Безбилетники

Глухой, протяжный свисток паровоза прорвался сквозь монотонный шум дождя, беспрерывно барабанившего по высокой стеклянной крыше вокзала. Звук был таким мощным, что казалось, будто он исходит не от машины, а от самого неба, предупреждая об отправлении. В огромном зале ожидания царила пустота и запустение. Воздух был холодным и спёртым, пахнущим пылью, мокрым асфальтом и одиночеством. Одинокие лампы дневного света на высоком потолке мигали, отбрасывая бледные, нервные блики на мокрые от грязных следов полы. В самом дальнем углу, за старым пластиковым креслом с отломанной ножкой, сидели, прижавшись спинами к холодной стене, двое парней. Они смотрели не друг на друга, а в огромное грязное окно, за которым в сгущающихся сумерках стоял могучий поезд. Лололошка, в своей тёплой клетчатой рубашке с закатанными рукавами, скептически хмыкнул. Со стороны он выглядел спокойнее своего друга, но если бы приглядеться, можно было заметить, как он покусывает губу и как часто моргает. Его собственные пальцы барабанили по ремню его рюкзака. — Смотри, Джон, — прошептал он, его голос прозвучал негромко, но чётко в тишине зала. Он ткнул пальцем в запотевшее стекло, оставив на нём жирный след. — Видишь тот вагон, предпоследний? В самом хвосте? Дверь в тамбур приоткрыта. Я же говорил, что в этих старых поездах — сплошные дыры. Двери заклинивает, замки не фиксируются. Джон, закутанный в свою чёрную, чуть потрёпанную толстовку с натянутым на голову капюшоном, нервно теребил шнурки на своих ярких, кислотно-оранжевых кроссовках. Его пальцы двигались быстро и беспокойно, завязывая и развязывая одни и те же узлы. Вся его поза выражала готовность сорваться с места в любой момент. Он был похож на пружину, сжатую до предела. —И что? — тихо ответил он. — Просто возьмём и прыгнем туда, как в каком-нибудь кино? А если нас заметят? Или там, внутри, кто-то есть? Какой-нибудь машинист или ещё кто… Или эта проводница, которая курит, вдруг вернётся? — Там никого! — уверенно, почти раздражённо парировал Ло. Его глаза, широко раскрытые и полные азарта, не отрывались от цели. — Смотри, она стоит под своим зонтиком у первого вагона, курит и в телефоне сидит. У нас мало времени. Поезд вот-вот тронется. Побежали! Не дав Джону возможности ещё хоть что-то возразить или обдумать, Лололошка резко сорвался с места. Он не побежал, а скорее рванул, сильно сгорбившись, почти по-кошачьи, стараясь сделать свои шаги как можно тише и быстрее. Харрис, тяжко и громко вздохнув, словно принимая неизбежную судьбу, поправил лямку своего набитого рюкзака и бросился за ним. Они выскочили из здания через боковую дверь прямо под ледяные струи осеннего дождя. Вода тут же хлынула за воротники, промочила волосы и залила лица. За считанные секунды они промокли насквозь, одежда прилипла к телу, стало холодно и неуютно. Лололошка, не разбирая дороги, крупно прыгнул через огромную лужу у края платформы, брызги полетели во все стороны. Он подбежал к вагону, его мокрые пальцы с трудом ухватились за холодную, мокрую железную ручку двери. Изо всех сил он потянул её на себя и втянулся внутрь тёмного, пахнущего металлом и машинным маслом пространства тамбура. Джон последовал за ним, его нога на мокрой металлической ступеньке подкосилась, он чуть не упал, но успел ухватиться за косяк двери, сердце его на мгновение ушло в пятки. В этот момент раздался последний, оглушительный гудок, от которого заложило уши. Поезд дёрнулся, заскрежетал, застучал и с нарастающим грохотом поехал, набирая скорость. Они сделали это. В тамбуре было темно, холодно и очень шумно. Воздух пах железом, смазкой и сыростью. Они молча опустились на свои рюкзаки, стоявшие в луже грязной воды. Сидели, прислушиваясь к оглушительному, гипнотическому стуку колёс, который заполнял собой всё пространство. Снаружи за заляпанным грязью окном мелькали огни станции, затем тёмные силуэты деревьев и мокрые поля, уходящие в темноту. — Ну вот, — наконец выдохнул Джон, снимая очки и пытаясь трясущимися руками протереть их мокрым рукавом. — Мы в поезде. А что дальше? Мы же не можем тут сидеть на полу до конца пути. Нас же обязательно найдут. Мы мокрые, грязные и, наверное, очень подозрительно выглядим. Лололошка повернулся к нему. В полумрате его лицо осветила широкая, немного безумная улыбка. Его глаза блестели, как у кота, попавшего в кладовку с сосисками. —Джон, это же самое интересное! — воскликнул он, перекрывая грохот колёс. — Настоящая игра в прятки. Прятки на выживание. Слушай мой план… *** Прошло пару долгих часов. В неотапливаемом тамбуре стало совсем холодно. Холодный металлический пол заморозил всё тело, сидеть на рюкзаках стало невыносимо жёстко и неудобно. Внутри всё затекало. Но хуже всего был голод. Сначала он был просто лёгким ощущением, потом назойливым урчанием, а теперь превратился в настоящую, сводящую с ума пустоту в желудке. — Я больше не могу, — простонал Джон, согнувшись пополам и обхватив живот руками. — Я сейчас умру. Я бы съел что угодно. Даже ту самую доширачку из твоего старого, позорного видео. Даже самую острую. Лишь бы было хоть что-то. — Не ной, — буркнул Лол, хотя сам чувствовал то же самое. Его собственный желудок предательски скручивался. — Сидеть тут и ждать чуда — не вариант. Пора искать еду. Пойдём в тот вагон, в плацкартный, я в щёлку видел, там много народа. Наверняка у них есть что-то вкусное. Бутерброды, яблоки, печенье… Они осторожно, боясь скрипа, приоткрыли тяжёлую, массивную дверь и, как тени, пролезли в вагон. Разница в атмосфере была разительной. Здесь было тепло, душно и густо пахло едой: варёной колбасой, хлебом, сладким печеньем, ещё чем-то домашним, а поверх всего — запахом спящих людей. Всё было погружено в полумрак, освещаемый лишь синими ночниками. Стоял ровный гул колёс и мерное, тяжёлое дыхание спящих пассажиров. И тут они увидели её. Это было как видение, как мираж в пустыне. На боковой полке у самого окна, прямо рядом с ними, лежала целая, огромная, золотисто-коричневая курица-гриль в блестящей прозрачной упаковке. Рядом аккуратной горкой лежали свежие булки с маком, а на подоконнике стояли несколько коробок с соком. Это была не просто еда, это был пир, настоящий праздник живота. Но у этого пира был свой страж. Рядом, склонив голову на сложенные на столике руки, спала бабушка в ярком цветастом платке. Она выглядела суровой даже во сне. Лололошка медленно, очень медленно повернул голову к Джону и поднял бровь, многозначительно посмотрев на курицу. Кареглазый в ответ лишь испуганно замотал головой, его глаза стали круглыми от ужаса. Но Ло был уже настроен решительно. Азарт и голод победили страх. Он сделал неслышный шаг вперёд, потом ещё один, затаив дыхание. Его рука, чуть дрожа, медленно, сантиметр за сантиметром, потянулась к заветной упаковке. Пальцы уже почти коснулись прохладного, шуршащего целлофана… Вдруг из дальнего конца вагона послышались чьи-то чёткие, уверенные шаги. И громкий, властный, привычный ко всему женский голос: —Билеты! Граждане пассажиры, приготовьте, пожалуйста, ваши билеты для проверки! Это был кондуктор. Та самая женщина, что курила на платформе. Она шла по вагону, методично проверяя документы у редких бодрствующих пассажиров. Лололошка отпрянул от курицы так резко, что чуть не задел висящее на крючке пальто. Джон, не раздумывая, схватил его за рукав и с силой оттащил в тёмный угол, где в нише стоял умывальник и ведро. Они вжались в стену, стараясь слиться с тенями. — Всё, конец! — прошептал Джон, и его шёпот был слышен даже сквозь грохот колёс. Он дрожал как осиновый лист. — Она идёт прямо сюда! Она нас сейчас увидит! Нас высадят на первой же станции! Или в милицию сдадут! Шаги становились всё ближе и громче. Они слышали, как кондукторша что-то говорит пассажиру. Они прижались к холодной кафельной стенке, затаив дыхание, боясь пошевелиться. Лололошка лихорадочно огляделся. Его взгляд упал на дверь в следующий вагон. Она была приоткрыта. — Бежим! — тихо, но очень чётко просипел он. И они рванули. Пригнувшись почти в три погибели, они проскочили по проходу прямо мимо кондукторши, которая в этот момент как раз поднимала голову от проверки билета. — Эй, вы! Стойте! — раздался её резкий, злой крик сзади. Но они уже неслись, как угорелые, через весь вагон. Сонные пассажиры поднимали головы, удивлённо провожая их взглядами. Они влетели в следующий тамбур, захлопнули за собой дверь и прислонились к ней, тяжело и часто дыша. — Она… она нас запомнила! — выдохнул Джон, его лицо было бледным. — Она нас в лицо видела! Что теперь делать? Она теперь всю охрану поднимет! — Ничего! — ответил Лол, тоже запыхавшийся, но с всё ещё горящими глазами. — Надо спрятаться! Срочно! — Он потянул за ручку двери в туалет. Та была занята, и красная табличка «ЗАНЯТО» светилась, как предупреждающий сигнал. Он попробовал следующую дверь. Та же история. А сзади, из-за двери вагона, уже были слышны решительные шаги и сердитый, повышающийся голос кондукторши, что-то говорящей по рации. Паника начала сжимать горло. Но тут взгляд Ло, бегающий по маленькому пространству тамбура, заметил почти незаметную, тёмную лестницу, ведущую куда-то наверх. Не думая, движимые инстинктом, он полез на неё. Джон, не раздумывая, последовал за ним. Они оказались в крошечном, тесном техническом помещении под самым потолком вагона. Там было полно толстых, тёплых, вибрирующих труб, гудевших как улей. В воздухе стоял запах озона и пыли. Они прикрыли за собой тяжеленный люк и затаились в кромешной темноте, слушая, как прямо под ними прошла кондукторша, что-то сердито ворча себе под нос. Они были в безопасности. Пока что. Они сидели в темноте, прижавшись друг к другу спинами, и слушали, как стучит их сердца, пытаясь заглушить гул труб и грохот колёс. Ночь они в итоге провели в маленькой, тесной комнатке для хранения белья, которую им посчастливилось найти. Лололошка, на ощупь, обнаружил, что одна из дверей в коридоре между вагонами не была заперта на ключ. Они проскользнули внутрь. Там было тихо и уютно. Воздух густо пах свежим, отутюженным постельным бельём, мылом и чем-то чистым. Помещение было заставлено высокими стеллажами, забитыми аккуратными стопками простыней, пододеяльников и наволочек. Было мягко, темно и, что самое главное, тепло от проходящих где-то рядом труб. Сидеть приходилось на корточках, спиной упираясь в мягкое, упругое бельё, но это было в тысячу раз лучше, чем холодный, продуваемый всеми ветрами тамбур. Они сняли мокрые куртки и развесили их на какой-то трубе. Джон сидел, обняв колени, и устало смотрел в пол, в темноту перед собой. Он был морально и физически истощён: голод, холод, постоянный страх и адреналин сделали своё дело. Голубоглазый, сидевший напротив, пытался его подбодрить, но его собственный энтузиазм заметно поугас. — Ну чего ты такой скучный? — тихо сказал Ло, пытаясь разглядеть лицо друга в темноте. — Зато весело, правда? Настоящее приключение. Как в тех фильмах, которые мы любим. Джон медленно поднял на него голову. В щель под дверью пробивалась тонкая полоска света от ночника в коридоре, освещая его усталое, осунувшееся лицо. —В фильмах, — произнёс он глухо, — главные герои обычно не мёрзнут и не голодают. И у них всегда есть план Б. А здесь… нас могут поймать в любой момент. И выкинуть под откос. Они замолчали. Грохот колёс здесь был приглушённым, монотонным. Из-за стены доносился приглушённый смех и звон стекла — видимо, кто-то в купе веселился, праздновал. А они сидели здесь, в тесной тёмной кладовке, два голодных беглеца, чужие на этом празднике жизни. — Знаешь, — после долгой паузы очень тихо сказал Джон. — Этот поезд… он как маленькая модель жизни. Одни едут с комфортом, в тепле, им приносят еду и чай, они знают, куда и зачем едут. А другие… — он горько усмехнулся, — другие прячутся по тёмным углам, мёрзнут, голодают и мечтают лишь о том, чтобы их не выгнали на следующей остановке. Лололошка сначала фыркнул, но потом задумался. Его колени касались коленей Харриса в тесноте их укрытия. — Зато мы едем, — наконец сказал он. — И видим те же самые поля, те же леса и рассветы, что и они. Просто… с другой стороны. Без билета всё как-то… острее чувствуется. Каждая кочка под колёсами, каждый поворот. Он порылся в своём рюкзаке, шурша застёжками, и с торжествующим видом, который угадывался по его движению, достал оттуда смятую пачку печенья «Юбилейное» и две маленькие, помятые коробки с яблочным соком. —Держи. Я стащил, пока ты панику разводил и с кондукторшей глазки строил. Джон уставился на него в полной темноте, его глаза широко распахнулись от изумления. —Когда ты успел?! — его шёпот был полон невероятного восхищения. — Это же… это же та самая пачка, что лежала рядом с той курицей?! — Это не важно, — загадочно ухмыльнулся Лол, его зубы блеснули в полоске света. — Секретная техника. Не спрашивай. Делим поровну. Они разделили скудный ужин с торжественной серьёзностью. Каждое печенье они разламывали пополам, тщательно выливали сок по половинке, стараясь не проронить ни капли. Этот ужин показался им самым вкусным, самым сладким и самым желанным в их жизни. Сок был приторным и липким, печенье — хрустящим и маслянистым. Они ели медленно, смакуя каждую крошку, каждый глоток. За окном, в узкую щель между стеллажами, мелькали одинокие огни неизвестных деревень, и чёрное небо на востоке постепенно начинало светлеть, уступая место сиреневым тонам. Тишина между ними из напряжённой и усталой стала спокойной, мирной, почти домашней. Джон доел свой последний квадратик печенья, облизал пальцы и тяжело вздохнул. — Всё равно голодный, — честно признался он, и в его голосе не было уже паники, лишь лёгкая усталая грусть. —Я знаю, — так же тихо ответил голубоглазый — Я тоже. И тогда Джон посмотрел на него. В полумраке его черты были сглажены, усталы, но до боли знакомы. Он видел его смешной, растрёпанный чуб, торчащий из-под капюшона, его большие, уставшие, но всё ещё живые и яркие глаза. Он видел не того, с экрана, а своего Ло — того, кто всегда тащил его в самые дурацкие авантюры, из которых они всегда, всегда выбирались вместе. — Но спасибо за печенье, — сказал Джон, и его голос вдруг дрогнул, стал каким-то очень мягким. — И за… всё это. За то, что позвал. Лололошка повернулся к нему. Он видел то же самое: самое родное, самое преданное лицо. Джона, который всегда был рядом, даже в самой безумной, самой рискованной затее. Который сейчас сидел здесь, в пыльной кладовке, голодный и уставший, но — с ним. — Джонни… — начал шатен, и его голос звучал неуверенно, не по-боевому, с какой-то новой, незнакомой ноткой. И тогда названный, отбросив все оставшиеся сомнения, все мысли о том, «как это будет выглядеть» и «а что, если», сделал то, что хотел сделать уже несколько часов. Он медленно, почти несмело, положил свою тёплую ладонь на щёку Лололошки. Кожа под его пальцами была шероховатой от небритости и холодной. Лол замер, его глаза в темноте расширились от удивления, он перестал дышать. — Заткнись, — очень тихо, ласково сказал Джон и наклонился вперёд. И поцеловал его. Это был не страстный, не драматический поцелуй из кино. Он был уставшим, немного неуклюжим, солёным на вкус от капель дождя и пота и сладким от яблочного сока. Он был нужным. Это был поцелуй «я тоже напуган», «я устал», «но мы вместе», «и я никуда не денусь». Лололошка застыл на секунду, его мозг отказывался обрабатывать происходящее. А потом что-то щёлкнуло. Его рука сама потянулась вперёд, вцепилась в мятую ткань Джоновой толстовки, притягивая его ближе в тесном пространстве их убежища. Он ответил на поцелуй, сначала робко, а потом всё увереннее. Стук колёс под ними, этот монотонный, гипнотический ритм их бегства, стал битом для этого момента — уединённого, тёплого и бесконечно настоящего. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дух, в маленькой кладовке повисла тишина, нарушаемая только их учащённым дыханием и всё тем же, вечным стуком колёс. — Вау, — наконец выдохнул Лололошка, его щёки пылали огнём, сердце колотилось где-то в горле. — Вот этого я… точно не планировал. Джон тихо рассмеялся, его собственное сердце бешено стучало. —А я планировал. С самого момента, когда ты предложил эту дурацкую идею на вокзале. Просто ждал подходящего момента. —В кладовке с бельём? Серьёзно? — Ло фыркнул, но его рука не отпускала одежду Джона. —А что? — Джон улыбнулся и снова притянул его к себе, уже просто обняв, уткнувшись лицом в его шею, в запах дождя, пота и его, Лололошки — Атмосферно же. Тише ты, идиот. Нас услышат. И они сидели так, прижавшись друг к другу в тесноте, на стопках чистого белья, слушая, как поезд мчит их куда-то в наступающий рассвет. И теперь это «куда-то» было не таким уж и страшным. Утро пришло не постепенно, а обрушилось на них настоящей цветовой симфонией. Они снова стояли в тамбуре, на этот раз распахнув тяжёлую дверь настежь. Они успели немного обсохнуть, но одежда была помята, волосы всклокочены, под глазами залегли тёмные тени. Но всё это не имело значения. Солнце поднималось из-за тёмно-синей, почти чёрной полосы далёкого леса, окрашивая край неба в нежные персиковые и розовые тона. Затем эти краски стали наливаться золотом, а потом и вовсе заполонили всё видимое пространство, заливая светом мокрые от ночной влаги поля. Воздух, врывавшийся в распахнутую дверь, был ледяным, кристально чистым, пахнущим хвоей, мокрой землёй, дымом и какой-то невероятной свободой. Они молча смотрели на просыпающийся мир, на летящие навстречу луга, сверкающие миллионами бриллиантовых капель росы, на тёмные силуэты одиноких деревьев. Лололошка прислонился спиной к дверному косяку, а Джон встал сзади, обняв его за плечи и положив подбородок ему на макушку. Так они и стояли, заворожённые открывшейся перед ними картиной. — Красиво, — прошептал Лол, и его слово тут же унеслось ветром, затерялось в грохоте колёс. —Ага, — просто ответил Джон, чувствуя, как последние остатки ночного напряжения и страха постепенно уходят, уступая место странному, мирному, почти счастливому спокойствию. Эта идиллия длилась недолго. Судьба, казалось, решила, что на сегодня красивых моментов уже достаточно. Внезапно дверь за ними открылась с оглушительным, скрежещущим грохотом. —А вот и они! Безбилетники! — раздался победоносный, злой и очень громкий крик. На пороге, залитая светом из коридора вагона, стояла та самая кондукторша. Её лицо было искажено злорадством. А с ней — ещё двое проводников, крепких, серьёзных мужчин в униформе. Видимо, они не успокоились и организовали настоящую облаву, прочесав все уголки поезда. — Бежим! — закричал Лололошка, и его азарт, почти угасший, вспыхнул с новой силой, но теперь это был азарт последнего, отчаянного шанса. Поезд в этот момент как раз начал сбрасывать скорость, приближаясь к очередной маленькой, никому не нужной станции, состоящей из одной платформы и домика смотрителя. Это был их единственный выход. Не думая, не сговариваясь, на одном дыхании, они выскочили из тамбура прямо на землю, когда колёса ещё лязгали и визжали на повороте. Прыжок был не из лёгких. Они кубарем покатились по мокрой, колючей траве, вставая на ноги всего в десятке метров от медленно проползающего, огромного, грохочущего состава. Одежда снова была в грязи, в мокрой траве, руки исцарапаны о камни. Кондукторша что-то кричала им вслед, грозя кулаком и размахивая какой-то бумажкой — возможно, той самой злополучной пачкой печенья. Но продолжать погоню она не стала. Поезд, их тюрьма и их пристанище, с нарастающим гулом ушёл вдаль, скрылся за поворотом, оставив их одних на крошечном полустанке, затерянном в бескрайних полях, в полной, оглушительной, давящей тишине, нарушаемой лишь пением каких-то ранних птиц. Они лежали на спине в мокрой, холодной траве, отчаянно дыша, и смотрели в огромное, проясняющееся небо, которое казалось сейчас бесконечно высоким. Дождь уже давно закончился, и прямо над ним, от края до края горизонта, сияла огромная, яркая, семицветная радуга. Она была так близко, что казалось, можно дотянуться рукой. Джон первый начал смеяться. Сначала это был тихий, счастливый смешок, который скоро перерос в истерический, животный, очищающий от всего напряжения хохот. Лололошка подхватил его. Они смеялись до слёз, до боли в животах, до хрипоты, смеялись над своим безумием, над погоней, над украденным печеньем, над поцелуем в кладовке, над всей этой абсурдной, прекрасной, непредсказуемой свободой. Они катались по мокрой траве, хватая ртом холодный воздух, и их смех нёсся над пустынными полями, казалось, его должно быть слышно до самого горизонта. — Знаешь, — наконец выговорил Лололошка, окончательно выбившись из сил и вытирая слёзы смеха. — А вид отсюда… Он и правда лучше, чем из вагона. Или из тамбура. Джон перекатился на бок, чтобы посмотреть на него. Его лицо было раскрасневшимся от смеха и холода, глаза сияли, как никогда. —Да. — он улыбнулся. — Особенно с тобой. И особенно — без этой кондукторши. Они поднялись, отряхнулись от приставших травинок, листьев и комьев земли, поправили друг на друге одежду. И побрели по пыльной, разбитой грунтовой дороге к крошечному, покосившемуся станционному домику, откуда в прохладный утренний воздух уже тянул тонкий, соблазнительный дымок печной трубы. Впереди была неизвестность, новые приключения, голод и, возможно, даже билет на следующий поезд. Но этот побег, это путешествие без правил и билетов, этот поцелуй в темноте под стук колёс — они запомнили бы навсегда. Потому что иногда самое интересное, самое настоящее и самое страшное начинается именно тогда, когда ты решаешься выпрыгнуть из привычного маршрута прямо под дождь. И хорошо, если с тобой есть тот, кто прыгнет рядом, держа тебя за руку.