MEMENTO MORI

Домой Лали и Давид попадают лишь к глубокой ночи, пока он не начал уже откровенно рычать на оцепивших парк Горького полицейских, чтобы они отпустили и не мучили его и без того шокированную беременную жену — разумеется, у представителей закона множество вопросов вызвал тот факт, что именно его супруга предвидела катастрофу. Лали и сама не была дурой и даже в стрессовой ситуации прекрасна понимала, насколько фантастически будет звучать рассказ о видении с катастрофой, в которой погибали вообще все, и пришлось наплести, что она всего-навсего почувствовала запах газа, и… Еще будет проведено целое расследование, была ли случившаяся трагедия всего лишь несчастным случаем, ведь в глазах полиции весьма подозрительно выглядел тот факт, что спаслись лишь заявленные артисты, когда погибли даже музыканты из их групп… и все же задерживать никого не стали. Так лишь в районе часа ночи Давид привозит Лали в их квартиру в ЖК «Карамель» — специально ведь покупали недвижимость относительно недалеко от квартиры родителей Плакс на Ленинградском проспекте и съемной квартиры Серафима на Белорусской. Ноги Лали практически не держали, и муж заботливо отнес ее до самого дома на руках, пока она жалась к нему, обнимая за шею, и тряслась от ужаса, словно вовсе боялась его отпускать… Хотя, это, блять, так и было. На ноги Давиду пришлось ее поставить лишь у самой двери, просто чтобы смочь отпереть замки, но и тогда он ее в своих объятиях перевел через порог, усадил на пуфик в прихожей и привычно по-джентельменски сам присел на корточки, чтобы расстегнуть замочки на туфельках на толстых каблучках — Лали до сих пор позволяла себе их носить, но выбирая такие, чтобы нагрузка на спину была как можно меньше. И тогда… Она сама едва не сползает с пуфика прямо в объятия Давида, крепко в него вцепляясь и вдруг всхлипывая, потому что… у нее только отступал шок, принося с собой осознание… — Я… я не знаю, что… это было, но… — лепечет ныне миссис Деймур, как она любила себя звать на американский манер. — Дав… Давид… я же… я видела, я все видела… я… господи, я видела, как и тебя, и Симу, вас просто… сносит взрывом, и огонь, он прям… он вас просто поглотил, а я… я задыхалась… я ни… ничего… не могла… Если бы они остались, все бы произошло именно так, как увидела Лали. Даже после всех допросов… каталки с трупами еще продолжали вывозить. Кого-то собирали буквально по кусочкам, кого-то вырезали из поплавившегося металла, и страшно было представить, скольких еще достанут из-под завалов… А скольких не достанут вообще, просто потому, что от них осталось максимум кровавое пятно на земле. Ему было искренне жаль всех этих людей. На периферии сознания мелькает мысль, что завтра неплохо будет дать сигнал своей команде, что они организуют какой-нибудь импровизированный фонд помощи пострадавшим в этой самой настоящей катастрофе. Но фишка в том, что именно… на периферии. Сейчас ничего не имеет значения, кроме Лали. — Тише, тише, Лаль, моя хорошая, любимая… — ласково-ласково шепчет Давид, гладя ее по волосам и спине, в макушку целуя… А у самого голос сел так, что буквально превратился в низкочастотный бас, которым он блистал в «DRIFT MASTER». Ведь ему сейчас вспоминается… Пока их опрашивали, мимо проехала каталка. На неровности асфальта из него выпала рука. Тоненькая, женская… к счастью, еще связанная с телом. И она была… так похожа на руку Лали. Надень только на безымянный пальчик обручальное кольцо… Для Лали он заказывал розовое золото. Оно было сделано из сердечек, центр которых выполнен из розовых опалов в окружении мелких бриллиантов. У той девушки кольца не было, но Давиду так ярко представилось… Свою даже гипотетическую смерть он осознать не мог. Да и вряд ли это вообще возможно. Но даже чисто гипотетическая угроза Лали приводила в ужас, заставляя буквально волосы на голове шевелиться. — Посмотри на меня, — еще более мягко просит Давид, чуть отстраняя ее от себя, чтобы взять лицо в ладони, ласково поглаживая скулы пальцами. — Смотри. Я живее всех живых. Серафим — тоже. — Как минимум, физически. Ментально их сегодня точно прокрутило через мясорубку. — Ничего не произошло. Ты всех спасла, милая. Этот кошмар… он не стал и не станет реальностью, потому что ты все изменила, понимаешь? Однако в этот момент сам Давид, успокаивая жену, забывает о том, что эффект бабочки иногда может иметь разрушительные последствия. Сейчас он снова поднимает ее на руки, не отстраняясь ни на секунду. И в спальню несет, чтобы переодеть и уложить, все повторяя: — Лаль, все хорошо. Я тебя очень-очень люблю. И я все еще твоя розовая лабуба, твой синий хаги-ваги, и никто это не изменит, понимаешь? Я собираюсь умереть в глубокой старости, лет так в сто, уже с правнуками. И желательно перед этим дать какой-нибудь роскошный концерт, а потом… Забыла? Бриллиант. — Да, да… — соглашается Лали, потихоньку стараясь восстановить дыхание, потому что… с Давидом сразу лучше становится, как бы не было страшно. — Очень большой и красивый бриллиант… Они уже давно в одни из своих регулярных, почти ежедневных ночных разгонов придумали для себя одну фишку, что… хотят, чтобы после их смерти из их праха сделали бриллиант. Прям вот… из обоих. Шутили даже еще, что, если их потомкам взбредет в голову сдать этот бриллиант куда-нибудь в ломбард — вообще поебать, ведь они в любом случае будут вместе навечно. И сейчас Лали снова думает об этом, о каждом разе, когда они вот так до слез смеялись по ночам над всякой дичью, над дурацким новым рэпом Давида, который он снова начал записывать чисто по фану бесплатно для своего канала — на днях стрельнул «Герменевтикой» аж на семь минут, после чего она на его канал, будучи админкой, запостила голосовое сообщение, в котором просила фанатов трек похвалить, но попросить Давида начать снова делать рейв, чтобы спасти их семью от развода. Разумеется, они бы не развелись ни за что, но это было смешно — на уровне их вечных шуток про то, что на самом деле они просто друзья, а брак — это такой затянувшийся рофл, к которому… теперь добавлялся ребенок. Их чудесный мальчик, заранее названный в честь любимого старшего брата Лали. И сейчас она, выровняв дыхание окончательно, не дает Давиду ни на шаг от себя отойти — он-то уже собирался встать с кровати, чтобы взять из шкафа ее пижамку, но… Лали не позволяет. Привлекает к себе за шею, заставляя сесть на кровать рядом, и просто… Она так его любит. Лали буквально знает, что Давид — любовь всей ее жизни. Не то что бы она сильно горела идеей беречь себя для одного-единственного мужчины, но так вышло, что у нее, главной красавицы и школы, и полицейской академии после, королевы детских конкурсов красоты, балерины… до Давида толком не было нормальных отношений. Что в школе, что в университете ей попадались лишь мудаки, воспринимавшие ее лишь телом, а она… так не хотела. Просидела девственницей аж до выпускного курса, хотя уже была фанаткой порой не самых однозначных треков GSPD — всякие там даже еще времён, когда он звал себя МС Господь. А потом… случайная переписка в его чате, продолжение общения… И ведь даже когда отношения уже закрутились, начавшись с шутливого похода в виртуальный ЗАГС, Давид не давил на нее и не ждал секса — в их первый раз он даже не купил презервативы, просто не ожидая, что Лали захочет сама. И так он действительно оказался ее первым и единственным мужчиной. А теперь будет отцом ее ребёнка. Она же даже забеременела самым идеальным образом — три года назад они по фану поженились в Пасху, двадцать четвёртого апреля, и в этом году на годовщину Давид реально отвез ее кататься на снятом им только для них двоих ретро-трамвае, где они поедали всякие вкусности от Ростикса, как в свое самое первое свидание ели тогда еще в КФС. Он, как и всегда, буквально завалил ее несметным количеством роз и подарил самый прекрасный день, а следом — восхитительную ночь… через пару недель после которой Лали сделала тест, оказавшийся положительным. Их совместная жизнь буквально была той самой сказкой, о которой Лали всегда мечтала. Она ведь… до него всякое бывало. Скорее всего, она страдала тем же расстройством личности, что и Серафим, и в юности это проявлялось часто — она даже в старшей школе страдала булимией. А вот как Давид появился… как рукой сняло, блять. Лали была с ним его самой нежной и периодами капризной принцессой… но бесконечно счастливой. Он — ее главная контра. И сейчас… Лали от осознания, что сегодня могла его потерять… она такой слабенькой себя чувствует, такой в нем отчаянно нуждающейся, что просто… прижимается губами везде, где достает — мажет ими по его скуле, по колючей линии челюсти, спускаясь к шее… — Пожалуйста, никогда не бросай меня… — шепчет она. — Никогда… — Я никуда от тебя не денусь, — выдыхает Давид еле слышным шепотом в ответ, прижавшись лбом к ее лбу и прикрывая на мгновение глаза. — Слышишь, любимая? Никогда и никуда. Он впервые сказал ей это буквально на второй день знакомства, и с того момента повторял почти каждый день, а иногда и по несколько раз. Ведь… он был старше, да. У него на момент их первой встречи имелся опыт в отношениях и даже была та, кто часто мелькал в его песнях — по иронии судьбы, тоже Оля. Слава богу, что не Ольгаперма Ахиллесовна Щиборщ… Но никто в целой жизни не вызывал в нем такой бури чувств, как Лали. Он почувствовал родное в ней в тот самый момент, как увидел пока еще на аватарке и смешных кружках, которые она ему кидала. Но когда увидел в живую, когда впервые взглянул в эти родные шоколадные глаза… Был бы Давид более стереотипным человеком, он бы сказал, что пропал. Нет. Давид именно нашелся. Словно все предыдущие двадцать восемь лет до этого он просто блуждал в темноте, а сейчас в его жизни появился свет. Теплое, ласковое солнце, которое всегда светило для него. Такое вот смешное, нежное, ласковое, но при этом… Как она грызлась за него со Славой! А как готова была убивать каждого, кто смел на просторах интернета негативно высказаться о GSPD! Даже если он сам жестил, даже если, буквально, громил колонки на сцене, Лали было плевать — за любимого мужа она готова была убивать. Как и он за нее. Он бы буквально… Он бы Землю заставил в обратную сторону крутиться, если бы она попросила. Он бы звезду с неба достал, если бы… На самом деле, он готов был это сделать, даже если Лали не просила прямо. Япония в период цветения сакуры. Италия. Франция. Испания. Южная Корея. Дважды Дубаи, которые свели Давида с ума своими небоскребами, но он все равно купил билеты во второй раз, потому что Лали понравилось. Коллекционные куклы. Горы цветов. Дорогие подарки… и бесконечная любовь. Если бы Давид сегодня умер, он бы… воскрес, блять. Потому что знал, что нужен ей… и сам бы не смог. Никогда. Ни за что. Как вообще… без нее?.. И сейчас он нежно смеется, когда тянет ее за собой на кровать. В период беременности Давид был втройне осторожен, поэтому Лали он укладывает на бок и сам устраивается рядом. И теперь… он снова прижимается к ее губам самым ласковым и успокаивающим поцелуем, пока просто… Юбка легкого платья задралась, и он самыми кончиками пальцев гладит ее бедро. — Я с тобой, — повторяет Давид, когда отстраняется, но лишь для того, чтобы поцеловать уголок губ, а потом медленно перейти к шее, выдыхая: — Я всегда буду с тобой, слышишь? И она вся млеет, едва ли не поскуливая, потому что… уже мурашит всю. Да, наверное, вот так нежиться сейчас с любимым мужем после массовой трагедии, в которой погибло слишком много людей, в основном — их же поклонников, неправильно, но… Лали сейчас чувствует жизнь как никогда. На ее глазах ее мужа вместе с братом снесло взрывом, просто поглотило пламенем. Электричество поразило сестру. Умерли практически все, кого она и любила, и нет. Ей казалось, что она может потерять малыша. И сейчас… вкус жизни казался особенно сладким и ярким. И так хочется просто… отвлечься. Просто… даже нет — увлечься. И, разумеется, именно Давиду это с ней сделать всегда удавалось лучше всего. Только ему — и это далеко не только потому, что он остается ее единственным мужчиной. Лали просто знала, что… никогда бы не среагировала так же ни на кого другого хотя бы в половину. Да хотя бы… на процент. Одну десятую, блять. Из-за беременности она стала гораздо чувствительнее, хотя и до этого отличалась особой тактильностью. Но сейчас… то, как он вырисовывает самыми кончиками пальцев сердечки — она их чувствует — на ее бедре, как ласково целует шею, задевая кожу колючим подбородком… Лали мурашит и мурашит, и хочется жаться еще ближе… В самом начале она сильно нервничала — боялась, будет ли для него так же привлекательна для него, когда живот начнет расти, потому что для нее близость с мужем всегда значила даже слишком много — это не просто секс, не просто обмен жидкостями и даже эмоциями, это… настоящее единение. Наивысшим удовольствием она считала даже не столько сам оргазм, хотя Давид всегда, вне самых сомнений, доводил ее крайне искусно, сколько момент, когда понимала, что сама приносит ему наслаждение, что ему с ней очень хорошо, и когда знала, что сам он искренне кайфут, делая так же хорошо и ей. У них настоящим отлетом в ебучую стратосферу был абсолютно каждый миг, начиная и с самых аккуратных прелюдий, самых нежных ласок, заканчивая и моментами, когда оба расходились не на шутку и позволяли себе разного рода звенящую пошлость вроде черных засосов, красных следов на ее ягодицах от шлепков, легкой асфиксии и прочих легких экспериментов. И когда Лали прямо задала Давиду плаксивый вопрос — а будет ли он ее хотеть даже на поздних сроках? — он прямо ей ответил, что у него будет стоять, как каменный, даже тогда, когда в комнату сначала будет заходить живот, а потом только она. К тому же… у нее прилично увеличилась и без того далеко немаленькая грудь, от чего муж вообще был в полном восторге. И соски стали чувствительнее, отчего Лали стонала на весь дом даже от самых невинных и мимолетных прикосновений, и… — Я так тебя люблю… — захлебываясь воздухом, словами и любовью, шепчет Лали, зарываясь пальцами в его мягкие русые волосы, мягко перебирая прядки и чуть почесывая кожу головы острыми ноготками. — Больше всего на свете. И теперь сама давит ему на плечи, заваливая на спину. Заставляет чуть-чуть приподняться, чтобы потянуть вверх джерси из его же мерча, в которой Давид часто любил выступать, и потом сама вновь приникает к его шее. Живот у нее пока был совсем небольшой, но они все равно заранее соблюдали все правила, заданные Лалиной акушеркой, с которой она регулярно занималась и йогой для беременных, и всякими техниками для подготовки к родам — эта милая женщина, поскольку Давид был категорически против мужчин поблизости от гениталий его жены, сказала, что в ее положении им подошли бы либо позы, когда Лали будет сверху, либо коленно-локтевая, либо позиция лежа боком… Но больше всего она все равно любила варианты, когда они могут смотреть друг другу в глаза. И сейчас Лали не отказывает себе в удовольствии слегка прихватить зубками острую ключицу Давида, шепча: — Я ужасный человек, если вот именно здесь и сейчас хочу тебя особенно сильно?.. — Тогда мы два самых страшных грешника в истории человечества. Есть мнение, что нам обоим надо сходить на исповедь к моему обожаемому тестю, — самым серьезным тоном откликается Давид… и в итоге только смеется, когда снова ловит ее губы своими, целуя. — Что, не чувствуешь? Вот когда она спросила тогда, будет ли он считать ее привлекательной, когда живот вырастит… Давиду аж дурно стало. А как могло быть иначе? Ей достаточно было просто существовать рядом, просто дышать с ним одним воздухом, а он буквально изнемогал от желания и любви к своей драгоценной жене. Еще часто бытовала хуйня, что, вот, после партнерских родов мужики перестают хотеть своих женщин… По мнению Давида — потому что они ебнутые идиоты. Ведь как можно не желать свою женщину?.. У него ведь уже и сейчас… выпуклость, блять, в штанах выросла. Об этом их тоже предупреждали, настоятельно рекомендуя Давиду быть еще более осторожным, но он бы скорее умер, чем навредил своей Лали или их ребенку… Умер. Как, блять, горько-иронично сейчас. Отбрасывая дурные мысли, Давид приподнимается, опираясь на спинку кровати, чтобы иметь больше возможности для маневров. И теперь… Он откидывает за спину ее темные волосы, чтобы тоже прижаться губами к шее. И если сначала это легкие, почти невесомые прикосновения, то в какой-то момент… Парочку темных засосов он себе все-таки позволяет. Слава-то тоже выжил. Руки Давида оглаживают спину Лали, чтобы в какой-то момент подцепить язычок молнии. И теперь он медленно-медленно тянет его вниз, не переставая покрывать поцелуями все открытые участки тела, особенное внимание уделяя зоне декольте. И тогда, сдаваясь, Давид признается: — Поверить не могу, что скоро придется делить свою женщину с еще одним мужчиной… Еще и эту восхитительную грудь у меня заберет!.. Просто шутил, естественно. Потому что Давид однозначно будет из тех гиперзаботливых отцов, которые будут знать о ребенке все и спокойно могут и накормить, и памперс поменять. Хотя, он готов был поклясться, что как только Серафим-младший родится, им еще придется отбиваться от потока бесконечных нянек самых разных возрастов… Это, кстати, весьма успокаивало. Но пока… это — абсолютно их момент, после пережитого ощущающийся особенно чувственно. И сейчас Давид спускает лямки ее платья, заставляя его частично опасть до живота, пробегается пальцами по позвоночнику, как музыкант… Пять классов фортепиано, между прочим… — Я знаю, что ты любишь меня больше всего на свете, — воркует Давид, уже подцепляя и застежку лифчика, — но я тебя люблю еще в миллион раз сильнее. Или… ты мне говорила то страшное число тогда… я даже не воспроизведу… И все это — медленно-медленно прокладывая дорожку поцелуев ниже, чтобы коротко, по-кошачьи почти, провести языком по одному из сосков, слишком внимательно наблюдая за реакцией. Реакцией, которую получает мгновенно — Лали аж на мгновение сжимается от того, какой силы волна мурашек пробегается по ее телу, а с ее губ срывается вполне ожидаемый томный стон. От соска, который теперь и холодит, к низу живота тянется такое сладкое чувство, как капля меда, и она просто… Лали одним, разумеется, аккуратным рывком подтягивается так, чтобы из с Давидом лицо снова оказались на одном уровне и смешно мурлычет ему в самые губы: — Провоцируешь меня, да?.. Она же его знает. Знает, как он может не дразнить, заставлять балансировать на самое грани, то подводя к пику самых чувственных ощущений, то замедляясь, чтобы этот миг растянуть… Но ведь и его жена обожала их кошачьи игры. И сейчас она сама вновь толкает мужа так, чтобы вообще придавленным к мягкой спинке кровати сидел и не рыпался, когда сама спускается дорожкой поцелуев по груди к животу, излюбленным жестом обрисовывая языком контур татуировки с цифрами «1993» — годом рождения Давида, а потом… потянуть вниз и его штаны, и белье. И сама, блять, аж мурчать продолжает, когда, смотря вот этим абсолютно безгранично любящим взглядом чётко на любимый член, легонько чмокает его в уздечку. Сначала ведь переживала, что за двадцать оставалась неопытной, что могла в чем-то оказаться хуже бывших Давида, и потому всегда так старалась… только позже и поняв, что он и сам всегда еле держит себя под контролем просто потому, что все это с ним делает она. И все равно ведь обучилась всему весьма резво и ловко… так, чтобы и самой быть для него единственной, кто может так. Например, принять в рот до самого горла все чертовы девятнадцать сантиметров слету, блять. И сейчас она именно это и делает, даже не помогая себе рукой — она же может взять сразу до конца. И потому в то же время, чтобы вызвать еще больше дразнящих мурашек так же, как сам Давид вызывал до этого у нее, легонько водит кончиками заостренных ноготков по его бедру одной рукой и по боку — другой. Только Лали имела знать, что великий и ужасный МС Господь боится щекотки. Но и то… лишь специально выверенный маневр… ведь так Лали может смочить член своей слюной, размазывая ее вместе со смазкой, чтобы потом… выпустить его изо рта с пошляцким причмокиванием, а потом, выпрямившись… буквально разместить у себя между пышных грудей. — Не пизди, что не хочешь… — и сама тихо лукаво смеётся, пока ее губы блестят от собственной слюны, а шоколадные глаза горят дьявольским золотом. И в этот момент… Лали сжимает грудь, буквально зажимая его член в самые восхитительныенеповторимыеневероятные тиски. Давида всего буквально бросает в жар. У него адски перехватывает дыхание, во рту пересыхает, а навык выдавать хоть какие-то связные мысли атрофируется в тот момент, когда он рефлекторно двигает бедрами. Как-то раз Лали его спросила, что такого невероятного в том, чтобы тыкаться членом между сисек. Прямо вот так и спросила, да. Как выяснилось позже, она просто постоянно получала такие предложения с момента, как у нее вообще вырос бюст. И Давид… впервые в жизни нихуя объяснить и не смог. Но реакция его говорила сама за себя. Ведь сейчас, едва он начинает двигаться, то просто… Самым сложным оказалось не запрокидывать голову слишком сильно, потому что ему хотелось смотреть. И это, на самом деле, весьма развратное зрелище — то, как его член то скрывался между ее грудей, то вылезал снова, размазывая смесь из смазки и слюны по ее коже… И это ощущение трения… мягкости ее кожи, но вместе с тем упругости груди… Жара от того, как она его зажала… Все это буквально сводило с ума, заставляя едва не метаться по кровати, сжимая в кулак простынь и то моля о пощаде, то, наоборот, продолжать… И вот когда становится… слишком хорошо, потому что только Лали знала, как в короткий миг его буквально с ума свести, только она знала все его самые сумасшедшие желания… Давид делает свой ход, блять. И сейчас он все-таки приподнимается снова, чтобы… Платье — в минус. К нему же летят трусики. И на мгновение Давид все-таки зависает, смотря на то, как пошло блестит ложбинка между грудей, чтобы просто… — Знаешь, я подумал… — А у самого-то аж язык заплетается, когда он сам заваливается обратно на кровать, сползая ниже подушек. — Ты же беременная… быстрее устаешь… Очевидно, что тебе надо присесть… И речь-то, блять, шла про его лицо. А Лали… продолжая смотреть на него сверху вниз, даже и не пытается скрыть, насколько взбудораженно себя чувствует, словно они, блять, не перепробовали уже все, что только можно, за четыре года отношений и три года официального брака… и ведь вот вообще нихуя не надоедало… И ведь чисто с… ну, биологической точки зрения — это тоже весьма правильное, разумное и заботливое решение — Лали буквально не стоит лежать на спине, чтобы не передавить нижнюю полую вену, но от этого и само предложение менее пошлым не становится, и… вместе, блять, со смазкой, Лали вся искренней нежностью сочится — мало того, что Давид продолжает думать об ее удовольствии в любой ситуации и положении, но и буквально готов с ней и сам оказываться вот в… таких позициях раз за разом. Но и сама она, пребывая в крайне озорном настроении, словно не видела сегодня воочию самые страшные из возможных картин, словно не спасла из лап смерти свою семью и коллег, не может удержаться от дурацких шуточек, ведь муж и жена — действительно одна Сатана, и оба ловят всегда одинаковый вайб, то не затыкаясь в постели, то, шатаясь на самой грани между откровенной звенящей порнушной пошлятиной и щемящей ласковой нежностью, просто… хихозят. Вот и сейчас Лали, аккуратно переползая, сука, своему мужу на лицо, буквально пачкая своей, как и всегда, слишком обильной в его присутствии смазкой и его губы, и подбородок, едва не натекая на половину лица, блять, в принципе, она просто, как истинная мученица, вздыхает, едва ли не складывая руки в молебном жесте во ужас своего отца-священника: — Господи, только бы не сквиртануть… По плечам течет ручей, горячее, чем джакузи, чище, чем любой бассейн — как, блять, завещали Фараон и Бульвар Депо, которого Лали никогда в жизни не хотела бы знать лично, в далеком четырнадцатом году. А ведь Давиду удавалось доводить свою жену до подобного… всплеска с завидной регулярностью, но как будто бы в таком положении будет… не слишком хорошо… А ведь она уже кончить готова просто от того, в каком положении они сейчас находятся, когда жар ее бедер, так сказать, взял ее любимого мужа в пламенное кольцо, ага. И потому… Лали честно старается держать себя в руках, пока его держит в ногах, блять, и продолжает глупенько шутить: — Милый, а тебе там не… — пытается задать вопрос, но стоит языку коснуться снизу набухшего пульсирующего клитора, а его рукам обхватить ее ягодицы, прижимая к себе ближе, как последнее слово вырывается у нее просто пищащим стоном на грани с тоненьким визгом: — Жарко?.. Но Давид, вообще-то, человек многословный. Не так давно, когда они выложили абсолютно глупенький тик-ток про такси, а Лали там прыгала, и в комментах все хотели переродиться в червяка, потому что увидели вишни. Там же кто-то написал, что не надо вызывать такси, ведь таксист уже здесь… И Давид записал длинный душный и страшно серьезный ответ о том, что он, вообще-то, уже не таксист, а музыкант. Так и сейчас. Он не ограничивается только тем, что обводит языком клитор. В таком положении любое прикосновение ощущалось гораздо острее, да и он, блять, буквально… носом упирался… Но это все еще было только самое начало. Однако, чтобы поставить точку… Звонкий шлепок раздается по комнате, заставляя взбудораженную Лали едва не заскулить. А Давид, гладя собственный красный след, уже полноценно ласкает клитор. То обводит его вкруг самым кончиком языка, то проходится непосредственно по нему, то, наоборот, полноценно облизывает всей поверхностью языка, реально дурея от вкуса… Ему не жарко. Ему, блять, просто восхитительно. И даже когда он обхватывает клитор губами, буквально его посасывая, а Лали обхватывает его голову бедрами сильнее, Давид, зажатый между ними, все еще не имеет ничего против. Наоборот, блять, двигает языком еще старательнее, еще чувственнее, прекрасно зная все ее самые слабые места. Например, если сместиться немного влево, то… Новый шлепок, но уже по второй ягодице — для красоты и чтобы… удержать. Ведь Давид сам готов обкончаться сейчас просто от того, как Лали дрожит над ним, как стонет, как елозит по его лицу, размазывая смесь из его слюны и своей смазки. И ничуть не меньше он сходит с ума, когда чувствует, что ее мышцы начинают дрожать сильнее… Конечно, Давид не дает с себя слезть. Наоборот, удерживает только крепче одной рукой, пока второй… Ему поебать, что страшно неудобно, но он не мог отказать себе в удовольствии поиграть с ее сосками, просто, блять, добивая. И это — ебанный апокалипсис. Лали в душе не ебет, как ей удается себя сдержать, чтобы ее муж сейчас не захлебнулся к хуям… или к пизде, потому что она, блять, чувствовала, что была весьма близка к… режиму адского гейзера. И все же сейчас обходится, и еще один способ смерти Давида из списка вычеркивается — Лали эпично кончает с абсолютным смаком, громко — буквально голосок к чертям срывает, сжимается вся и внутри, и снаружи, едва удерживаясь и от третьего способа убийства — могла ведь и бедрами задушить. И вот теперь… — Ты… осознай… — едва ли не сипит Лали, тяжело дыша, пока перед глазами взрываются фейерверки из черных точек вперемешку с цветными звездочками, а изнеженное тело аж в сторону ведёт, когда она с мужа кое-как сползает. — Что ты только что… мог умереть… еще дважды… После такой позы у него далеко не только губы блестят от ее смазки. И Лали, дурея заново, вновь над ним нависая, берет его лицо в свои ладони, размазывая, блять, свои же соки по его скулам, пока этот довольный мартовский кот еще и облизывается весь. И она без какого-либо намёка на брезгливость теперь сама его смачно засасывает, готовая буквально сожрать. Мышцы бедер еще подрагивают от одной волны мощного оргазма, но Лали уже знает, что… хочет еще. И в новый заход… кое-кого точно ждет ебучее цунами. — Знаешь что… — продолжает она, мыча Давиду в губы между поцелуями. — Я надеюсь, ты не так устал, как я… потому что я гарантирую, что сейчас… тебе придется менять нам все постельное белье. А это-то еще было таким вот нежно розовым, на котором любые мокрые пятна видно… А они точно будут, ведь сейчас Лали подтягивает к себе большую мягкую подушку, чтобы улечься на нее грудью и частично животом, но не давя на него, и… приподнимает таз кверху. — Намек понятен?.. — хрипло смеётся она, что с обычно высоким звонким голоском лишь доказывает о том, насколько ей было хорошо. Сначала-то ведь сама хотела быть сверху, но сейчас… она совершенно не против, если дорогой и любимый муж возьмёт ее сзади, буквально доводя… до эффекта шампанского, блять. Ему даже было жаль, что не в лицо. Сейчас им можно было не думать о предохранении вообще, что весьма… облегчало процесс. Не надо было… тратить время, блять. Но Давид все равно не торопится. Сзади подходит, неспешно оглядывая творение своих рук и губ. Особенно ему все еще нравятся красные шлепки на ягодицах, и он не удерживается от того, чтобы не добавить еще один, но уже легче. Прямо вот… порнушный такой. — Что? — наигранно удивляется Давид самым невинным тоном. — Красиво же. Мне нравится. Наклоняется к ней, так, чтобы не надавить, но просто не может удержаться от того, чтобы не зацеловать всю. Шея, плечи, крылья лопаток. И самому страшно нравится, как ее мурашит всю, когда он даже просто по позвоночнику пробегается, ведь… В это же время головка члена постоянно задевала ее буквально, блять, мокрые складки, заставляя подаваться бедрами навстречу, но… Давид не давал. Руками к груди опустился, прокручивая между пальцами соски, чуть пощипывая их, несильно сжимая нихуя, блять, не вишни. И опять — прижимается слишком близко, но при этом… недостаточно. Потому что не мог не подразнить. Особенно вот такую, разгоряченную, разнеженную, еще не отошедшую после первого оргазма… И только когда Давид тянется, чтобы максимально невинно поправить ей волосы, а на его руке чуть не смыкаются зубки Лали, готовой уже просить, он наигранно спохватывается: — О, дорогая, что-то не так?.. Я заставил тебя ждать?.. Злодей, блять, во плоти. И только тогда он смилостивился, потому что самому слишком нетерпеливо было от ощущения ее жара. Но если раньше Давид спокойно входил сразу — так много смазки выделялось, то сейчас он делает это максимально неторопливо, аккуратно… Пока, наконец, не входит полностью. И все равно не может не сказать: — Если что-то будет не так, тормози меня, ладно? И вот только тогда, наконец, двигаться и начинает. Все еще медленно, но даже такой медленный темп отдавался внизу живота так сладко… Но что-то просто не может быть не так. Только не с ним и только не между ними — и об этом свидетельствует ее новый стон наслаждения, звучащий действительно на целую тональность ниже, чем обычно — голосок-то сорвала конкретно так… — Какой же ты у меня… параноик… И смеётся Лали тоже немного сипло между потоком тягучих, как патока, стонов. Ей сейчас прекрасно, так замечательно, и… вообще-то, по словам все той же чудесной акушерки, даже полезно — она, когда миссис Деймур крайне доебчиво выясняла все подробности, сказала, что, когда плацента сформирована, проникновение неопасно и даже весьма неплохо для тонуса мышц. Потому Лали без каких-либо опасений двигает бедрами Давиду навстречу, насаживась на член во всю длину, заканчиваясь по всем фронтам от абсолютной эйфории и души, и тела… — Я все равно люблю тебя еще сильнее, — возражает она специально именно в такой момент, припоминая его совсем недавние слова. Так-то собиралась через еще половину срока буквально выдавить из себя нового человечка, потому что их малыш — буквально плод их любви. Будь это ребенок от любого другого мужчины, как бы это ужасно ни звучало, Лали бы не полюбила его так сильно. Для нее так важно, что будущий Серафим-младший — именно часть Давида, сплетение их общих генов, воплощение всех их чувств друг к другу… И Лали с таким упоением представляла, как ее чудесный тридцатидвухлетний дурачок будет пугаться даже тренировочных схваток сильнее нее самой… Это — то, о чем она всегда и говорила. Единение тел, душ, сплетение жизней в один не просто узелок, а настоящий самый прочный на свете канат. Лали — его, а Давид — ее. И сейчас он вытворял с ней такое, шлепал, терзал всю, так резко контрастируя между откровенной порнухой и абсолютной любовью… Лали кончить готова во всех возможных смыслах — даже ментально. На ее теле расцветают бутоны засосов, тут же покрываемые сладкими поцелуями, слишком чувствительные сейчас соски приятно горят, а между ног… Цунами близко… — Еще, еще, еще… — скулит Лали, кусая пухлую нижнюю губу почти в кровь. — Коснись меня еще… И кто он такой, чтобы отказываться, когда любимая женщина буквально приказывает? — Слушаюсь… и повинуюсь, госпожа… — сбивчиво смеется Давид. И теперь, блять… Зачем мужику еще две руки, если не для того, чтобы ублажать свою женщину? Он все равно старается не давить на нее. Пока с губ срываются стоны каждый раз, когда Давид оказывается в Лали, одна его рука снова возвращается к груди, дразня соски, пока вторая проскальзывает между ног. И вот в этот раз он уже не дразнится. Два пальца ложатся на клитор и с легким нажимом ласкают его по кругу в достаточно быстром темпе. А губы… губы тоже заняты. На ней расцветает все больше темных меток, а сам Давид особенно низко стонет почти ей на ухо… По сути, он сейчас стимулирует все ее эрогенные зоны сразу. И Давид прекрасно знал, что для его особенно чувствительной сейчас жены это — слишком. Но он не останавливается. Только быстрее толкается в нее, чувствуя, насколько близок к финалу сам даже от самого знания, что ей с ним настолько хорошо… И тогда… это действительно случается. Лали вновь вскрикивает — только на этот раз громкий тоненький стон звучит прерывисто, потому что и для ее голосовых связок это все — тоже слишком. И ровно в тот же момент, когда она чувствует, как он изливается в нее, внутри подергиваясь самой головкой, сама его дорогая женушка… портит постельное белье, которое вообще-то только утром постелено и было. А ведь до Давида ее многие подружки, у которых был опыт, прям пугали, что секс с мужиками — такая себе практика, что самим с собой куда приятнее, и даже Адель, делясь собственными историями, говорила про важность некой физической совместимости… а ее младшей сестре пиздецки повезло выстрелить с первого же раза и первой же попытки. Даже когда Давид лишал ее девственности, она испытывала тянущую боль на входе исключительно в первые несколько мгновений — все потому, что он всегла предварительно доводил ее ласками и языка, и пальцев, и все тело нежил, и… стоило им близость познать, они очень долго не могли остановиться, устроив траходром… да на неделю практически. И не надоело до сих пор. Единственное табу — чертовы секс-игрушки, ибо пошутила Лали, дразнясь, про сатисфайер, а ее несчастный Давид чуть пердечный сриступ не словил, решив, что сделал ей неприятно, и вообще все было настолько плохо и кошмарно, что она больше не хочет ничего с ним… После этого они про всякие дополнения даже не говорили — да и зачем оно, блять, надо, когда в твоего мужика идеальный член, которому позавидует любой Чёрный Властелин?.. И умения. И знание ее тела. И он подходит ей по всем фронтам настолько, что… Лали и не представляла, что вообще отнесется к той категории девушек, что умеют, сука, сквиртить. — Я тебя люблю… — а теперь она и вовсе может только шептать, уронив голову лицом в подушку. — Боги, как же я тебя люблю… Так они и зависают, клубком сплетенных тел. И Давид только смеется, когда целует ее в шею, выдыхая принципиальное: — Нет, я сильнее… И когда эта сладкая истома немного отступает, а телу возвращается способность функционировать, Давид выходит из нее, чтобы вот такую, изнеженную и совсем поплывшую, поднять на руки и полноценно поцеловать, воркуя: — Что насчет ванны? Прям с пеной, по красоте… А я за это время перестелю постельное и к тебе присоединюсь… Ведь следующий день обещал быть даже тяжелее, чем этот. *** Глеб так и не понял, что именно произошло — он не мог знать про видение, пришедшее Лали, лишь мельком услышав про утечку газа, и сейчас… Он поехал с Серафимом. Все произошло слишком быстро, а потом, напротив, тянулось напряжено долго — Викторов и представить не мог, что когда-нибудь увидит столько каталок с трупами, мешков в оторванными обгоревшими конечностями, пострадавших людей, что, вероятно, останутся инвалидами… Эта картина намертво отпечаталась в сознании, она шокировала, раз за разом всплывая перед глазами, когда он прикрывал веки, даже всего на мгновение моргая, но все равно важнее всего для него сейчас было то, что… Серафим его, по сути, спас. То, как он несся, искал его, буквально выволок на улицу, это не могло не… не колоть, блять, сердце тысячей игл. Ведь сам Глеб даже и не подумал, например, о том, что мог оставить своего сына без отца. И мог лишь смотреть на трясущегося от накатившего от ужасного осознания Серафима и просто… Он и не понял, как податливо согласился поехать вместе с ним к нему. Сел с ним в его «бэху» буквально на автомате, как раньше, без лишних уговоров. Пялился глупенько совсем на Плаксу, пока тот, ворча, его пристегивал. И вот теперь… Глеб снова оказался в той самой квартире, которую всегда любил больше безликой и неуютной собственной — ведь именно эту прокуренную хату Серафима в панельке между Белорусской и Краснопресненской, практически около католического собора они, например, имела в виду в своём фите «Весна»… А Серафима все еще крупная дрожь колотит, пока Викторов, напротив, медленно приходит в себя. Сегодня он потерял всю свою группу, и все эти несчастные поклонники… Это же, блять, ненормально, да, что он все равно чувствует себя спокойно просто потому, что сейчас находится рядом со своим бывшим?.. — Сим… — вдруг подаёт голос Глеб и сам не понимает, что звучит еще более хрипло, чем обычно, и буквально собственный голос чужим кажется… — Сим… Они уже были в прихожей — Плакса только запер дверь. А Викторов, видя, как его трясёт, просто его зовет и зовет, пока… не подходит ближе, чтобы просто сгрести в охапку. Смерть была так близка. Из комнаты к ним выползают коты. Абиссинец Арсений и корниш-рекс Тимофей появились… Один как раз три года назад, второй — два. И это как бы хуевая идея — заводить питомцев, чтобы не ошизеть в опустевшей квартире совсем, потому что тогда у него была самая жесткая депрессия из всех, он не жрал нихуя, в душ не ходил, тупо, блять, овощем лежал, но… Наглые рожи были одной из причин, заставивших вернуться к жизни. Жрут, срут, орут, играют, нежиться лезут. Даром, что в итоге Серафим обзавелся всякими автокормушками, автопоилками и автолотками, чтобы забот было меньше. Глеба ни один уже не застал. Но сейчас все равно к нему поперлись, об ноги терлись… Пока злой папка не рыкнул глухо: — В пизду пошли. Мое. Оскорбленные животины линяют от греха подальше, а Серафим… Руки не расцепляет, но отстраняется так, чтобы иметь возможность Глебу в глаза посмотреть. Плакса ведь тоже насмотрелся сегодня. Кажется, мясо есть он больше в жизни не сможет, но сейчас чужие смерти так мразотно меркнут перед осознанием, что вот… Вот он. Впервые за три года — у него в квартире. Стоит, блять, обнимает и глазищами хлопает. А перед этим еще всякую хуйню нес там. Про ненависть, про то, что там мудаком его якобы считает. Но ведь… Серафим-то не считал. Пограничка в голове, наверное, считала — он не помнил, че пиздел, когда три года назад его всей толпой успокаивали сестры, но вряд ли что-то хорошее. Фазы обесценивания своего ФП, блять. Но сейчас… Одну руку он все-таки отрывает, но исключительно для того, чтобы почти невесомо погладить Глеба по щеке. У Серафима все еще тряслись руки. И если сначала это было от чистого, запоздало накатывающего ужаса, то сейчас скорее… От того, как внутри все трепетало и выкручивало. Ведь эти три года… они были ебанным адом, каждую минуту которого он ненавидел. Он даже в эту хату заходил каждый раз через силу. Иногда тупо в подъезде и стоял, просто… Как в «Жди меня дома». Я выдумал все до строчки, квартира стоит пустая. А сейчас… — Я тебя к батарее наручниками прицеплю… — как завороженный или просто оглушенный, шепчет Серафим. — Это если… опять от меня… по рехабам пойдешь… А так просто… не выпущу… Я тебя, блять, больше никуда в жизни не отпущу, понял? Никуда… и никогда… Все внутри аж вопило, требуя заткнуть ебало. У него там… семья может быть. Пиздюк вот, имени которого Серафим не знал… и знать и не хотел, признаться. Глеб вот ему шанс на нормальную жизнь давал, сто процентов, а Серафим сейчас эгоистично забирал его для обоих. Ведь… — Я не могу, — выдыхает Плакса совсем надтреснутым шепотом. Как будто огонь вообще все внутри выжег, уничтожил все границы, всю защиту, которую он себе возводил, оставляя только… вот эту безграничную тоску. И только Глебу Серафим вслух может признаться: — Я так больше не выдержу. И тогда просто… губами к его прижимается. В таком… не настойчивом, но совершенно отчаянном поцелуе. В душе не ебал, блять, может, ударит, может, нахуй пошлет, но просто… Знал, что если не попробует, то просто с ума сойдет. Но, вопреки собственным ожиданиям, никакого сопротивления он не встречает. Даже… напротив, блять. Глеб очень долго себя держал. Изводил себя все три года, с ума сходил, иногда позволяя уходить в тотальную самодеструкцию, употреблял больше обычного, чтобы просто не думать, не чувствовать, не быть собой… ведь и для него единственным человеком, что его понимал, был только Серафим. Он — единственный ребенок в семье, и ему эмоциональная близость периодами давалась тяжело. У самого Плаксы были Адель и Лали — по возрасту обе куда ближе младших Светы, Златы и Тани — и Глеб еще застал времена, когда Деля не была такой уж серьёзной и правильной, а Лалька импульсивно написывала в чат GSPD, что однажды станет его женой. С сестрами Серафим был близок, и Глеб это знал… Как знал и то, что, несмотря ни на что, никто не был им ближе, чем они друг для друга. Последние три года Викторов жил в чувством, чтобы от него кусок мяса выдрали, просто часть сердца отпилили, и… Такие раны ведь не зарастают — заново подобное просто не отрастишь и ничем, блять, не заменишь. А потом, после череды нервных и наркотических срывов, его стали регулярно прятать по рехабам, да. И это… было как будто даже немного лучше. В центрах реабилитации Глебу не давали телефон, лишали любых средств связи, и в такие моменты он не знал ни-че-го. Мир за стенами клиник просто словно вставал на паузу, было очень сложно осознавать, что где-то там все еще своим чередом продолжает течь река жизни… и Викторов концентрировался на других. Общался с другими пациентами, впитывал в себя их истории, но не только чтобы потом писать песни — Глеб просто, блять, продолжал прятаться от самого себя. Потому что найтись по-настоящему он без Серафима просто не мог. Была ли это тотальная созависимость? Было ли это нездорово? Вероятно, еще как. Но жалел ли об этом хоть кто-то? Едва ли. И сейчас Глеб впервые за чертовы три года чувствует себя дома, вот именно в этот самый момент, когда в ответ с чувством сминает губы Серафима своими. Сам не осознает что напористо к нему жмется, тесня к стене… и так к ней и просто-напросто прижимая спиной. Викторов был ниже Плаксы, но не слишком намного, и все равно этот контраст сейчас ощущается… весьма забавно — чертов биполярщик и сам никогда не мог предугадать момент, когда в нем вылезет какой-то конченный доминатор, а когда — тот самый чмоня, как его в свое время звала вся семейка Плакс, и даже тогда четырехлетняя Танюха… И все же, буквально на контрасте Глеб сейчас, прижимая Серафима к стене, ему в губы выдыхает такое значимое: — Прости меня, Сим. В моменте Плаксе вот хочется аж зарычать от досады. Ну вот он издевается или что? За что, блять, прощения просит? Они ведь… да оба отличились. Это вот в моменте кажется, что, ебать, ты-то такой белый и пушистый, а вот он — мразь такая, урод и вообще гандон. А когда потом, пока тонешь в депрессии, в памяти это все прокручиваешь, то думаешь… Ебанный, блять, кринж. Потому что в моменты, когда надо было просто выслушать, Серафим… не мог. У него просто не было никакого ресурса — это были мефедроновые времена, совпавшие с самым пиком бед с башкой. Он должен был быть рядом, но сам так тонул в этом ощущении внутренней пустоты, что… не мог. Когда, наверное, надо было пиздюлей раздать, чтобы не кайфовал со своих ебнутых маний, потому что ему не нужно творить какую-то дичь, чтобы оставаться для Серафима самым лучшим — он срывался, ссорился, права качал, претензии кидал. По сути-то, блять, оба отличились. Две максимально ментально нестабильные личности встретились, один словил на другом гиперфиксацию, начали отношения… Которые были созависимыми, ненормальными, да просто ебнутыми. Но ведь… все равно друг к другу возвращались. И даже вот сейчас… Три года, блять, прошло. Три года! А они все равно полетели друг к другу при первой же возможности, и… Нет, блять. Нет. Пусть он будет самым конченным человеком на всем свете, пусть, но Серафим просто… Не отпустит. Вообще. Никогда. Потому что в его жизни не было момента страшнее, чем пока он метался по закулисью, понимая, что вот сейчас этого дурачка может реально потерять. — Не прощу, — совсем хрипло откликается Серафим в итоге, расплываясь в совсем лукавой улыбке, — пока хуйню всякую несешь, что я там тебя ненавижу, мудаком считаю, прощения просишь, хотя моих проебов ничуть не меньше — точно нет. Но я просто напомню… Его аж мурашит в итоге самого просто от возможности… вот так вот свободно, как раньше, руки в его кудряшки запустить. И придвинуться еще ближе, при этом не целуя… Зато откровенно дразнясь: — Я вот считаю, что прощение надо не просить, а заслуживать. И в итоге… тут же и отстраняется, как ни в чем не бывало. И видно ж, блять, что выжидает, что ж Глеб теперь делать будет. А то… ебался там, блять, со всякими… Аж до детей дошел… А Викторов, прекрасно считав эту мысль, вдруг… просто ухмыляется одним уголком губ, хрипло вопрошая: — Что, решил поставить меня на колени?.. И специально оставляет секундую паузу ради интриги, чтобы по итогу… просто невозмутимо пожать плечами: — Ладно. Они же за годы отношений буквально, блять, все перепробовали — особенно под веществами. У них не было вот этих стереотипов дурацких, что обязательно кто-то выступает в гендерной роли «мужика», а кто-то отыгрывает капризную и податливую «бабу». Потому что отношения и любовь — это не спектакль, блять. Они оба любили доставлять друг другу удовольствие одинаково, и это не было ничем постыдным. И теперь Глеб вновь прижимает Серафима к стене, но в губы не целует — сразу переходит к шее с гораздо более настойчивыми поцелуями, чем до этого, ведя дорожку ниже и ниже до самых острых ключиц, выглядывающих из-под абсолютно классической для Плаксы майки… обводит языком кадык, ощущая, как тот ходуном ходит, когда Серафим шумно сглатывает, но все это — отвлекающий маневр, потому что руки в это время уже цепляли резинку его излюбленных адидасовских штанов… И в момент, когда Глеб забирается и под резинку белья… то он тут же практически рывком и на колени опускается, сразу спуская и штаны, и боксеры. И как же его мурашит, блять, когда он видит такой родной уже готовый к бою стояк. И вот Викторов смотрит на Плаксу снизу вверх все с той же нагловатой улыбочкой, когда едва ли не хрипит: — Вот по нему я особенно скучал, знаешь ли. Да — он специально выводит Серафима в ответ, но вообще-то говорить предельно серьёзно. Один любимый член стоит тысячи чужих безликий хуев и пезд. И нет, Глебу не стыдно. И Плаксе он тоже не дает даже в себя прийти — игриво проводит самым кончиком указательного пальца от основания до головке, довольно усмехаясь тому, как член в ответ реагирует легким подергиванием, а потом… он просто проводит головкой по своим губам, чтобы в следующую секунду… Немного отстраниться и со всем актерством отыграть озадаченность: — Что? Я же правильно тебя понял? А Серафиму просто… дурно, блять. В самом восхитительном смысле этого слова. И вот сейчас… из головы намертво вышибает и мысли о сегодняшней трагедии, и о ебучем сне, который не давал ему покоя все это время… Да и вообще обо всем. Кроме того, как не обкончаться, когда на него снизу вверх смотрят вот таким вот совершенно блядушным взглядом. Я помню каждое утро, твоя винтажная утварь вкупе с грязной посудой и блядской натурой, блять. — Ты б, блять… побоялся бы… А то я и… отомстить могу… — чуть бессвязно мычит Серафим, резко забыв вообще все слова сразу. Буквально перед каждым звуком приходилось… думать. — Я-то, знаешь ли, никого… не ебал… в отличие от некоторых… Ну вот, да, иногда все-таки случалось, что свидания не прерывались чисто на ресторанах, а заходили дальше. Очень редко, но да. На свою территорию Серафим никогда никого так и не пустил, потому что это… их квартира. У него даже некоторые шмотки Глеба тут остались. Он их и не стирал, просто чтобы… запах остался. И сам не таскал, хотя вот мог бы. Это вот тоже такой… локальный прикол на тему обмена вещами. «Три дня дождя» ведь появились благодаря Мукке — Глеб наслушался и восхитился. И на одно из первых выступлений он буквально содрал с Серафима его любимую толстовку со знаком анархии, чтобы петь в ней. Потому что постоянно с ним быть на сцене Серафим не мог, а вот так… как будто всегда рядом. Фанатов тогда знатно порвало, а он проторчал за кулисами, улыбаясь, как дурачок. И вот если со всякими левыми людьми дело доходило до кровати, то… Серафим съебывал вот тогда, слушая проклятия в свой адрес. Потому что все было не так. Не так целовали, не так трогали, не так ласкали — все, блять, не так было. А сейчас… как будто насильно выдранный кусок сердца наконец вернули на место, и теперь оно снова смогло полноценно биться. Вот сейчас все так, и реакции его говорили сами за себя — пришлось губу почти прокусить, чтобы вот не застонать в голос… просто от самого осознания… И ведь еще и опоры нихуя нет — пришлось в несчастную стенку вцепиться, но толку-то от этого… И вот тогда с языка само собой срывается вот это все еще дразнящее: — Блять, пожалуйста, родной… — Как он просит… — аж цокает языком Глеб. — Я ж не могу отказать… И теперь обхватывает ладонью член у самого основания, продолжая все равно дразнить самым наглым образом — просто ласково играться с уздечкой самым кончиком языка, едва ее задевая и при этом, блять, не разрывая ужасно развратного зрительного контакта. И только тогда, когда он доводит Серафима буквально до томного скулежа этого прокуренного голоса, и тот пытается инстинктивно зарыться пальцами в его кудряшки, словно бы желая попросить о большем, Глеб просто… Свободной рукой слегка бьет его по предплечью, заставляя ладонь убрать. Хочет сам контролировать ситуацию, пусть и стоит на коленях. Сегодня на волю все же вышел доминатор, а не чмоня, ага. И только потом, наигранно сдвинув брови и вздохнув, словно решил сжалиться, Викторов одним резким порывом просто… берет член в рот на всю длину. Спрятав зубы за губами, открывает рот особенно широко, позволяя головке упираться в обе щеки поочередно, но потом… опять выпускает член изо рта, намеренно обдавая его, уже мокрый от слюны, своим жарким дыханием. Проводит уже всей поверхностью языка по всей длине, вновь заглатывает, с силой втягивая щеки… И снова выпускает. — Так нормально заслуживаю?.. — шепчет он, вновь водя головкой по своей нижней губе. — Или я еще не прощен? Знаешь, я ведь могу и… побыть сегодня снизу. И смеётся все так же хрипло, все раздумывая — понятен ли Серафиму, кажется, улетевшему в иное измерение, такой очевидный намёк… Потому что и Глеб, и Серафим — оба про это самое все или ничего, блять. Никаких полумер. И надо было видеть, блять, вот взгляд совсем прихуевшего Плаксы в этот момент. Только что ж ему… вот прям прямым текстом сказал, что ни с кем не ебался все время с момента расставания. А что-то подсказывало, что этот, блять, альфа-самец тоже все это время ни под кого не ложился. Внутри все равно поднимается вот это вот ревностное, что, может быть, сам кого-то и ебал, типа прям из парней, что, вообще-то, ебать как неприятно, хотя и не неприятнее, чем наличие ребенка от другой женщины, но… Все равно ж доверяет. Сам же, блять, и предлагает. И вот тогда в дурную голову вдруг аж стреляет мысль… — Ты ж не знал… что я точно… буду… — протягивает Плакса, все еще не имея возможности нормально отдышаться. От таких-то, блять, предложений… и от языка его… и губ… и вообще, рта в целом… — Но как бы… не спорю, мог догадываться… Че, блять… мириться готовился, что ли?.. У него, блять, самым натуральным образом кружится голова. И Серафим все равно тянется, чтобы поднять не то что бы шибко упирающегося, но все еще слишком одетого Глеба, чтобы впиться в его губы самым жадным поцелуем, кусая нижнюю и прихватывая зубами язык… Шутка-минутка — только что сделал себе самоотсос, блять. — Блять, нахуй, пошли, — хрипит Серафим, кое-как отстраняясь, но исключительно для того, чтобы языком пройтись от сгиба шеи до самой мочки уха, прикусывая его. Всего бы, блять, облизал. Но раз сам доминатор жаждет, то кто он такой, чтобы отказывать… — А то я у стенки этой… ебнусь, нахуй… У него реально, блять, коленки тряслись. Но это все равно не мешает уволочь Глеба с собой в спальню, хотя процесс, конечно, идет гораздо дольше обычного — потому что сосались каждые полметра, тупо, ну… изголодавшись. И Серафим даже не удивляется, когда чувствует на языке солоноватый привкус чьей-то крови… Хуй, блять, поймешь только, чьей, настолько смешалось… да вообще все, блять. В спальне, естественно, традиционный срач, и Глебу еще только предстояло узреть этот ночной театр одного актера с кошмарами и криками, но сейчас… Вообще не до того. Потому Серафим Глеба на матрас едва не толкает, нависая над ним, потому что… Дорвался, блять. И вот теперь можно самому прижаться губами к чужой шее так, чтобы, сука, места живого на коже не осталось от засосов. Чтобы аж татухи с трудом было видно. Просто… территорию метил, ага. Кофта оверсайзная, которую Плакса уже решил спиздить себе, летит нахуй, и вот тогда… Зубы его с силой смыкаются на плече. Чтоб вот прям остался идеально круглый черный синяк. В наказание. И Серафим не может не заворчать: — Опять, блять, амнезия, что жрать надо? Ебанный пиздец, Глеб, ты хули отощал так… Но сам же, извиняясь, укус этот зализывает, зацеловывает плечи и ключицы, пока рукой лезет в штаны и белье. И вот только тогда, намеренно медленно оглаживая кончиками пальцев член, Серафим не может не усмехнуться: — Ебать как ты по мне соскучился-то… — Но потом все же, уже мягче, добавляет, хотя и не без подъебки: — Но вообще-то, больно может быть… Хотя, я, конечно, хуй знает… чем там некоторые занимались… Я-то чист, как монашка… — Эй!.. — смеётся Глеб, мгновенно возражая, дабы оправдать свое доброе имя. — Чтоб ты знал, в таком плане у меня после тебя никого не было!.. Да, он прекрасно понимал, что после трёх лет, блять, анального воздержания может быть, мягко говоря, немного некомфортно, но… схуяли бы его остановила какая-то боль, если речь идет о самой близкой из возможных близостей с любимым? Да поебать ему на тавтологию, он поэт. И потому сейчас сам хрипло стонет, толкаясь навстречу руке Серафима, буквально… изнемогая, блять. Его прикосновения одновременно ощущаются бесконечно ласково, но и чувственно, и… С ним все совсем не так, как было как было с другими всякими левыми людьми за прошедшие годы. Глеб, казалось, и так не помнил ни лиц, ни имен, ни звуков голосов, но сейчас все они разом стираются из его и без того дырявой памяти до конца — как взрывной волной, блять, ага. Все, что имеет значение — это Серафим, его губы и зубы на тощем теле Викторова, его руки, ласкающие член… — У тебя смазка-то есть? — и все же Глеб настаивает. — Ты смотри, окажется, что есть, я же не поверю, что это для дрочки, решу, что сам тут всю Москву в задницы пер… Да, ему тоже было ревниво. И Глеб не собирался этого скрывать, потому что тоже умел быть весьма вредным. И даже сейчас, когда двигает бедрами навстречу руке Плаксы, когда ластится вот так вот. Да, у него был секс в эти года. Ребенок, к счастью, один, но секса, возможно, было даже много. Но никто из них не ощущался так, что… да он даже от вот этих ласк обкончаться сейчас готов. — Ну хочешь, блять, масло подсолнечное с кухни притащу! — немедленно фыркает Серафим. — Раз ты, нахуй, смазку теперь отрицаешь, как явление, ага… А между прочим, была. И, между прочим, реально для, прости его папаша, который всех детей, кроме пока мелкой Таньки, заставлял исповедоваться за самоудовлетворение, дрочки. Потому что иногда было прям совсем тяжко. И вот тогда, блять, приходилось всякими развратами со своей рукой заниматься, но… — Чтоб ты, блять, знал, у меня буквально ни на кого, кроме тебя, не встает, — продолжает фыркать Плакса. — Вот буквально. И мне, чтобы хотя бы подрочить, три, нахуй, года приходилось про тебя, дурака, фантазировать развраты всякие, понял? А иначе нихуя. И вот он, блять, является, «ты мудаком меня считаешь?», да пошел ты нахуй с такими заявами, родной… Ну, тут уж, как бы, буквально. И параллельно со всем этим пиздежом от остатков одежды его и избавляет, не забывая зацеловывать, буквально зализывать каждый кусочек кожи, до которого только мог дотянуться. И самому, блять, не верится, что теперь на чуть смуглой коже черными пятнами горят именно его метки. Что реально, блять, слышит эти хриплые стоны, что опять может целовать… и реально не отпускать. Вообще. Никогда. — Че, блять, сразу сказать нечего? — довольно смеется Серафим. — Перевернись. И лучше, прости господи, раком-каком. Если что, отхуярить меня можешь, на чем свет стоит. А смазка, блять, тут же. В тумбочке, как будто они в каком-нибудь максимально ебнутом и конченном фанфике, где героям угрожает какая-нибудь смертельная опасность, а они такие «М-м-м, мы устроим траходром». Ну, и… Серафим реально не придумал места гениальнее. И сейчас он щедро льет себе чуть ли не полфлакона на пальцы, потому что… Да блять, он же… любит. Больше жизни своей, и больно делать не хотел, хотя и понимал, что ну вот сейчас иначе никак. Это ж, блять, как когда его старшим младшим сестрам… тоже кое-что, блять, рвали. Никак иначе. Но все равно Серафим сразу не лезет. На контрасте с тем, как воинственно они пиздели перед этим, он со всей нежность зацеловывает шею, плечи и спину, оставляя свои метки даже на лопатках, проводит языком по позвоночнику, свободной рукой медленно водя по члену. Отвлекал, блять. Как мог. Пока не… — Если че, тормози, — совершенно серьезно просит Серафим, начиная сначала с одного пальца. — Правда, бля, я серьезно. Если хуево будет. А сам-то, блять, наглядное подтверждение получает, что… Реально ни с кем вот так не ебался. Прям… чувствовалось… Как и самому, блять, Глебу. В один момент он сильно напрягается всем телом, но все равно шипит сквозь зубы: — Нормально все. Не больно, просто… отвык. Да, поначалу ощущается вот это… не самое приятное растягивание, но и Глеб проводит ту же, блять, аналогию — девчонки-то как-то терпят, а он че, сук, не сможет? Принцип-то все равно примерно один и тот же, хули. И вот когда он решает совсем немного… перетерпеть, то получается и расслабиться, сосредоточиться и на сладких ощущениях от дополнительных ласк члена, и вот тогда… Процесс идет лучше. Серафим двигает пальцем медленно, ласково, и спустя какое-то время Глеб понимает, что… двигает бедрами ему навстречу — в том же неспешном темпе. И постепенно, по нарастающей Викторов чувствует приятное тепло. Даже сам не осознает, что и без того искусанные губы покусывает еще сверху. — Добавляй, — на хриплом стоне просит Глеб. — Еще. И вот второй палец… ощущается уже гораздо проще. Легкие поцелуи во все точки, до каких Серафим только дотягивается, создают невероятный контраст в ощущениях, Глеба мурашит — сейчас хорошо и от них на коже, и от того, как Плакса гладит большим пальцем головку, и от ощущения его пальцев внутри него. — Знаешь… — и даже хрипло посмеяться удается. — А я, оказывается, по этому так скучал… — «Оказывается»? — немедленно цепляется Серафим, сам тихо смеясь. — Я не понял, блять, че за удивление в голосе?.. Ворчит, конечно, уже по традиции, но при этом — исключительно любовно, потому что по-другому вот с ним… да не умел, блять. И даже вот раньше, когда орал, едва не срывая голос, в моменты ссор, то это было от вот этой любви совершенно ебнутой, потому что… Самого хуевило. Вот каждый раз, когда чуть не передозы ловил, когда проебывался хуй пойми где, и приходилось чуть ли не все известные притоны Москвы переворачивать… И сейчас, блять, на контрасте с тем, как они расставались, Серафим опять заботится. С растяжкой не торопится, чтобы точно минимизировать все неприятные ощущения, и даже, блять, и до трех пальцев доходит. Потому что переживает, что пиздец, как будто в первый раз в жизни ебаться собрались. Иронично при этом, что по сути… вот в таком плане оба друг у друга первыми и были — совпало, блять, на осознание собственной бисексуальности. И это было весьма мемно, потому что еще, блять, было страшно неловко за все реакции, а еще теории-то — ну почти ноль, хотя при этом им было чутка попроще, потому что одного пола. И… И вот этот вот доминатор тогда обкончался, когда Серафим к нему просто в штаны залез. А сейчас, вон, ебите его, пожалуйста, он сам решил. И все равно, даже когда Серафим руку убирает, он просто… Тянется, чтобы губы его своими поймать. И вот тогда и позволяет себе выдохнуть полноценно: — Я тебя люблю. Пиздец, блять, ты не представляешь, как я тебя люблю. Просто… люблю, блять, все… А наглядны подтверждение того, что душа и тело Серафима Архиповича Плаксы были последние три года чисты, как слеза самого Иисуса — гандонов, блять, у него не водилось. И потом точно придется пиздовать в душ, если сил хватит, но сейчас… Пальцы он заменяет членом, добив, блять, многострадальную смазку. Дождалась своего часа… — Я у тебя потом на коленях прощения выпрошу, — клянется Серафим, сам губы кусая, чтобы на стоны не сорваться совсем. Ведь даже несмотря на то, что он знатно заморочился с растяжкой… Узко, блять. — И сам решишь, каким… образом… Доминатор мой, бля… И вот когда входит полностью, то двигаться опять не спешит. Руку на член возвращает, но ласкает уже ощутимо напористее — отвлекает и… привыкнуть дает. Только потом двигаться начинает, опять в шею целуя, и все заткнуться не может: — Люблю. Люблю-люблю-люблю… Ебать я тебя… заебу еще… Тоже типа… буквально. — Кто кого… заебет… — аж задыхается Глеб. — Я же тебе сказал… что это так сегодня… И намеренно не сразу отвечает на многочисленные признания в любви — и не потому, что не чувствует того же в ответ или сомневается. Нет, блять. Никогда. Просто в следующие мгновение он перехватывает свободную руку Серафима, чтобы ищут со прикусить костяшки его пальцев, и тогда уже… — Это я тебя люблю, дурак, — возражает он сквозь пиздецки тяжелее дыхание. — Я, блять, я… Стоило же прождать три абсолютно пустых года, чтобы вернуться в жизни друг друга так триумфально, а? И Глеб ведь спиздит, если скажет, что не надеялся, что сегодня Серафим окажется на фесте. Это было логично предположить — Викторов согласился на участие тогда, когда уже были заявлены и Лали с Давидом, и Русик, и Андрюха, и Федос — он-то не знал, что с последним Плакса разосрался. Он буквально шел в компанию, вечно его окружающую, просто так… надеялась именно. Хотел увидеть, хотел услышать, может, заговорить… А теперь его крайне чувственно ебали, блять. Ласкали член, толкались внутрь, и… вместе ощущения наваливались горячими волнами — своим членом Серафим достигал простаты, и вот этого чувства Глеб никогда не разделял ни с кем, кроме своего Плаксы. В голове у него сейчас — чисто белый шум, от удовольствия даже в ушах немного звенит, и… Он понимает, что близок, блять. Не так быстро, как в их первый раз, разумеется, но годы скучаний по Серафиму, который сейчас откровенно признался, что все это время только на него и дрочил, имеют… существенный вес. И в итоге, блять… Даже тут засинхронились. У Серафима вот тоже предательски в ушах звенит, потому что… в дело вмешалась не только физика, но и чувства. И вот когда все наконец, блять, сложилось… — Заебешь-заебешь, родной, не переживай… — хрипло смеется Серафим, продолжая беспорядочно мазать губами везде, куда дотягивался. — Вот че хочешь со мной делай… Прям… любимым-то все можно… И самого ноги-то, блять, не держат. Потому что оно все долбит разом — и пиздец какой стресс с его последствиями, и ебать какая разрядка, и вот это… чувство… любви. Любви, которую он три года старательно в себе загасить пытался, а сейчас просто поплыл. Так и завис, блять, пыхтя в плечо и все целуя, потому что разлепляться ебать как не хотелось. И сил не было. — С днем триумфального камбека Глебомукк, хуле… — смеется Серафим… Даже не догадываясь, какой пиздец их ждет уже очень скоро. *** Лали не могла этого объяснить — как, впрочем, и того, что привиделись ей на фесте. То, что она видела сейчас, отличалось от вчерашней трагедии, не было таким ярким, и это можно было бы перепутать с простым сном, если бы не этот замогильный холодок, из-за душка которого она и распахнула глаза этим утром. Чувство было… очень похожее. Сейчас Лали можно было спать только на боку, но она не жаловалась — и до беременности любила спать именно в таком положении, закинув ногу на любимого мужа, и вот сейчас, когда она аж вздрогнула, очнувшись, Давид, который просыпался от любого шороха, почувствовал это моментально, проснувшись следом. — Прости, пожалуйста, солнышко… — шепчет она, сонно потирая глаза, с которым именно муж так заботливо ночью смыл макияж. — Я не хотела тебя будить. Просто… кошмар приснился. Это было странно. Лали видела все очень мутно, но ей показалось, что она даже снова почувствовала запах дыма, горелой плоти и волос, услышала вопли агонии, смерти в огне… Кричал явно мужчина, и мельком она успела увидеть воск, растекающийся по ткани костюма, что, в свою очередь, поплавилась и припеклась к глубоким ожогам на коже… Наверное, в этом нет ничего необычного, да?.. Вчера все они пережили настоящий кошмар наяву, и кошмары уже ночные — прямое следствие шока. Психика справлялась, как могла, и тоже иногда могла трещать — особенно когда прошло еще настолько мало времени. Все эти жертвы, тела, как целые, так и нет, на каталках… А как же за своих Плакс перепугались родители!.. Агафоклия, в которую Лали и пошла огромными оленьими карими глазищами, была хорошей матерью и начала звонить всем детям моментально, как о бедствии объявили в срочных новостях. Когда Лали взяла трубку, подозвав к себе Серафима и Адель, она слышала, как на фоне плакала от испуга малышка Таня, напряженно перешептывались Злата и Света, и даже отец, священник Архип, как бы не злился на своих чад за исполняемые ими песни, тоже перехватил у жены телефон. Сейчас точно готовятся объявить траур минимум на несколько дней. С минутами молчания и прочим, а со дня на день проведут мемориальную службу на месте трагедии, где все выжившие артисты обязаны объявиться, как публичные личности, на выступлении которых все и случилось… Но контрой для Лали все еще был Давид. После вчерашней ночи мышцы приятно ныли, тело было максимально изнежено и покрыто следами его любви, которых прибавилось, когда он позже присоединился к ней в ванне с бомбочками, что они привезли в начала апреля из Японии… и сейчас Лали тоже придвигается ближе, пряча лицо у него в сгибе шеи… — Сон такой ужасный был… — бормочет она. — Мутный, но… реалистичный… ненавижу такие. — Как тогда, с маской? — совсем хрипло смеется Давид. — «Давид, дыши»… Нет, он давно привык к тому, что его прекрасная жена ночами может выдавать приколы еще хлеще, чем днем. До сих пор помнил, как в одну из первых совместных ночей, которая подразумевала под собой именно сон, а не что-то больше, Лали, смущаясь, призналась, что иногда «немножечко» разговаривает во сне… А уже через пару часов металась по кровати, пытаясь содрать что-то невидимое с его лица, и просила его дышать. Иногда Давид даже снимал их ночные диалоги, потому что изредка со спящей Лали даже получалось вести полноценные беседы. А чего стоила ее традиция всегда спать, когда они куда-то едут! Во время беременности Лали, как кошка, впала совсем в спячку. По просторам тик-тока гулял локальный мем «Куда он постоянно едет?» и «Почему она постоянно спит?», но… Сейчас спросонья Давид не сразу соображает, что Лали к нему жмется явно испуганная. И это заставляет его мгновенно раздуплиться окончательно, обнимая ее крепче и целуя в макушку. — Что такое? — немедленно интересуется он. — Кошмар? Ты знаешь, что я отъебашу все твои кошмары ногами… Она же что-то невнятно мявкает ему в шею, поскуливает, оплетая руками в ответ. Сон действительно был неприятный, но в объятиях живого и невредимого Давида Лали становилось проще дышать и просто… лучше. Ее самый прекрасный и заботливый муж рядом. Его не унесло никаким взрывом, его не поглотил огонь, все… хорошо. Но Лали, хоть у нее и практически исчез первичный токсикоз, все еще была очень чувствительно к запахам, и сейчас ноздри буквально забило вот этим запахом… Растопленный воск. Горелые волосы, ткань, плоть… и от этой отвратительной смеси ее немного мутит, но она находит в себе силы с Давидом поделиться: — Мне такая срань снилась. Просто… набор бессмысленных картинок и ощущений. Воняло всем… горелым. И просто… блин, фу… Сейчас Лали старается вспомнить те дыхательные техники, о которых говорила ей акушерка, когда они с Давидом ходили к ней на занятия, на которых их готовили к партнерским родам. Медленный вдох через нос, долгий выдох через рот, снова и снова… четыре счета при вдохе, шесть — при выдохе… Вот начальная техника, которая пригодится ей в самом начале схваток, которая и работает для расслабления и успокоения. И вдруг… Лали, инстинктивно положив руку на живот, что-то чувствует. Вообще-то дети начинают первые движения еще в первом триместре, но матери на таком маленьком сроке этого почувствовать неспособны, а вот первые осознанные движения плод совершает именно во втором, и сравнивают их с легким порханием. Конкретно толчки появятся в третьем триместре, но стресс может влиять не только на мать, но и на малыша, и сейчас… Лали не может этого объяснить, но она чувствует, словно их Серафим-младший, среагировав на ее тревожное дыхание, пытается свою маму успокоить — он точно будет настоящим мужчиной, каким является и его отец, и… Может, это звучит сентиментально, но Лали правда уверена, что… чувствует его душевную поддержку. Словно он ее переключает и отвлекает. — Давид, Давид!.. — пищит она, тут же хватая его за руку и прикладывая его теплую ладонь к своему животу вплотную — вот как раз там, где задралась пижамка, и… — Ты… ты чувствуешь?.. Движение совсем легкое, еле различимое, но ей же… не показалось?.. И сначала… ничего не происходит. Давид озадаченно перекладывает руку чуть левее, но он ничего не чувствует. И на несколько секунд даже теряется, не зная, что лучше сделать — сказать, что почувствовал, чтобы не расстраивать, или признаться честно, но при этом у него по лицу, как будто бы, все и так понятно. И вот тогда… Он чувствует. Такое легкое шевеление, буквально как дрожь под рукой. А потом оно повторяется, но уже чуть сильнее, как будто бы малыш вбрасывал что-то вроде: «Пап, ну ты чего, как мог сразу не почувствовать?». Или в каких-нибудь… более нецензурных формулировках. А то мало ли, вдруг это передастся с именем от будущего дяди… И сейчас Давид сам едва не пищит. Спустя какое-то время шевеления прекращаются, а он… Лали еще крепче к себе прижимает, беспорядочно зацеловывая лицо и реально почти вереща: — Почувствовал! Лаль, я почувствовал!.. В совокупности с тем, что после сна он звучал особенно хрипло, получилось прямо восхитительно, но в моменте… У него и у самого глаза на мокром месте стали. Нет, не разрыдался, к счастью, но… Само осознание, что их малыш — уже как бы и не прям малыш, а… почти с грейпфрут размером, между прочим!.. Или с маленький кабачок… А ведь Давид видел продолжение этой картинки. И от осознания того, что Лали родит буквально арбуз, ему становилось немного дурно. — Видишь, да?.. — ласково продолжает Давид. — Видишь? Все хорошо, это был просто дурацкий сон. А у нас… лучше всех. Лаль, он же прям… пошевелился!.. Даже я почувствовал… В вопросах беременности он становился страшно глупеньким и восторженным. И сейчас, оставляя на ее губах самый нежный поцелуй, Давид объявляет: — Так. Сейчас Давид Игоревич идет делать праздничный завтрак!.. И пускай кулинарные способности у него были такие себе, откровенно говоря, но его яичница с сердечком из вареной колбасы и надписью «С 8 марта» в свое время собрала кучу реакций на канале Лали!.. — Мы только за, солнышко, — мурлычет Лали, тихо смеясь в ответ — особенно вот с этой его довольной глупенькой улыбочки с очередным осознанием, что сейчас его любимая жена говорит не только от своего лица, но и от их малыша, которого он сейчас действительно по-настоящему почувствовал. А с едой-то было… сложно. Лали — пиздец какая сырная фанатка, особенно любила моцареллу, а ей запретили есть мягкие сыры, в том числе и фета, бри, камамбер… Разумеется, что-то сырое из мяса и рыбы она не ела и так, хотя и любила стейки с кровью и суши, но вот продукты с высоким содержанием специй, соли и жира тоже пришлось исключить, как и фастфуд, полуфабрикаты, копчености, консервы… И яйца всмятку нельзя… А ее ведь периодами тянуло!.. Никакой горчицы, розмарина и даже любимой корицы… Грибы даже, блять… Оставались только молочные, разумеется, пастеризованные продукты, всякие йогурты и творожки, мясо птицы, бобовые, овощи, фрукты и ягоды, богатые клетчаткой, каши… К счастью, можно было получать углеводы из разных паст твердых сортов, и Лали регулярно выпрашивала у Давида ужины, как у Леди и Бродяги. Жиры она могла получать из лосося и авокадо, а еще орехов. На самом деле, при ее абсолютно идеальном ходе беременности врач все же разрешила иногда баловать себя и жареным, но Лали слишком переживала, чтобы малыш не получал ничего вредного и, хоть и страдала периодами, старалась соблюдать все рекомендации. И они с Давидом уже договорились, что, как только она родит и откормит ребёнка, они скупят ей всю возможную продукцию любимого Ростикса… И сейчас, нацеловавшись и нанежившись, они все же поднимаются из постели, готовые идти на кухню… когда Лали берет в руки телефон, всю ночь проработавший на беззвучном. И там… У их семьи было очень много чатов. Самым секретным из всех был чат на троих старших Плакс — Лали, Адель и Серафима, но первой было поебать, она добавила туда и Давида, тем самым немного смутив сестру так, словно та писала там что-то страшное и личное. Еще был чат чисто на детей Плакс, включая Злату и Свету, но пока без Тани, у которой еще не было своего телефона из-за запрета Архипа Христосовича, а еще был такой же с обоими родителями, и… совсем расширенный и благодаря этому самый тихий чат, в котором были… представители семьи Щиборщ. Обычно Лали игнорировала сообщения оттуда, если писали Оля или Камила, но в этот раз их скопилось… многовато. И теперь, тяжело вздохнув, она чат открывает, видя, что началось бурное обсуждение с некого голосового именно от Камилы, и… на свой страх и риск Лали его включила. Камила ревела. Прям навзрыд, взахлеб и просто пиздецово, что в итоге слова было разобрать тяжело… но под самый конец она кое-как смогла сформулировать хоть одну более-менее четкую мысль. «Юра… Юра умер…». — А Юра — это кто?.. — озадаченно переспрашивает Лали у Давида, случайно вспомнив такую же фразу из своих любимых «Ранеток», ну и… сериал что ли эта пизда смотрела, а поделиться не с кем?.. И только потом… — Блять… — шепчет Лали, чудом неуклюже не осев обратно на кровать — муж помог удержать равновесие, ведь дальше… Шло еще одно голосовое, в котором Камила говорила уже чуть четче: «Он сгорел». И уже ниже простыми сообщениями Оля поясняла, что виной тому стали… свечи. Лали снова ощутила, как в нос ударил запах плавящегося воска. *** Легкий ветерок развивает светлые волосы. Она — девушка из очень строгой семьи, которая уже хранила в себе самый страшный секрет. Но сейчас… все могло разрешиться? Ведь ее любимый сейчас стоит перед ней на одном колене, а его кольцо… Камень в нем маленький, но для нее он ценнее самых огромных бриллиантов. И все хорошо. Она чувствовала, что они ждут дочь. Это будет самая прекрасная девочка, папина принцесса. Да, они будут строги, как были строги с ними, но… У них будет семья. Самая настоящая семья, и они так любят друг друга, у них еще вся жизнь впереди… Была. Ее мечты разбиваются точно так же, как и стеклянный пол ресторана «Седьмое небо». Часть людей уносит сразу вниз, иные гибнут на балках, держащих заведение на такой высоте. Она ничего не понимает, просто не осознает, только чувствует этот металлический привкус чужой крови на губах. Те, кому повезло стоять на более твердой поверхности, бросаются к лифту, кричат, затаптывают друг друга, ведь… Один не самый вместительный лифт не мог увезти всех собравшихся на открытии гостей разом. Это была борьба не на жизнь, а на смерть. Но для нее вся жизнь уже закончилась. Она так и сидит, свесившись над бездной, смотря… на него. Весь смысл ее жизни сейчас был распят на металлических штырях, подобно… самому Иисусу… Давка. Огонь. Чужие крики. Кровь. Это все смешивается в единый поток, в котором для нее больше ничего не имеет смысла. В этой череде ярких вспышек сложно разобрать хоть что-то, но… она все равно кричит, когда сама летит в пропасть. Это чисто инстинктивное, но она ведь не хочет жить, она не сможет смотреть в глаза своей дочери, видя сходство с ним, она не сможет… Потом она уже не кричит. Сложно кричать, когда деревянная балка через рот пробивает ее голову насквозь. … А вот в реальности Серафим кричит. Он орет, едва не срывая голос, мечется по кровати, запутавшись в одеяле. Он не осознает грани между реальностью и очередным кошмаром, он не понимает нихуя, только… чувствует боль. Боль в голове, боль во всем теле, боль в душе, больбольболь… Плакса затихает только тогда, когда его сгребают в охапку, намертво прижимая к себе. И в этот момент Серафиму в нос бьет родной запах сигарет Глеба, он чувствует его руки и… осознает. Он вспоминает, что сейчас не один. Они теперь вместе, Глеб снова рядом, все хорошо. Глеб. Все хорошо. Он живой. И Серафим тоже живой. А она вот неживая. — Глеб… — выдыхает Серафим, уткнувшись носом в им же ночью разукрашенную шею. А пересохшие губы с трудом разлепляются, и в головах такая каша… — Глеб, родной… Прости, я не… блять, прости… Раздуплись, блять. Раздуплись. Это просто опять этот ебнутый сон, это просто опять он… — Эй-эй-эй, ты чего… — тут же прижимает его к себе сильнее Викторов, зарываясь пальцами в кудряшки своего Плаксы и целуя его в взмокший от кошмарного сна висок. — За что ты извиняешься?.. Все хорошо, родной мой… Насколько это возможно, блять, когда вы оказались единственными выжившими в масштабной трагедии, в которой… До Глеба только сейчас доходит еще одно важное осознание. Он был фронтменом своей группы и должен был, о них позаботиться, даже если большую часть времени это им приходилось заботиться о нем, особенно Луке, и… Викторов, блять, не помнит их вчера в числа спасшихся. Он сам так оглушенно вцепился в Серафима, что толком ничего не осознавал, запомнил только Лали с Давидом, Андрея с Адель, потому что Плаксы находились рядом, когда говорили по телефону со своими родителями, а остальные… сколько народу выжило?.. И, блять, нет… среди них точно не было его группы… И сейчас Серафим кричал так истошно, явно не мог прогнать какое-то ужасающее наваждение, и Глеб его тянет к себе совсем близко, стараясь успокоить, когда самого… начинает бить крупной дрожью. И все равно… Как бы это гадко ни звучало, если бы пришлось выбирать… поступил бы он иначе? Подверг бы Плаксу опасности? Ведь если бы сам он побежал за своей группой, Серафим бы его одного не оставил, ринулся бы следом, и тогда… могло бы случиться страшное. Глеб никогда не боялся своей смерти, что, даже еще не зная, доказал в видении Лали, но Серафим… Он бы этого не пережил. Он совсем ужасный и гадкий человек, да?.. — Все хорошо… — продолжает попытки утешить Глеб, которому, признаться, не очень приятно и удобно сидеть. — Хорошо… Навязчивая пизда за последнее время знатно заебала своей смертью. Даже несмотря на то, что сон этот снился постоянно, пугал он каждый раз все равно, как в первый, но Серафим уже успел выучить порядок смертей. Последней всегда оставалась эта девка и совсем мелкий пацан возраста Таньки, у которого мать, как Плакса понял, была в «Седьмом небе» певицей. Когда начался пожар, она спрятала его в ящике для инструментов, и так они с этой несчастной невестой оставались последними. А потом ресторан начинал падать, и он уже не знал, что случилось с пацаном, потому что девку эту насаживало на балку, и на этом сон заканчивался. Но… сейчас этот ебучий кошмар идет нахуй. И теперь Серафим, хоть и совсем охрипше, но всё-таки протестующе мычит в руках Глеба, выворачиваясь, чтобы заставить его лечь обратно. — Куда подорвался-то… — ворчит Плакса. — У тебя сегодня постельный режим, дорогой, после развратов-то… На крайняк, я все еще могу потаскать на ручках, епта, че тут в тебе таскать-то… Но попытка поговорить о вещах обыденных терпит провал, и сейчас он просто устраивается рядом, шумно выдыхая, потому что… Обычно в семье бытовало мнение, что у них с Лали одна извилина на двоих. И было очень смешно узнавать уже потом, что всякие депровайбы, а иногда и хорни-вайбы, они ловили одновременно, даже уже когда не жили вместе. Но при этом… Серафим считал, что у него извилины в голове аж две. Одна парная с Лали, вторая — с Глебом. Этого-то дурачка он тоже… аж телепатически понимал. И сейчас, относительно приводя кашу в голове в порядок, Серафим над Глебом нависает, чтобы с мрачной решимостью выдохнуть: — Меня вини, понял? Меня. Ты вообще не причем. Ты даже про это Лалькино видение не знал, а я их видел. Рявкнул, чтобы съебывали, но кто ж меня, блять, послушал-то… А я не стал… — Как же мразотно звучит-то. — Не стал тратить время, потому что знал, что либо я вывожу трех упирающихся дуриков, либо спасаю тебя. И… И ведь, как только они покинули площадку, взрыв произошел. Если бы потратил время на объяснения, на попытки увести, чтобы успеть спасти всех… Это Глеб пошел за ним вообще без вопросов, а остальные… Они бы не успели. Скорее всего, где-нибудь у выхода их бы и зацепило. И какое значение в итоге имели все, когда на другой чаше весов была жизнь одного? — Я виноват. Не ты. Так что даже не думай про такое, а то… — А сейчас будет очень страшная угроза. — Укушу, блять, епта. Ему… жаль. Всех, кто погиб. Ребят, которых он знал лично, которые были хорошими, которые заслужили жить дальше. Но… совсем мразотно было бы, если бы Серафим сказал, что хотя ему и жаль, он… не жалеет? — Да, да, я просто… — сбивчиво аж шепчет Глеб, подползая к Серафиму так, чтобы на него практически залезть. — Дело и не в вине, просто… это тяжело. Теперь лейбл, вероятно, будет требовать от него все эти панихиды, присутствие на каждой, комментарии… а на самом деле Викторову хотелось просто навсегда остаться в объятиях Плаксы, в безопасности. Как можно дальше от всего остального мира, чтобы вот вообще никого, кроме него, не видеть и не слышать. Телефон Глеб просто отключил еще ночью, когда маякнул всем нужным людям, включая семью, менеджера и, блять, Владу, которая буквально вынесла их чат, что жив. И включать его обратно… совсем не хотелось. Хотелось вот в этот сладкий эскапизм, в котором у него ноет, сука, зад, а не в реальность, в которой погибло… наверное, человек триста, да? Включая тех, кого он знал и любил как друзей и коллег. А сколько еще пострадавших… Лейбл точно потребует, чтобы выжившие скооперировались, толкнули какую-нибудь слезливую речь, открыли фонд… И если последнее еще можно сделать дистанционно, то остальное… — Нахуй, — отмахивается Глеб. — Нахуй это все, мы же… мы вместе сейчас, наконец-то, и… Сим, ты сам-то как?.. Что тебе снилось?.. — Да типа… Я не знаю, это опять какие-то СДВГшно-пограничные приколы пришли или что… — вздыхает Серафим, потянувшись, чтобы мазнуть губами по его линии челюсти. Опять подовольничал на тему собственных же засосов. — Но так уже… с месяц, что ли. И фишка в том, что к своему психиатру — единственному, кто мог выписать что-то реально рабочее, чтобы вырубало без снов даже его вечно беспокойный мозг, а не просто травки-муравки — Серафим не ходил. Как бы надо было, но как бы… Реально лишних денег у него не было. Потому что хата — все еще съемная, а еще висел кредит, а еще ебучий пятнадцатый айфон опять помирал, а еще в выборе между собственной менталкой и нормальным подарком на тридцатидвухлетие любимому зятю (и единственному, на минуточку) Серафим выбрал квадроцикл для Давида… А еще он недавно разорился на участок, и на нем все еще нихуя не было, но… участок же!.. Они с Давидом уже решили, что к старости купят себе дачу на две семьи, и как бы тогда Серафим просто поддакивал на эту тему… Но теперь-то у него реально семья под боком, и пусть терпит, что кое-кого стрельнуло на дедовской режим, и ему уже и на рыбалку надо, и по грибы в какие-нибудь питерские болота… В конце концов, Лали тоже уже заикалась, что ей срочно нужны теплицы для домашней клубники… — Ебнутейший сон. Типа это прям Останкинская башня, «Седьмое небо» ебанное. И типа какая-то туса с вайбами шестидесятых, скорее всего, на открытие еще, а потом типа пол рушится, огонь начинается, все падают, кровища, мясо… Короче, ну ты понял. — И сам же, извиняясь, тянется теперь уже полноценно поцеловать в губы. Чтобы не триггерить. — И я просыпаюсь на моменте, когда эта пизда падает с высоты башни на какое-то дерево острое. Но фишка в том, что я почекал, никакой катастрофы в Останкино не было. Ну типа таких масштабов. Вроде ее закрывали ненадолго на какие-то проверки, но не более. И… И тут тишину разрывает ор его телефона. У несчастного айфона, побывавшего уже во всех сервисах мира, барахлили динамики, поэтому он-то орал во всю мощь своей глотки, то вообще был еле слышен. На шум пришедшего сообщения в комнату забираются коты, и если ворчливый Тимофей еще держится в сторонке, явно охуевая, что левый мужик с ними остался, то Арсений со всей бесцеремонностью абиссинской натуры, пока основной хозяин отползает к телефону, лезет к Глебу в лицо целоваться. — Да съеби ты нахуй, человек, я-то еще не нацеловался! — ворчит Серафим. — Бля, извини, я тоже хотел выключить, но сам знаешь, если мама до меня не дозвонится, она меня ссаными тряпками отхуярит… При этом с мамой он ссорился очень редко. Единственное, что Агафоклия Аввакумовна не могла простить — это мефедроновые времена. И иногда слишком задалбывала вопросами про то, как давно он был у психиатра, но… Пока батя до сих пор орал, что сын стал позором семьи, мама после его каминг-аута честно сказала, что ей плевать, живет он с мужчиной или с женщиной, главное, чтобы был счастлив, все. И скорее всего, Глеб еще тоже отхватит пиздюлей, но Серафим мимолетом подумал, что мама точно будет рада, когда он скажет, что они помирились… А потом открывает чат. Вот этот вот, большой, с супной частью их огромной семьи. Последним явно писал Давид с телефона Лали — слишком серьезно звучал вопрос, как это вообще произошло и что случилось. И совсем ошалелый Серафим не сразу вдупляет, что вообще случилось, какой нахуй Юра… пока тоже не врубает голосовое от Камилы. В итоге Серафим несчастный айфон от себя просто и отшвыривает. Кузина продолжает выть белугой, что мужик ее пал жертвой свечки, а сам Плакса… снова ластится к Глебу, сгребая его в охапку. Они-то типа… ну, в мефедроновые времена даже дружили. У него был фит с Юрцом, а еще у них был тройной чисто с Глебом. А теперь… prayingforangel реально отлетел молиться ангелам. А единственное, что не мог понять Серафим: — Как, блять, здоровый мужик мог помереть от свечки?.. А свечек-то… было много. *** Это случилось ночью. Их допросили раньше всех — Юра пролез, потому что надо было еще успеть на студию. Поэтому из огня… он буквально попал в полымя. Плюс иметь девушку-дизайнера — у тебя всегда есть пиздатые концепции для альбомов. И в этот раз идея промо альбома «Любовь побеждает смерть» тоже принадлежала Камиле. Ради этого им пришлось расплавить дохуя воска, чтобы на его единственном дорогущем пиджаке изобразить силуэт крыльев. Юрец считал, что это его тема, и потому, когда Серафим выпустил одноименную песню, он страшно на него обиделся… Плакса, правда, даже не заметил, но поебать. Чтобы дополнить образ, сейчас сама же Камила цепляла ему на восковые наплечники свечи разного размера — от больших, почти церковных, до самых маленьких. По ее задумке, на коротком видео они должны были гореть, а потом она бы сама вышла в кадр в легком полумраке, чтобы красиво их задуть… Юра Камилу за такое даже почти любил. Конечно, она не сравнится с его Алей-Аленой, но они обе были блондинками, и на безрыбье и рак был рыбой. А самое главное — она прощала, если иногда, забывшись, Юра во время секса называл ее не тем именем. А ему и лучше. Он мог… представлять. Но сейчас, пока Камила щелкала зажигалкой в опасной близости от его уха, Сологубову было… некомфортно, что пиздец. Он слышал тонкий треск пламени и все никак не мог перестать думать о том, что в этой студии даже не было огнетушителя. Но это был какой-то знакомый Камилы, она клялась, что все будет хорошо… — Ты уверена? — очевидно, нервозно переспрашивает Юра в сотый раз. — Я не планирую сегодня становиться шашлыком. Свечки не наебнутся? — Ничего не наебнется! — клянется Щиборщ. — Я все продумала! Ты мне не доверяешь что ли? Камила даже оскорбилась — она же пиздатый дизайнер, предусмотревший любые препятствия! Она и окно закрыла, чтобы ветер не дул, и пламя выглядело ровным на фотках и видео, и вообще… что может пойти не так, если быть аккуратными? И сейчас Камиле от обиды хотелось огрызнуться, что с его кожисто-мясистым лицом даже огонь не справится, но… сцепив зубы, Щиборщ отошла в сторону, чтобы взять в руки камеру и поставить на штатив — снимают ли они все это просто сами, без чьей-либо помощи… даром, что в дешманской студии ее знакомого, в которой не было не только огнетушителя, но и детекторов дыма, и вот этих вертушек с водой, что тоже должны пламя гасить… И окна закрывались хуево, блять. Но Камила же все учла!.. Кроме вмешательства самой Смерти, что сейчас точно смачно уссывалась со смеху от их тупости. В ту же ночь, что и фест! Умора же… И вот очередей поток осеннего ветра чуть толкает плохо закрытое окно, на подоконнике перед которым лежала сумочка Камилы. Та опрокидывается, и из нее вываливается половина содержимого… ключи, зарядка для телефона, косметичка и… бутылек с ацетоном для снятия лака с ногтей — Камила не могла позволить себе салонный маникюр, а Юра не спешил его ей оплачивать. — Черт-черт-черт!.. — ругается Щиборщ, первым делом подбегая к своим вещам, чтобы поднять именно зарядку для телефона — плевать ей, что ацетон вытек, у нее нет лишних денег купить новый провод для айфона!.. —Юр, стой как стоишь! Не оборачивайся, чтобы свечи не шатались!.. Лужица растекается не вширь, в именно тоненьким ручейком тянется точно под ноги Сологубова — всему виной вмятина в линолеуме… А пока Камила собирает свою несчастную косметичку, чтобы сложить обратно в паленую сумку от якобы Прада… Окно распахивается окончательно — аж рама дрожит. И вот тогда Юра, в напряжении не оборачивающийся, вздрагивает, роняя с плеча одну из свечей… пламя которой мгновенно поджигает ацетон, тут же поднимаясь по его штанине вверх… И сначала Юра даже не осознает. Ему просто начинает нестерпимо пасти горелым, а когда он опускает голову… Кажется, что это не с ним. Кажется, что это не его нога сейчас полыхает хлеще самого яркого факела. А потом приходит боль. Юра орет во всю глотку, ощущая, как пламя сжирает ткань брюк. Оно прожигает дыры, сжирая кожу, а оставшуюся часть… буквально приваривает к ней. Юра орет, дурея от боли, пока его нога прожаривается до хрустящей корочки… Которая так легко крошится, открывая доступ к плоти. Пламя жрет мясо, жрет все на своем пути, а Юра орет, в истерике дергая ногой… разбрызгивая во все стороны ацетон, роняя свечки с плеч… Воск на его спине вдруг становится нестерпимо горячим, снова плавясь. Юра визжит. Он пытается стянуть с себя пиджак, но его истеричные движения только разжигают огонь сильнее. Одна из свечек, падая, цепляется за воск на пиджаке, и ее пламя перекидывается на его ткань… Юра орет. Он дуреет от боли, орет, срывая глотку, и в припадке пытается смахнуть с себя пламя. Он горит заживо, в воздухе нестерпимо пасет мясом и горелой тканью, а его нога… Он не может стоять. Она подкашивается, и Юра неуклюже заваливается на спину, катаясь по полу, пытаясь еще сделать хоть что-то. Ведь Камила не слышала его мольбы. Она только бестолково бегала рядом, рыдая, пока Юра медленно умирал. Его голова попадает четко в лужицу ацетона. Выкрашенные в черно-белый волосы вспыхивают мгновенно, как пух на одуванчике, и этот запах… А Юра орет еще тоньше. Ведь с ноги пламя уже дошло до самого драгоценного — до паха, и ему так больно, так больно… — Помоги! — орет он дурниной, закашливаясь от боли и запаха собственной горелой плоти. — Помоги, помоги, помо… А-а-а-а!!! Пламя не затухает от его попыток сбить его. Напротив, оно разгорается лишь сильнее, и вот плавятся пуговицы его пиджака, прикипает к груди огромный крест, который Юра таскал, явно копируя Серафима. И тогда… Камила помогает. Не имея никакой другой жидкости, она поднимает с пола бутылек ацетона, в котором еще осталось слишком много содержимого и… Просто выливает все в сторону Юры, искренне уверенная, что его спасает. За треском вспыхнувшего с новой силой огня тонет даже его крик. И тогда начинает загораться все вокруг — брызги от ацетона попали и Камиле на юбку, и лишь теперь до нее доходит, что… это не совсем та жидкость, которой можно огонь потушить. Она и сама визжит от ужаса, видя, как даже толстая бронированная кожа у Юры на лице лопается, обнажая белые кости черепа, а он все еще истошно орет, брыкается, визжит, вопит… Щиборщ не может его спасти. Не может помочь. Она лишь… зажав уши обеими руками и жмурясь, просто… сбегает. Бежит на ночную улицу, на которой нет людей от слова совсем, и никто не может услышать ее вопли о помощи. А огонь в студии в это время расползается по линолеум, по стенам, выкрашенным легко воспламеняемой дешевой краской. Камила вспоминает, что в кармане ее ветровки лежит телефон, и она достает его, чтобы вызвать спасателей, когда… Стекла огонь выносит вместе с деревянными рамами. Осколки попадают Щиборщ на лицо, оставляя мелкие ранки, и… Спасать там уже нечего.