Тьма фонаря

Нод-Край дышал тревогой. Ночь здесь никогда не была по-настоящему тёмной — воздух светился странным, тускло-фиолетовым свечением, словно сама земля источала гниющую силу Бездны. Кирилл уже привык к этому фону: к шёпотам, к дрожащему туману, к скрежету, что доносился из глубины трещин. Его фонарь освещал путь мягким синим светом. На первый взгляд — обычный светильник, но Кирилл давно знал, что он хранит в себе нечто большее. Внутри него билось сердце. Не его собственное, а чужое — то самое, что связывало его с существом, которого он предпочёл бы никогда больше не видеть. Шаги отдавались эхом. Кирилл шёл по маршруту, обводя взглядом пустынную местность. Обходы стали частью его жизни — обязанность и проклятие. Там, где начинала собираться сила Бездны, могла зародиться Дикая Охота. И именно он должен был первым заметить признаки. Фонарь в его руке дрогнул. Сначала легко, почти незаметно, словно лёгкий удар сердца. Кирилл остановился, нахмурился, вслушался в ночную тишину. Секунда — и фонарь снова толкнул ладонь изнутри, сильнее. Пульс. Живой, чужой, слишком знакомый. — Чёрт… — выдохнул он сквозь зубы. Это ощущение он знал до тошноты. Слишком много раз оно разрывала его изнутри, оставляло следы на теле, следы, которые он потом безуспешно пытался скрыть. Свет фонаря вспыхнул, ослепляя. Кирилл зажмурился, прикрыл глаза рукой, и в тот же миг воздух перед ним начал густеть. Туман собрался в плотные клубы, из которых проступил силуэт. Высокий. Знакомый. Серебряные волосы упали на плечи, красный плащ затрепетал от ветра, а малиновые глаза сверкнули хищным огнём. Он возник не как человек, а как воплощение чужой воли, тянущееся к своей утраченной сути. — Ты… — голос Кирилла дрогнул, но он тут же взял себя в руки. — Долго тебя не было. Силуэт окончательно обрёл форму. Рери шагнул вперёд, и земля под ногами будто содрогнулась. Разница в росте ощущалась сразу: Кирилл, привыкший стоять прямо, вынужден был задирать голову, чтобы встретить его взгляд. Рери усмехнулся. — Ты скучал. — Скучал? — Кирилл усмехнулся в ответ, но усмешка вышла напряжённой. — Не льсти себе. — Твоё тело скучало. — Голос Рери был низким, с хрипотцой, тянущимся эхом. — Оно всегда скучает по моим меткам. Сердце Кирилла предательски ударило чаще, и он сжал фонарь сильнее. — Ты ошибаешься. — Я никогда не ошибаюсь, — спокойно сказал Рери и приблизился так, что между ними остался один шаг. — Моё сердце в твоём фонаре. А значит, и ты сам — мой. Кирилл выпрямился, заставляя себя держать взгляд ровно. — Я не твоя собственность. — Разве? — Рери поднял руку, и пальцы почти коснулись его горла. — Сколько раз ты говорил это… и каждый раз твои слова тонули под моими зубами. Кирилл резко отступил, но Рери переместился быстрее. В одно мгновение ладонь сомкнулась на его шее, вдавливая в ближайший каменный обломок. Холодная поверхность прижалась к спине, а сильные пальцы перекрыли дыхание. Воздух вырвался из груди с хрипом. Кирилл схватился за его запястье, но не смог ни оттолкнуть, ни ослабить хватку. — Отпусти, — прохрипел он. Рери наклонился так близко, что дыхание касалось его щеки. — Зачем? Ты ведь этого ждал. Кирилл из последних сил изогнул губы в усмешке, даже задыхаясь. — Ты слишком высокого мнения о себе. Улыбка Рери стала острее, как клинок. Его клыки блеснули в полумраке, и в следующий миг он впился в шею Кирилла. Боль была резкой, мгновенной, но вместе с ней пришёл жар, от которого дрогнули ноги. Тёплая кровь потекла по коже, Рери поймал её губами и медленно провёл языком по алой полосе. — Теперь снова помечен, — произнёс он низко. — Чтобы каждый знал: ты принадлежишь мне. Кирилл задыхался, но даже так смог усмехнуться сквозь боль и стон. — Метки смываются. Рери сжал горло сильнее, лишая его последних глотков воздуха. — Не эти. Кирилл выгнулся, дыхание сбилось окончательно. В глазах застыл вызов — упрямый, дерзкий, но в нём горел огонь, который Рери жаждал ломать снова и снова. Рери держал его крепко, не давая ни вдохнуть, ни вырваться. Кирилл чувствовал, как сильные пальцы сжимают шею, лишая его воздуха, и каждая секунда этой пытки лишь подчёркивала разницу в их силах. — Сколько бы ты ни хорохорился, — Рери склонился ближе, его слова скользнули по коже горячим шёпотом, — каждый твой вдох под моим контролем. Кирилл закашлялся, хватая ртом воздух, но даже в этом состоянии ухмыльнулся: — И всё же я дышу. Значит, не всё зависит от тебя. Усмехнувшись, Рери резко толкнул его вниз. Камень под ногами хрустнул, и Кирилл оказался на коленях перед ним. Попытка подняться — и тут же пальцы Рери впились в его волосы, удерживая голову наклонённой. — Вот так, — хрипло сказал он. — Где твоё остроумие теперь? Кирилл дёрнулся, но хватка на волосах была неумолимой. Он прикусил губу, чувствуя, как по шее стекает кровь от свежего укуса. — Думал, заставишь меня молчать? — выдавил он с насмешкой. — Я не заставляю, — Рери потянул волосы сильнее, склоняя его лицо ниже. — Я забираю. Его движения были грубыми, властными, каждое — как приговор. Кирилл задыхался, слова прерывались, превращаясь в хриплые звуки, которые Рери отнимал у него один за другим. Горло горело, дыхание сбивалось, а тело само знало: это уже было раньше. И снова повторялось. — Ты сам позволил мне это, — произнёс Рери, держа его голову так, что сопротивление стало невозможным. — Раз за разом. Кирилл сжал кулаки, ногти впились в ладони. Унижение било сильнее, чем боль, но жар внутри предательски вспыхивал всё ярче. — Ты... — слова сорвались на хрип. — Ты больной ублюдок. — Возможно, — согласился Рери, с наслаждением вдыхая его прерывистое дыхание. — Но ты снова на коленях. И это — правда. Фонарь рядом мерцал всё сильнее, его пульс сливался с бешеным ритмом сердца Кирилла. Между ними не было случайности — только неизбежность. Кирилл попытался поднять голову, но Рери не дал. Пальцы вцепились в волосы, удерживая его, пока тот снова и снова хватал воздух ртом, хрипел, срывался на короткие стоны. Каждый звук принадлежал теперь только Рери. — Твой рот — моё оружие, — сказал он тихо, но с такой силой, что слова обожгли кожу. — И твой голос тоже мой. Кирилл зажмурился, будто хотел отгородиться от происходящего, но тело отзывалось дрожью. Слёзы выступили на глазах — от боли, от нехватки воздуха, от злости на себя. Рери отпустил волосы, но только для того, чтобы снова поднять его голову, заставив смотреть прямо в свои малиновые глаза. — Посмотри на себя, — произнёс он, склонившись так близко, что их лбы почти соприкоснулись. — Ты думаешь, можешь меня отрицать? Но каждый раз ты возвращаешься ко мне. Даже если ненавидишь это. Кирилл тяжело дышал, горло болело от давления, губы были в крови. Но в его взгляде по-прежнему тлел вызов. — Ненависть — не покорность. Рери ухмыльнулся и, не дав ему выдохнуть до конца, снова толкнул в стену. — Ты ошибаешься, Кирилл. — Его голос звучал почти ласково. — В твоём случае — это одно и то же. Рери резко притянул его ближе. Кирилл не успел ни вдохнуть, ни отстраниться — их губы столкнулись в поцелуе, который не имел ничего общего с нежностью. Это было вторжение, захват, лишение права дышать. Клыки царапнули губу, и кровь мгновенно смешалась со вкусом металла и соли. Рери не давал выдохнуть, крал каждый звук, каждый обрывок дыхания, будто хотел доказать: даже это ему принадлежит. Кирилл упирался ладонями в грудь, пытался оттолкнуть, но его тело предательски отзывалось жаром. Он отвечал — не из желания, а из злости. Их поцелуй был больше похож на драку, на схватку, где вместо ударов были укусы и рывки. Рери прервал его только затем, чтобы прошептать, скользнув губами по уху: — Видишь? Даже твои губы слушаются меня. Кирилл усмехнулся, кровь блеснула на зубах. — Не путай привычку с покорностью. Ответ лишь вызвал в нём новый порыв. Рери снова вжал его в землю, ладонью фиксируя горло. Другой рукой он резко дёрнул за плащ Кирилла — ткань треснула, разошлась, обнажая плечо. — Что ты творишь?! — прохрипел Кирилл, но тут же зашипел от боли: клыки впились в свежую кожу, оставив кровавый след. — Убираю лишнее, — ответил Рери хрипло. — Мне нужен только ты. Он потянул сильнее, грубо разрывая одежду дальше. Швы не выдерживали, ткань рвалась под руками. Кирилл дёрнулся, но его запястья уже были прижаты к земле, лишённые свободы. Холод ночи обжигал тело, открытые участки кожи покрылись мурашками, но горячее дыхание Рери тут же прожигало их. — Ты… издеваешься… — Кирилл пытался говорить, но слова сбивались. — Нет, — Рери снова склонился к нему и забрал губы в поцелуе — жёстком, полном крови и власти. — Я забираю то, что моё. Когда он отстранился, одежда Кирилла уже висела лохмотьями. Тело было открыто для укусов, для царапин, для печатей, которые Рери оставлял на нём без колебаний. Каждое движение было меткой собственности, каждый укус — клеймом. Кирилл зашипел, выгнулся, но сопротивление быстро перешло в прерывистое дыхание. Он понимал — его лишают права скрываться, его раздевают не ради удобства, а ради унижения. Рери вдавил его глубже в землю, прижимая бёдрами, и начал двигаться резко, грубо, без пауз. Камни впивались в спину Кирилла, дыхание вырывалось рывками, но он не мог ни вырваться, ни оттолкнуть. — Ты думаешь, я оставлю тебя целым? — прошептал Рери у самого уха, вновь сомкнув пальцы на его горле. — Нет. Я оставлю тебя своим. Каждый толчок был тяжёлым, как удар, каждая секунда — испытанием. Земля под ними будто стонала, а фонарь рядом бился в такт, отражая ритм. Кирилл стиснул зубы, пытаясь удержать остатки гордости. Но тело отзывалось, дыхание срывалось на стоны, которые он не мог сдержать. — Ты… не возьмёшь меня полностью, — прохрипел он сквозь хрип. Рери впился зубами в шею, так глубоко, что кровь потекла по ключице. — Уже взял, — прорычал он. — И ещё возьму. Движения стали быстрее, грубее, будто он хотел вбить в память Кирилла каждое мгновение. Воздуха не хватало, мир сужался до хриплого дыхания, боли и жара. Поцелуи превращались в укусы, следы множились по груди и шее. Кирилл уже не пытался скрыть звуки — каждый стон становился признанием, которое он ненавидел и жаждал одновременно. Наконец Рери остановился, удерживая его, пока дыхание Кирилла рвалось на прерывистые вдохи. Он склонился ближе, прижался губами к уху и произнёс: — Ты носишь моё сердце в фонаре. Но твоё дыхание, твои стоны и твоё тело — тоже мои. Кирилл тяжело сглотнул, глаза блестели от слёз, усталости и злости. Усмешка всё же прорезала губы. — Чёрт… ты всегда добиваешься своего. Рери ещё раз впился в его губы жёстким поцелуем — властным, горьким, с привкусом крови. Затем поднялся и отступил в тень, растворяясь в пульсе фонаря. Кирилл остался лежать на холодной земле, обессиленный, с разорванной одеждой и метками по всему телу. Фонарь мерцал рядом, сердце внутри него билось размеренно, будто ничего не произошло. Кирилл провёл пальцами по шее, нащупал свежие укусы и засосы, горько усмехнулся и выдохнул: — Сколько бы раз ты ни возвращался… я всё равно не смогу тебе сопротивляться.