Секунду назад

Секунду назад под ним скрипнул старый офисный стул. Двенадцать секунд назад из книги вылетела старая фотография заката на баскетбольной площадке. Шесть минут назад грохнула о стену расшатанная дверь комнаты. Крохотный кусок обоев ободрался, там, где влетела дверная ручка, осталась заметная царапина. Полчаса назад на его руках не было крови. Чужой, привычной, прилипшей и забившейся в поры крови. Двенадцать часов и тридцать четыре минуты назад они играли в баскетбол. Пять минут тридцать шесть секунд после полуночи. Прямо сейчас он должен хлопнуть в ладоши, совершить прыжок. Секундное промедление – и миру грозят необратимые, а главное непредсказуемые изменения. На секунду позже вернётся, на секунду позже обернётся, не поймает мяч лицом – и его миру конец. Пять минут тридцать семь секунд после полуночи. Тело бьёт крупной дрожью, ладони обливаются холодным потом. Пять минут тридцать восемь секунд после полуночи. Он не исчезает. Всё так же сидит на стуле, видит и ощущает в ладонях баскетбольный мяч вместо осточертевшей фотографии. Пять минут тридцать девять секунд после полуночи. В окружении ничего не меняется. Дрожь в теле усиливается, рубашка липнет к спине, зрение не фокусируется на красно-бордовых ладонях. Пять минут сорок секунд после полуночи. Окровавленная фотография плавно опускается на стол. Застеленный пеленой взор идёт за ней, как цепью прикованный. Шесть минут после полуночи. Фотобумага трещит, по телу заходящего солнца идёт белая кривая полоса. Одна половина фотографии вновь плавно опускается на стол, вторая ускользает под. Он больше не выдерживает. В шесть минут тридцать шесть секунд после полуночи с его запястья слетают часы. Впервые за пятьдесят лет. Впервые за десять жизней. Десять закольцованных жизней. Десять невероятно длинных дней сурка. Десять смертей Чэн Сяоши. И ни одного положительного исхода. Ни одного празднования его двадцатидвухлетия. Только пуля в печень, лёгкие, сердце. Только вечная борьба за обрывки чужих жизней, потрясения и чья-то мольба, плачь детей и липкий страх их матерей, природные катаклизмы, автомобильные аварии, высокие мосты и ледяные чёрные реки. Чэн Сяоши лил слёзы по чужим оборванным жизням, по тем, кого он не знал, но не успел спасти, по тем, кому было суждено покинуть мир, кто захоронен был десятки лет назад. Лу Гуан лил слёзы по Чэн Сяоши. Бесконечно падал вслед за ним, плыл против течения реки времени, захлёбывался чужой сладкой кровью в ночных кошмарах и хватался за спасательный круг тёплой руки, всегда нехотя ее отпуская, приходил в себя на берегу их дома. И вновь погружался в красную воду с головой. Через годы, десятилетия – она лишь плотнее обхватывала собой конечности, утягивала вниз, как болото. В болоте тонут и вязнут все. И Лу Гуан утонул. Утонул и задохнулся, ощутил, как грудь заполняет тягучая жидкость, отдаёт болью по всему телу, перекрывает путь кислороду. Заставляет задыхаться, медленно и мучительно умирать, гнить изнутри. Чужая кровь – самая необычная субстанция в мире. Она бальзамирует внешнюю оболочку, заполняя собой всё пространство внутри. Вместо слёз – молодая жидкая краска, разбавленная с ложкой соли, вместо хрипов агонии – невнятное глухое бульканье сдавленно-затопленными лёгкими. Сердце в тисках обливается собственной кровью. Лу Гуана больше нет – он исчерпал сам себя. На самом деле он давно гадал, что закончится быстрее – всесильное время или его шаткая психика. Он изменял прошлое и будущее, указывал другим людям, что им делать со своими жизнями, чинил и тут же ломал судьбы. Всё ради Чэн Сяоши. Когда смерть пришла в их дом впервые, у него не осталось ничего, кроме плещущихся через край чувств. Он поставил на кон свою собственную жизнь. Вернулся и перелопатил прошлое не единожды. Не дважды, не трижды. В первый раз было страшно сделать лишний вдох воздуха. На пятый раз он молился, чтобы застрелили в этот раз его, на седьмой пытался повеситься. После десятого порвал фотографию. Он хотел бы, чтобы за окном замерцали проблески рассвета – ночная тьма всегда таила в себе опасность, прятала в рукавах тузы, разыгрывая на последнем кону самые мерзкие кошмары. Но рассвет сообщится только часам к четырём утра – до этого времени ещё нужно дожить. Лу Гуан живучий. И он проклинает всех известных миру богов за эту живучесть. Без часов он не чувствует течения времени. За окном непроглядная темень, не льёт дождь и не воет ветер, в комнате оглушающая тишина. Он не видит, не слышит и не ощущает – впервые за десяток жизней время остановилось. Так ощущается неопределённость. Это и есть неопределённость. Коллапс. Мир рухнул, потому что Лу Гуан не смог изменить ключевую точку. С последней смерти Чэн Сяоши прошло пятьдесят четыре минуты двадцать семь секунд. Впервые Лу Гуан задержался так надолго. Навсегда. Он никогда не был в этом временном отрезке, не знает, что ему теперь делать. Под ногтями собрались чёрные полосы, на ладонях ледяной пот смешался с горячей кровью, комками запав в складки кожи. Линия жизни стала длиннее, чем когда-либо была. Между шумом воды из-под крана и комнатной тишиной для Лу Гуана не было никакой разницы. В ушах всё равно стоял только стук пробитого пулей сердца Сяоши. Поток смывал красный, открывал белую кожу, очищал, отпускал. Чем меньше крови оставалось на ладонях, тем тише стучало сердце Чэн Сяоши в ушах. Прозрачная вода открыла старую – вчерашнюю – царапину на пальце. Зацепился за баскетбольное кольцо. У Сяоши были содраны ладони. Игра была активная, живая, с полной самоотдачей. От воспоминаний болезненно ёкает сердце. Лу Гуан не осознавал себя – его больше не было. Была только порванная фотография, царапина на пальце, швабра в руках. Он методично оттирал с пола капли почти свежей крови, что принёс за собой. Одна, вторая, третья. Следующие за ним по пятам, повторяющие каждый его шаг. Он слышал, как они падали две минуты, полчаса час назад. Он уже не помнил времени, когда не оставлял за собой этот след. Перед дверьми проявочной ноги будто погрузились в цемент. Он чувствовал, как тот быстро-быстро застывал, обхватывал стопы, не давал сделать шаг. В проявочную ни в коем случае нельзя – там доказательство реальности происходящего. Там – мёртвый Чэн Сяоши. Поэтому Лу Гуан тянется шваброй к двери, неуклюже собирает кровавые подтёки возле, но не делает ни шагу ближе. Бледные красные лампы проявочной скоро перегорят. Сейчас они мигают и трещат, бегают искрами по оголённым проводам нервов. Он не хочет, чтобы этот треск был слышен, он хочет обратно в абсолютную комнатную тишину. Он не хочет тишины. Он хочет в хаотичный комнатный шум. Он хочет смех и возню, шуршание одежды и грохот кружки о стол, постукивание коротких ногтей об экран телефона и громкие новости. Но дома теперь везде – тишина. Лу Гуан чувствует боль, словно его кто-то схватил за сердце, а голову встряхнул как снежный шар. Мысли сначала делают первые несмелые шаги, а после набирают ужасающую скорость, обгоняя друг друга, сбивая с ног, ставя подножки. Они кричат и смешиваются в единый гул, единый крик – немой, но самый громкий. Громче мыслей только скрип двери. Лу Гуан не помнит, почему он открыл проявочную – как вообще дотянулся до ручки, как сделал шаг? Всё, что он видит – лужа бордовой крови, посреди которой как лилия в пруду лежит тело Сяоши. Громче скрипа двери только выплеск чувств. Его сносит лавиной самых сложных и болезненных эмоций – погребают под собой мысли и ощущения, затапливают душу, встают перед глазами, вырываются диким животным криком. Лу Гуан никогда в жизни – во всех жизнях – так не кричал. Боль от осознания страшной потери оказывается ужасно… Болезненной. Как будто жгут тело заживо. Обливают керосином, ведут дорожку последними каплями из канистры, подносят зажигалку и – бах! – алеющая красота. Почему нет? – говорит жизнь – Пусть мучается. Лу Гуан и мучается – сначала неверяще кричит до хрипа – тогда ещё впервые, – потом прыгает в прошлое как ребёнок в батутном парке – лишь бы остаться в моменте райского наслаждения на минуту дольше. А затем ветер уносит его счастливый билет – ломает изнутри десятой попыткой, берёт его за руки, рвёт ими фотографию. Бьёт ими часы. Он срывается на бег – несётся как осой ужаленный наверх, в вакуумную тишину, к порванной фотографии и слетевшим наручным часам – последним доказательствам действительности. Стены перед глазами плывут и рябят, лица с фотографий улыбаются траурно, прощально. Сливаются в одно – в лицо Чэн Сяоши. Он улыбается. Траурно, прощально. Настенные часы стучат. Секунды бегут непозволительно громко. Птица за окном взмахивает крыльями оглушительно быстро. Дверь трещит. Летит с петель. На столе – общая фотография. Недавняя. Её не было всего каких-то сорок девять часов двадцать пять минут назад. Он разбивает к чертям рамку. Осколки тонкого стекла летят под ноги и Лу Гуан жалеет, что не ходил по дому босиком – так и манят пройтись по ним голыми ступнями. Измельчить в порошок. Он собирает куски прошлого горстями, подносит их к лицу, словно воду из горного родника, мечтает ими напиться всласть – чтоб ни умереть, ни жить не жалко было. Сжимает кулаки, красит ладони снова в красный – самый родной, самый привычный цвет. Его руки по локоть красные, а выше он не смотрел – рубашка скрывает. Металлический запах бьёт в нос, разносится по округе. Он сжимает и разжимает кулаки еще несколько раз – тонкие осколки перемалываются в крошку и это так успокаивает. Его ладони словно становятся жидкими – они теперь не из костей и мышц, они теперь из крови и слёз. Только его собственной крови. Стеклянная труха сыпется на пол. Лу Гуан вытирает руки о штанины – где-то в коленях остаются крошечные стеклянные занозы. Совершенно не ощущая никакой боли, кроме боли потери, боли в истерзанной грудной клетке, он хватает свои излюбленные – ненавистные – часы. До хруста стеклянного циферблата сжимает их в ладони, мечтает о том, чтобы они все покрылись трещинами. Ненавидяще осматривает. Отводит их в руке назад, подальше от своего взрора. Другой рукой открывает окно. И со всей силы кидает их в занимающееся утреннее пламя. За его спиной – раздавленная рамка с целой фотографией двух суток назад. Но она теперь – только воспоминание. Десятая закольцованная жизнь сломала его, а он сломает время в этом мире. Впервые за много лет он не вернётся в прошлое – теперь он может лишь увидеть, что произойдёт в ближайшие двенадцать часов. В последний свой прощальный раз он не был рядом с Чэн Сяоши. Он не держал его за руку. Не смотрел ему в глаза. Не слышал слов прощания. И не давал обещаний вечной любви. Лу Гуан не знает, как жить дальше, у него никогда не было будущего дальше, чем двенадцать часов. Он достаёт мобильный из кармана и на последнем издыхании батареи делает снимок самого яркого рассвета в своей жизни. На контрасте пылающей зари загораются две аквамариновые точки. У него никогда не было будущего дальше двенадцати часов, но у него было прошлое – много, чертовски много лет прошлого. В эти сутки у него не осталось ничего. В эти сутки остался только настоящий момент.