на запад от солнца

просыпаться с ним в одной кровати… странно. это совсем не то чувство, которого веритас от себя ждал: нет этой застревающей в горле комком нежности, нет того трепета, возникающего при взгляде на что-то дорогое сердцу, нет желания снова закрыть глаза – и снова проснуться рядом. это вызывает в голове сомнения, вызывает немой, задушенный вчера ночью вопрос – зачем? зачем было поддаваться на провокацию, зачем было продолжать, зачем было соглашаться? он ведь мог уйти – он всегда уходил, то ли недостаточно уверенный в своем сердце, то ли просто испуганный тем, что мысль о том, чтобы остаться, заставляла его отступать. позволять взять победу, а потом – за нее же реванш. позволять смотреть дольше, дольше говорить. рацио же знал, что авантюрин будет этим пользоваться – и не ошибся. но ошибся в другом, и эта ошибка была куда весомее, куда болезненнее уязвленной гордости. за окном доживает свои последние часы золотой миг. пенакония разгорается пламенем, обжигает протянутые руки воском, чтобы в конце концов сгореть – предать себя огню и возродиться вновь в их общем, неправильном сне. чтобы продолжить эту иллюзию, созданную заботливыми руками семьи: в грезах всё будет хорошо. в грезах, в этом эдеме, спрятанном между мирами, не существует боли, в них не существует страха и смерти. в них есть только смех, только бесконечная ночь, рассыпающаяся по полу жемчужинами и застревающая на стенах чужими силуэтами. мир грез - эпатажный, раскидистый, всепоглощающий. он, как наркотик, проникает в кровь и заставляет её от восторга бурлить, сжигать нервные окончания, создавать новые – он вызывает привыкание, вызывает желание повторить снова. он вызывает желание никогда больше не просыпаться, чтобы не лишаться этой благости, этого рая, спрятанного на земле, совсем близко к небу. он вырывает из тела внутренности и заполняет его горючим маслом. брось спичку – и загоришься, и умрешь – абсолютно счастливый, совершенный, такой, каким никогда бы не смог стать за пределами этих грез. обнаженный перед собой и перед миром – чистый, не скованный ничем, кроме этой отвратительной зависимости. но невероятное в мире грез – не смерть, а скорее сон. рацио прекрасно помнит, как было невыносимо страшно сидеть в опустевшем отельном номере и смотреть на восковое, фарфоровое тело в чаше сновидений. он помнит каждую секунду – и боится ее повторения, как ребенок боится темноты. это иррациональный, совершенно не присущий ему страх – страх не за провал миссии, не за разочарование в собственных силах, но страх за чужую жизнь. такую далекую и одновременно такую ему родную. страх, возникающий при взгляде на бледное лицо, освещаемое лишь собственной тенью. на лицо, по которому тогда прокатилась одна маленькая, одинокая слеза – и упала в воду, сливаясь с её бесконечным холодом. поглощенная её безразличием. авантюрин лежал там поломанной куклой, которой вывернули наизнанку шарниры. куклой, про которую забыли и бросили под кровать покрываться пылью. он лежал, неподвижный и едва живой, и был так несчастен, так одинок – разве в грезах возможно быть живым мертвецом? разве там человек не достигает высшей точки своего счастья, разве не отбрасывает все тревоги прочь? так говорили рекламные флаеры, и всё же он этого так и не получил – как не получил и смерть. схватил ее своими руками, сжал в ладонях, как звезду или мотылька, а потом она исчезла и снова оставила его совсем одного. авантюрин тогда долго молчал, непривычно серый, словно все краски из него вытянули – или он вытянул их сам. вырвал из груди вместе с остатками своего сердца. вместе с воспоминаниями о маленьком ребенке и ласковом голосе, похожем на биение в ушах сердца. его память – драгоценность, похороненная под мертвыми песками сигонии. его семья – шепот ветра, сметающего с могилы песчинки. его жизнь – отобранный дар и железные кандалы. веритас не знаком с его божеством, ему неизвестна его религия, но тогда – тогда он отчаянно хотел молиться. упасть на колени, забыв про гордость, про принципы, про глупое и бессмысленное отрицание – и молиться. услышала бы его богиня-мать? стала бы помогать ребенку, не признанному другим божеством? задаваться этим вопросом уже не имеет никакого смысла. не имеет, потому что авантюрин жив – и потому что он рядом. спит, убаюканный равномерным мерцанием за окном огней, песней, которая приходит только во сне и теплом, искусственным, но все равно единственным, что у него есть. он лежит к рацио спиной, практически полностью спрятанный под одеялом, и аккуратными пальцами сжимает подушку. его узкие плечи выглядывают из-под ткани, совершенно ничем не прикрытые – он обнажен, но не перед миром. хочется верить, что нет, что это – акт доверия, подарок, протянутый в обеих руках. преподнесенный ему, как последняя жертва, потому что гадкое, нагнетающее чувство из груди так и не исчезает. как будто в организм попали чернила, и теперь разливаются по телу, заменяя собой кровь и отравляя внутренние органы. авантюрин сейчас кажется таким маленьким, таким, как будто бы, откровенным по сравнению с тем, каким он бывает на людях. яркость, выкрученная на максимум, острый неон и приторность, достигающая предела. веритас никогда не понимал смысла его притворства – и не понимал его боли. он успел выучить, что авантюрин раним, что на самом деле он многого боится и многое в себе держит, но никогда не мог ничего с этим сделать. он был гениальным ученым, но абсолютно глупым человеком. его слова для него были скорее наждачкой, чем пластырем, и всё же – всё же авантюрин оставался. из желания сделать себе как можно больнее и как можно больше разочароваться или, действительно, из любви, не знал никто. наверное, не знал даже он сам – виртуозный притворщик, драгоценное украшение, спрятавшее себя в золотую клетку. он не знал – и потому всегда молчал, когда они говорили о чувствах. ему в такие моменты как будто отключали звук, связывали тонкими нитями руки, оставляли беспомощным, и всё же закрытым. рацио думает об этом, когда смотрит на его золотые, пшеничные волосы – лоскуты, беспорядочно разметавшиеся по постели и пахнущие его духами. рацио думает об этом, когда взгляд ползет ниже – на спину, изрезанную, зашитую и снова изрезанную. как человек вообще может столько выдержать? как может продолжать жить? авантюрин говорил, что не хочет их сводить, и он не стал спрашивать, почему. может быть, это тоже была память – осколок, который он хранил в груди ради того, чтобы не сойти с ума. напоминание о том, где на самом деле было его место – и его же опровержение. хочется еще раз приложиться туда поцелуем. хочется оставить след между лопаток, сведенных вместе подобно крыльям. ночью авантюрин ему позволил, а потом долго прятал поплывший взгляд в его плече. он всегда запрещал трогать только шею и весь покрывался неприятной дрожью, когда это происходило случайно. так чувствуют себя люди, которые не в силах скрыть свое прошлое? так чувствует себя он, обреченный на такую жизнь? авантюрин лучше всех целовался(не то, чтобы у рацио был опыт, но все же), лучше всех умел говорить, лучше всех – молчать. его стоны напоминали лебединую песнь или заглушенное сердечным ритмом мурчание. он каждый раз устраивал целое шоу, и веритас всё думал, зачем. неужели думает, что иначе он перестанет быть интересен? неужели настолько низко себя оценивает? работа, жизнь, постель – для него всё было сценой. и каждый раз, как в первый, ему приходилось напоминать о важности искренности. о том, что корни его страха иначе не получится срезать. он слушал, но всё равно повторял. как будто не верил вообще никому и никому не доверял. возможно, это было правдой. возможно, даже сейчас он остается в своей роли, возможно, никакой любви нет и вовсе. — и давно ты так на меня смотришь? рацио выбивает из потока мыслей тихий, но как всегда насмешливый голос. если сильно постараться, это можно принять за нежность. за приглашение – быть рядом, быть здесь. просто быть. но он, к сожалению, не дурак. а авантюрин, к сожалению, это знает. сонное выражение на его лице тоже хочется сцеловать, запечатлеть в памяти, как нечто драгоценное, нечто до безумия дорогое сердцу, но ему, наверное, это не понравится – он не любит кому-то принадлежать, не любит, когда им командуют и не терпит ограничений собственной воли, хотя регулярно ограничивает её сам. он соткан из противоречий, которые так и не получилось до сих пор разгадать: смелый и пугливый, отчаянный и робкий, любимый и ненавидимый. он, наверное, знает. и поэтому никогда не говорит ничего в ответ. признаваться авантюрину в чувствах – то же самое, что брать лезвие и вести по шее ровной, аккуратной линией. авантюрин же на самом деле такой пугливый – зайчонок, у которого не зажили лапы. зайчонок, который все равно убежит, если проявить к нему нежность. сломает кости, раздробит себе зубы, разорвет сухожилия. но убежит. это делает всё еще сложнее, хотя казалось бы – куда больше, куда сильнее. веритас любит проблемы, требующие вдумчивости, любит решения, дающиеся не сразу, но здесь, рядом с ним, он чувствует себя абсолютно бессильным. правильно говорят, что любовь делает человека слабым, но любую слабость можно превратить в силу, если достаточно того захотеть. и он хочет, правда хочет – но хочет ли того же авантюрин? может быть, его устраивают такие их отношения. отношения, в которых нет необходимости доверять, подставлять спину. в которых он ему не принадлежит – и не принадлежит миру. он так дорожит этой своей свободой, что жертвует ради нее всем. он же тоже любит, но он этой любви боится, как раскаленного железа. боится и поэтому молчит. — нет, я проснулся относительно недавно. у тебя есть возражения? рацио спрашивает и все-таки отводит взгляд. краем глаза он замечает, как авантюрин разочарованно сводит к переносице брови, как поднимается с подушки и распрямляется на постели. он не стесняется своей наготы и не стесняется своих шрамов – он просто их ненавидит, а потому предпочитает, чтобы вместе с ним их ненавидел весь мир. очаровательно нелогично. обескураживающе больно. они долго молчат. веритас – сидя и глядя в окно, на золотой миг, который никогда не заканчивается, а авантюрин – прижавшись щекой, на которой совсем немного видно проступающие веснушки, к его бедру. эта интимность многого стоит, и всё же не имеет никакого названия. как долго они будут продолжать жить так, как долго будут обходить эту тему стороной? рацио не страшно – он это чувство принял, а авантюрин продолжает убегать и каждый раз, кажется, становится всё ближе и всё дальше. как сломанный магнит. как маленький мальчишка, боящийся сказать это вслух. его ладонь застревает в грубоватых на ощупь волосах, собирает на палец золотую прядь. рацио только набирает воздуха в грудь, только открывает рот, чтобы что-то сказать, как авантюрин внезапно поднимается. он смотрит своими отвратительно красивыми глазами в его и думает: так вот – так вот как выглядит солнце. выражение его лица при этом как будто бы скорбное, но оно исчезает спустя несколько очень долгих секунд. он отворачивается, и его бедра поглощает темнота спальни, принимающая его, как родного. золотой миг не заканчивается, но заканчивается он, когда говорит – — я вызову такси. рацио молчит, и в его молчании – куда больше слов, чем он мог бы сказать за жизнь.