дышать. Тогда он не ощущал себя разбитым сосудом. А вчера он почти сорок минут провалялся на диване в гримерке, пугая Оксану и Игоря своей смертельной бледностью.       Суп вкусный. Томатный, с базиликом. Но он съедает меньше половины. Ложка кажется тяжелой, как гиря.       В памяти всплывает двадцатый год. Локдаун. Им с Арсением не повезло: Попов застрял в Питере, а Шаст заболел в Москве. Лежал с высокой температурой, один в квартире. И каждый день созванивался с Арсением по видео.       «Как он уговаривал меня поесть, — Мысль приходит тихо, болезненно. — Упрашивал за каждую ложку. Говорил: "Тош, тарелка маленькая, а ты большой, должен съесть всё". Сам заказывал мне доставку. Даже Ире тогда звонил. Наступил на горло своей гордости. Ради меня пошел на контакт с ней, попросил приехать, проверить. Перешагнул через себя».       Антон закрывает глаза.       «А я? Что сделал я, когда Арс заболел потом? Да, я переживал. Звонил. Спрашивал "как дела?". Но разве хоть раз я интересовался, поел ли он? Выпил ли лекарства? Компрессы делал? Нет. Я был занят. Я был эгоистичной тварью, которая принимала заботу как должное».       Он доползает до кровати, сворачивается в клубок, пытаясь согреться. От этих мыслей становится только хуже. Сердце сжимается сильнее, требуя внимания, которого он не хочет давать.       В голове всплывает просьба Иры: «Подумай о своей жизни. О нас».       Антон думает. И с каждой секундой понимает страшную простоту истины: он сливает свою жизнь в унитаз.       «Я всегда много работал, да? Популярность росла, и я не отказывался ни от одного предложения. Никому не мог сказать "нет". Так? Так. Стас предлагал — я соглашался. Друзья просили провести пилот — я ехал. Мне это нравилось. Адреналин. Внимание. А сейчас? Почему я хватаюсь за каждый проект, предложенный Тиной? Деньги? Ерунда. Я заработал немало. Вложился неплохо (спасибо, Позу). При обычном ритме можно жить припеваючи».       «Не твои выражения, Шаст. Арс так говорит. Или Димка. Не ты».       «Думай, Антоха. Почему ты рвешься на любые съемки? Дело не в Ире. Она замечательная: умная, красивая, сексуальная. С ней хорошо. Спокойно. Легко. В чем проблема?»       Ответ приходит сам. Тихий. Неумолимый.       Арсений.       Ира не заменит его. Никто не заменит. Шасту его не хватает. Физически. Как воздуха.       «Я скучаю по нему. Думаю о нем постоянно. Всех сравниваю с ним. Это неправильно, патологически нездорово, но я даже в постели сравниваю её и его. Мне без него плохо. И я пытаюсь заглушить эту боль, хватаюсь за любой повод занять себя, лишь бы не думать об Арсении. Вот она, причина бесконечных съемок. Винить его нельзя. Все это — только я».       «Дурак. Зачем я согласился на условия Тины? Испугался, что без ТВ-проекта всё рухнет? Придурок. Обиделся на Арса. Из-за чего? Из-за того, что он не захотел терпеть мои нападки? Мою необоснованную ревность? Мои закидоны? Я всегда ставил его на второе место. После работы. После успеха. После себя».       — Прости меня, Арсюш, — Шепчет он в пустоту комнаты. Глаза слезятся, горячие капли стекают по вискам в подушку. Вдох сопровождается новым приступом боли, острой, режущей. — Если бы у меня был шанс всё исправить... Ты не дашь его, да? Мой гордый, прекрасный... Правильно, Арс. Я этого не заслуживаю. Не нужен я тебе. С Ирой... мне с ней спокойно. Хорошо. Может, я и обманываю себя, но теперь-то я знаю причину. Больше не буду хвататься за всё сразу. Буду отдыхать. Уделять внимание Ире. И себе.       Словно в ответ на его жалкие клятвы, телефон на тумбочке начинает вибрировать. Экран загорается в темноте: «Игорь».       Антон смотрит на него несколько секунд. Потом берет трубку. Голос хриплый.       — Привет, Тох.       — Игорь, здорово. — Звонок друга вызывает слабую волну тепла. — Спасибо тебе за вчерашний день.       — За победу или за то, что я тебя отвез домой? — В голосе Джабрика слышна осторожность.       — За всё. Ты спас меня от жуткого паука и от необходимости плестись до такси.       — Шаст, я не буду спрашивать насчет подколов Лёхи. Ты сам поделишься, если захочешь. Давай о главном: ты как? Что это вчера было?       — Устал. Сильно переутомился, Ферреро.       — Только в этом дело? Ты перед тем как упасть, за сердце держался. Я видел.       — Я в норме, — Антон врет. Легко. Привычно. — Врач подтвердил. Обычное переутомление. Посоветовал отдохнуть. Вот я отдыхаю. Проспал до обеда. Поел. Сейчас снова лежу. Играю в «Плойку».       Пауза на том конце провода. Тяжелая. Недоверчивая.       — Не очень убедительно, но ладно. Слушай, какие у тебя планы на завтра?       — Такие же, как на сегодня. Лежать. Ничего не делать. Восстанавливать ресурс.       — Тох, у меня небольшая накладка. Расул не может приехать на съемку завтра. Выручишь? Посидеть, поболтать. Ты, я и Гурам. Легкий формат.       Антон замирает.       «Вот тебе шанс, Антох. Ты же обещал думать о себе. Отказаться. Отдохнуть».       Но внутри поднимается паника. Одиночество. Тишина квартиры, которая давит на уши. Если он откажется, он останется один на один со своими мыслями. С болью. С Арсением в голове.       — Прости, Игорь, — Говорит он, и голос предательски дрожит. — Но я не могу. У меня впервые за полгода выходные. Я действительно... я хочу побыть один. Не обижайся.       — Без проблем, — В голосе Игоря нет разочарования, лишь доброжелательность. — Если вдруг передумаешь — напиши или позвони. Съемка в одиннадцать. Просто посидеть.       — Прости. Я точно не приеду.       — Не извиняйся. Отдыхай, Шаст. На связи?       — На связи. Пока, Ферреро.       Он кладет трубку. Тишина возвращается. Густая. Душная.       Остаток дня он валяется в кровати, бессмысленно переключая фильмы. Ни один сюжет не цепляет. Герои на экране живут, любят, страдают по-настоящему. А он существует.       Засыпает он рано, в девять часов, от бессилия. Но сон не приносит облегчения. Ночью он пару раз просыпается от очередного приступа боли. Сердце колотится неровно, сбивчиво, как загнанная птица. Антон сжимает подушку, зарывается в неё лицом, и старается не дышать, боясь, что следующий вдох станет последним.       И в этой темноте, среди судорожных вдохов, ему снова мерещится запах питерского дождя и голос, который когда-то шептал: «Дыши, Тош. Дыши. Я здесь».       Но рядом никого нет. Только холодная простыня. И тикающие часы, отсчитывающие время, которого у него, возможно, не так много, как ему хочется верить.